Аркан

В старой квартире над лавкой мясника Они лежат, переплетенные друг с другом В его рту есть черная дыра Которая медленно пожирает их обоих Сокджин весь усеян дырами и испускает свет из каждой Красивый и преходящий так же, как преходящи миллион лет Я всегда хотел только тебя Все стихи, картины и музыка мира Все они могут сгореть И не будут такими же яркими и важными, как ты Их плоть становится слишком горячей и тает Их кости сияют красным и черным, будто угли в камине Огонь гаснет И он кричит Но никто не слышит этого ◆ ◇ ◆

Намджун смотрит в спину Чонгука, который уходит в противоположную сторону, чтобы позвать Тэхена и Хосока, после чего сам направляется к их с Сокджином шатру. По пути он достает свой блокнот, пишет сообщение, пока не передумал, и сжимает его так сильно, что страницы хрустят. Когда он ступает внутрь, мерцающие повсюду свечи и играющая пластинка бросают его в пот. Он размышляет, не в курсе ли Сокджин их заговора, потому что эту пластинку он не ставил с той ночи, когда к цирку присоединился Чимин. Сокджин сидит за своим рабочим столом с одной из кукол, крохотной и металлической, в окружении разбросанных повсюду гравировальных инструментов. — Где ты был, мой питомец? — Сокджин не поднимает глаз, когда говорит, продолжая царапать оловянное тельце. Намджун никогда глубоко не интересовался, в какие маленькие игры играет Сокджин: эти крохотные вещицы вынуждали его беспрерывно помнить о своей безголосой ситуации, как будто он и так не осознавал это постоянно. Намджун лишь поднимает свой блокнот и ждет. Некоторое время Сокджин напевает себе под нос, судя по всему, заканчивая то, над чем работает. — Ты знал, — спрашивает он, сметая стружку со стола, — что у Юнги есть татуировка на задней стороне бедра? — Сокджин поднимает куклу, и Намджун может разглядеть свежую гравировку на ее ноге, на задней стороне левого бедра. С этого расстояния тяжело различить, что это такое — похоже на гигантский крест. — О? — Наконец Сокджин замечает просьбу Намджуна. — Могу я его увидеть? — Ну, дорогой. Думаю, я смогу подарить тебе целых две встречи, если после ты согласишься испробовать на себе мою новую игрушку. Намджун давным-давно перестал дрожать при упоминании игрушек Сокджина. Что он развил в себе, так это нездоровое любопытство узнать, чем Сокджин превзойдет себя в следующий раз. Поэтому он кивает в знак согласия, и уголки губ Сокджина скользят вверх в озорной ухмылке. Намджун идет к кровати, и Сокджин, выключив граммофон, подходит туда же. Они садятся лицом друг к другу, скрестив ноги. Минута, когда демон позволяет своему контролю ослабнуть, всегда очевидна, потому что в мрачных глубинах глаз его любовника появляется теплое сияние, которое так высоко ценил Намджун. Из Сокджина всегда брызжут слезы, из глаз реального Сокджина, и он улыбается почти так же, как делал и до того, как все кануло в преисподнюю. Он улыбается, и эта улыбка не пугающая, жестокая или соблазнительная — она благодарная, добрая и теплая. — Джуни. — Всего лишь одно это слово, которым единственная любовь зовет его, каждый раз жалит Намджуну глаза. — Как много прошло времени на этот раз? Когда Намджун получает возможность побыть со своим настоящим Сокджином, он не любит отворачиваться от его лица, но вынужден потратить секунду, чтобы бегло написать ответ. — Шесть месяцев. — Это особый случай? Намджун небрежно выводит другое короткое послание. — Просто хотел увидеть тебя. Сокджин берет его блокнот и кладет на прикроватный столик, после чего обнимает Намджуна руками, и они лежат на кровати вдвоем. Сокджин поет, как всегда и делает — как всегда и делал — и пропускает сквозь пальцы волосы Намджуна. Около часа Намджун цепляется за это купленное тело, которое никогда не перестанет любить, и плачет из-за всех ошибок, которые совершил, и из-за всех жизней, которые перевернулись в результате его жадности. Он плачет, пока Сокджин не зацеловывает его слезы. Намджун закрывает глаза, но может чувствовать, что рядом с ним все еще его Сокджин, тот, который не открывает рот Намджуна насильно и прикасается нежно. Эти счастливые звуки, которые издает его Сокджин, но никогда — демон. Они целуются и крутятся среди одеял и подушек. Он прижимает свои пальцы к чувствительному месту под тазовой костью Сокджина, и звучание его смеха заставляет все мертвые частички в Намджуне снова вернуться к жизни. То, как Сокджин неспешно раздевает его, целуя каждый его шрам, старый или новый, почти невыносимо, и щеки и грудь Намджуна полыхают жаром, когда они оба наконец обнажены, целуются и вместе. Демон любит делать свое возвращение как можно болезненнее и всегда по-разному, поэтому Намджун никогда не знает, когда его любовь будет поглощена снова. Иногда это происходит даже прежде, чем они успевают поцеловаться, иногда посередине занятия любовью, а иногда — целый день спустя, и они получают шанс гулять вместе под солнечными лучами, держа друг друга за руки. Этот раз кажется самым безжалостным из всех, может быть, потому что Намджун знает, что он последний. Намджун так близко, так близко, и может чувствовать, что Сокджин тоже, и он уже думает, что получит один последний шанс увидеть, как его единственная любовь теряется в эйфории, но тогда это случается. Ужасный смех булькает в груди Сокджина, его голова склоняется, чтобы посмотреть вниз на Намджуна, и темнота глаз, и злорадство улыбки — все это черное. Намджун закрывает глаза и давится своим последним угасающим обрывком удовольствия.

◆ ◇ ◆

— То есть мы должны нарисовать эту звезду на дне клетки, и когда он окажется внутри, то застрянет там? — Да. — На сколько? — Я не знаю. — В каком смысле ты не знаешь? Что если он выберется до того, как… — Чонгук обрывает себя на полуслове, и никто ничего не говорит, но Чимин знает, что все они мысленно закончили предложение. Что если он выберется до того, как Намджун умрет и превратится в прах. — Нет каких-то конкретных временных рамок, здесь просто сказано «временная камера». — И там нет ничего о том, как быстро она исчезнет, или о том, можно ли ее продлить? — Ты думаешь, что я пытаюсь все усложнить? — Просто даже пробовать это рискованно, и если мы… Если мы доведем это до конца, но что-нибудь пойдет не так… Если они доведут это до конца, и что-нибудь пойдет не так, Намджун будет мертв, а Сокджин — очень зол. Чимин никогда не видел Сокджина злым, и определенно не испытывает желания таковым его увидеть. — Это тупой план. Все то время, что они объясняли задумку, Хосок сидел на столе, согнувшись под углом и скрестив руки на груди. Находящийся позади него Тэхен оставался тихим и неподвижным, а его капюшон был так далеко надвинут на голову, что даже маска под ним была неразличима. — Он не тупой. Он… Он отвратительный. Он невыносимый. — …он — все, что у нас есть, — заканчивает Чимин вместо Юнги. — Почему бы нам просто не условиться никогда больше не заключать сделок с этим психопатом и просто оставить все, как есть? — От слов Хосока Тэхен немного дергается. Недовольно надутые губы Хосока напоминают Чимину о школьном учителе, читающем лекции детям. Внезапная ярость жжет его глаза, и он уже готов накричать на Хосока, когда вместо него говорит Юнги. — Потому что даже так он не остановится, и ты знаешь об этом. Неважно, ты это, я или какой-нибудь новый балбес из следующего города — он будет продолжать играть с людьми, будто бы они игрушки, и это должно прекратиться. Мы должны остановить его. Судя по всему, сказанное затыкает Хосока и позволяет Юнги продолжить посвящение в план. — Поэтому нам нужно пометить клетку там, где Сокджин не сможет увидеть, например, на крыше. — Но как мы заманим его в клетку? — В отличие от Хосока, Чимин говорит со значительно меньшей долей наглости, когда перебивает Юнги. Очевидно, что Юнги не подумал об этом, и его плечи немного опускаются. — Я могу сделать это. Чимин и Юнги оба поворачиваются к Чонгуку, глядя на него с явным изумлением. — Как ты собираешься затащить его в клетку посреди ночи? — с нескрываемым скептицизмом спрашивает Юнги. Никогда прежде Чимин не видел, чтобы Чонгук чувствовал себя так неуютно. Тот скребет заднюю сторону шеи и закусывает губу, выглядя из-за этого младше, чем обычно. — Я могу сделать это, доверьтесь мне. Юнги смеется и отворачивается, холодно отбрасывая это предложение. Чонгук ощетинивается. — Я затащу этого извращенного мудака в клетку с помощью того, что он любит больше всего. — Чонгук практически рычит, и это застает всех врасплох. Юнги пропускает эти слова через себя, и их смысл, будто клыки, впивается в его кожу. Его лицо слегка бледнеет, и Чимин точно знает, куда именно заводит Юнги его мозг. В следующем за этим молчании каждый неловко ерзает, и стоит Чимину подумать, что обстановка не сможет стать более напряженной, Чонгук пробует разрядить воздух худшим из способов. — Это не самое ужасное из всего, что мы собираемся сделать той ночью. Чимин знает, что он не имеет в виду ничего плохого, он пытается сказать, что готов пойти даже на подобное, если Намджун отдает свою жизнь; однако выбор фразы и напоминание само по себе лишь усиливают всеобщее горе и тревогу. Они сидят в тишине, и Чимин думает, что можно просто остаться вот так и окаменеть. Ни он, ни Чонгук, ни Юнги или Хосок не ожидают, что Тэхен первым нарушит молчание. — Мы действительно собираемся сделать это? Все они, за исключением Тэхена, остающегося в тени своего капюшона, обмениваются через стол взглядами, и в каждом из них поселяется медленно подползающее осознание. — Да, — отвечает Чимин. — Да, мы собираемся сделать это. И один за другим они все кивают в знак согласия. Тэхен и Хосок уходят вместе, условившись встретиться в лесу после ночного представления. Чимин уже готов предложить, чтобы он и Чонгук покинули Юнги и попытались известить Намджуна о выбранном плане, однако Чонгук задает Юнги вопрос. — Так… ты читал заклинание, с которым Намджун вызвал его сюда? — Нет, зачем? — Не знаю, я просто подумал, не связано ли это с тем, что случилось с его языком. — Нет. — Судя по тону, Юнги явно ставит точку в этой дискуссии, однако Чонгук продолжает. — В каком смысле? Откуда ты знаешь? — Это не твое дело. — Это из-за меня, — мягко говорит Чимин. — Неправда… — Юнги пробует поспорить, но Чимин не дает ему договорить. — Когда цирк приехал в мой город, и когда я вернулся сюда один в поисках работы, Намджун пытался предупредить меня, но Сокджин поймал его. В любом случае, было уже слишком поздно, и к тому времени, как Намджун встретил меня, я уже подписал контракт. Но Сокджин услышал, как он рассказывает мне всякое, тайны цирка и то, каков Сокджин на самом деле. Он подошел к нам, пританцовывая и с такой же яркой улыбкой на лице, как и обычно, и сказал Намджуну подождать его в своем шатре. Потом он пытался успокоить меня и сказал, что Намджун был немного «выведен из равновесия». Я поверил ему, пока не встретил Намджуна в следующий раз. Думаю, прошел почти месяц, мы обосновывались в новом городе, и я нервничал, что он попробует схватить меня и наговорить все те вещи снова, но затем я увидел, как он общается с кем-то при помощи блокнота. Я подумал, что, может быть, он потерял голос или еще что. Но вместо того чтобы спросить его самого, я спросил кого-то другого, и мне сказали, что произошел ужасный случай и как возможно то, что я ничего об этом не слышал. Мне сказали, что он пытался выполнить какой-то трюк и что-то пошло не так, но я знал: это было неправдой. — Ты был не виноват, Чимин, — снова пробует Юнги. — Я знаю, что не виноват, но это произошло из-за меня. — Нет, это произошло из-за того, что Сокджин тащится от подобного, — решает Чонгук. Затем он адресует Юнги еще один вопрос. — А ты не думаешь, что было бы неплохо прочитать это заклинание вызова или как оно там называется? — Нет. — Что если есть другой способ избавиться от него? — Тогда Намджун сказал бы об этом. Мы завершим тот план, который у нас есть, и когда Сокджин будет гореть, я собираюсь зашвырнуть эту книгу в огонь, и мы наконец станем свободными. — Юнги поднимается и немного кренится — возможно, следствие почти непрерывного распития на протяжении всей ночи. Ничего больше не сказав, он нетвердо бредет в заднюю часть своего шатра, оставляя Чонгука и Чимина предоставленными самим себе. — Ты и вправду собираешься заманить его в клетку таким способом? — Чимин поигрывает с воротом своей рубахи, пока бубнит этот вопрос. Чонгук по-настоящему не знает, что ответить. Через мгновение Чимин поднимает взгляд на Чонгука, и его губы такие розовые, как если бы он кусал их, а глаза чуть налиты кровью, будто от усталости. — Ты же просто пошутил, да? — Нет, Чимин. Я не шутил. Чимин отворачивается и пытается не думать об этом. Чонгук размышляет, чувствует ли старший отвращение, волнуется или просто не в состоянии слишком долго смотреть на Чонгука после всего того, что случилось. — Я пойду и немного посплю. — Чимин поднимается, но вместо того, чтобы направиться к выходу из шатра Юнги, он идет в его заднюю часть, и это бьет Чонгука, словно раскаленный добела железный прут, с лязгом опустившийся на его грудную клетку.

◆ ◇ ◆

Чонгук прячется в тени и идет за Сокджином по пятам после того, как кончается ночное шоу. С окраины лагеря он следит, как Сокджин шагает через открытое поле к своему шатру и быстро проскальзывает внутрь. Чонгук держит в своих руках книгу и несколько раз глубоко вдыхает, чтобы утихомирить сердце. Он помогал перекатить одну из пустых львиных клеток в лес и смотрел, как Юнги взобрался на нее и нарисовал там пентаграмму, которая превратит клетку в ловушку для порождения преисподней. У Чонгука есть общая идея того, что нужно сказать и как нужно подыграть, чтобы заманить Сокджина в лес, а также несколько запасных планов на случай, если Сокджин решит спутать ему карты. Однако он по-прежнему нервничает так, как никогда раньше. Ночь, в которую Сокджин дал ему книгу, оставила в Чонгуке прожорливую затяжную ненависть к себе, смешанную с основательной долей сожаления. Мысль о повторении этого делает его кожу липкой, но он знает, что лучшая приманка для этого монстра — использовать против него то, чем он наслаждается больше всего. Чонгук закрывает глаза, напоминает себе о своих целях и размеренно шагает вперед. Внутри шатра его встречает знакомый вид, и дежавю эхом отзывается в его мозгу. Сокджин стоит рядом с кроватью обнаженной спиной ко входу. Его эстрадные штаны все еще на нем, но то, как они свисают, не оставляет сомнений, что они расстегнуты. Намджун, вместо того чтобы стоять на коленях перед хозяином цирка, распластан по кровати, а каждая его конечность привязана к углу ее каркаса. Его голую грудь пересекает череда тонких красных полос. Прежде чем Чонгук успевает различить больше, Сокджин поворачивается так, чтобы загородить собой Намджуна. — Здравствуй, дорогой, я не ждал тебя. Чонгук усилием воли сохраняет непоколебимость во взгляде, когда встречается с Сокджином глазами. — Я хотел попросить помощи с этими символами. — Он поднимает книгу в качестве подтверждения. — Хммм, у меня были более… привлекательные планы на этот вечер. Может быть, завтра, сладкий. — Сокджин начинает разворачиваться обратно. — Это будет стоить твоего времени. Сказанное заставляет Сокджина остановиться и бросить взгляд на Чонгука. — Оу? — Следуй за мной. Чонгук беспокоится, что был недостаточно убедителен, но разворачивается и покидает шатер. Он чувствует смесь облегчения и тревоги, когда слышит, как Сокджин идет за ним через деревья, и его колени слабеют. Когда они выходят на опушку, и в поле зрения появляется клетка, он роняет книгу вниз, пытаясь замаскировать свое волнение. Часть его уверена, что Сокджин видит все насквозь. Рисковать, чтобы притащить клетку в лес, довольно-таки странно, и Сокджин, несомненно, размышляет о том, почему Чонгук сделал подобное ради короткого урока и секса в качестве вознаграждения. Вместо того, чтобы моментально насторожиться, Сокджин издает возглас любопытства и берет Чонгука за плечи, начиная нежно их массировать. — Что это? — Я подумал, что мог бы поставить для тебя небольшое шоу, прежде чем мы… — Чонгук позволяет предложению сойти на нет, разворачиваясь к Сокджину лицом. Он надеется, что остальные пока не прибыли, когда Сокджин приближается и открывает рот Чонгука своим грубым языком. Он верит, что не окажется внутри сам, но прежде чем успевает среагировать, оказывается прижатым к прутьям клетки, а Сокджин оттягивает зубами его нижнюю губу. — Мне нравится представлять тебя в клетке, — мурлычет Сокджин. Чонгук хватает его за горло и отталкивает на достаточное расстояние, чтобы заглянуть в глаза. — В клетке будешь ты.

◆ ◇ ◆

Закрыв глаза, Чимин быстро развязывает путы, держащие конечности Намджуна широко расставленными. Юнги хватает какую-то тряпку и смывает капли крови с тонких царапин, покрывающих весь его живот. Пока Чимин развязывает левую руку Намджуна, он замечает маленькую серебряную вертушку на палочке и пытается удержать рвоту. Когда он впервые увидел то, в каком состоянии был Намджун, то решил, что Сокджину стало все известно; однако, заглянув в ящик прикроватного столика и увидев массу острых блестящих инструментов, теперь Чимин старается не слишком раздумывать о том, что подобное, должно быть, рутина для Намджуна. Если считать давние шрамы за показатель, эта ночь, по-видимому, была легкой, потому что некоторые порезы гораздо толще и рельефнее, нежели свежие. Освободившись, Намджун заканчивает приводить себя в порядок сам и накидывает одежду. Прежде чем они направляются на выход, Чимин чуть было не спрашивает, готов ли Намджун; однако спрашивать кого-либо о готовности к смерти более, чем глупо, поэтому он придерживает язык. Пока они идут позади Юнги по едва видимой тропинке меж деревьев, Чимин держит Намджуна за руку, и даже когда последний сжимает ее достаточно сильно, чтобы можно было сломать, Чимин не жалуется.

◆ ◇ ◆

 — В клетке будешь ты. Чонгук ожидал сопротивления, подозрения или возмущения, но Содкжин выглядит лишь немного удивленным и очень, очень заинтригованным. — Я? — переспрашивает он. — Я хочу, чтобы ты мог двигаться, но был… лишен свободы. — Чонгук старается поддерживать голодный тон, и это оказывается для него легче, чем бы ему хотелось. Сокджин не произносит больше ничего. Он целует Чонгука снова, глубоко и крепко, затем отступает назад и обходит клетку. Когда он тянется к дверце, сердце Чонгука запинается, но Сокджин забирается прямо внутрь и закрывает ее за собой. От него не исходит ни одного резкого движения, никакого магического поля, даже дрожи. Сокджин не запирает замок, и Чонгук задумывается, действительно ли тот пойман сейчас, обнаруживая в себе надежду на то, что кто-нибудь из остальных подойдет и защелкнет замок в качестве поддержки. Сокджин подходит прямо к прутьям и ухмыляется, несомненно, ожидая начала представления. Страх и недостаток уверенности примораживают Чонгука к месту. — Ты ждешь инструкций, маленький принц? На секунду Чонгук задерживает дыхание и отчаянно желает, чтобы кто-нибудь вышел из-за деревьев и сказал, что ему не нужно продолжать, но до его ушей не доносится даже тишайшего шелеста листьев, поэтому в следующий момент он берет себя в руки и отступает от прутьев назад. Это неловко, особенно в отсутствие любых звуков, которые заглушили бы его собственное бухающее сердце, но Чонгук поднимает взгляд на Сокджина в клетке и начинает раздевать себя. Сокджин, видимо, не имеет ничего против, следя глазами за тем, как дрожащие пальцы Чонгука спускаются по ряду пуговиц. Отметки зубов и красные синяки на его торсе все еще остались с прошлой ночи, и он знает, что Сокджин испытывает извращенное удовольствие, видя их снова. Кто-то проводит по его спине ногтем, и следующий за этим тихий вздох говорит ему, что сзади стоит Чимин. Щелчок висячего замка звучит одновременно с тем, как взгляд Сокджина фокусируется на группе позади Чонгука. Тогда его глаза медленно перемещаются на дверцу, от замка которой пятится Тэхен. Наконец Сокджин снова смотрит на Чонгука, набросившего рубаху обратно на свои плечи и сжавшего ее рукой. — Не думал, что будут зрители. — Низкий рокот голоса Сокджина прошит таким количеством тихой агрессии, что Чонгука передергивает. Сокджин отодвигается от прутьев, и Чонгук дергается в сторону, ожидая боли, смерти или чего угодно из того, что должно случиться. Тень, отбрасываемая клеткой, полностью скрывает лицо Сокджина, но его глаза ярко блестят, как будто освещаются огоньком, хотя вокруг нет ни одного источника света помимо луны, сияющей сквозь деревья. Хозяин цирка опускается вниз, скрещивает ноги, подпирает подбородок руками и начинает напевать что-то мелодичное и мечтательное. Хосок и Тэхен оставляют широкое пространство между собой и клеткой, останавливаясь вместе с другими на краю опушки. Никто не говорит и, судя по всему, никто не знает, что делать. Тэхен вынимает из одного из своих безразмерных карманов гигантский нож и протягивает его в пустоту в качестве безмолвного предложения. Намджун сохраняет тугую хватку на руке Чимина, когда идет вперед и забирает нож у Тэхена. Затем он отпускает Чимина и разворачивается к нему лицом, протягивая кинжал ручкой вперед. Чимин позволяет своему взгляду упасть на тонкий металл, сияющий в лунном свете. Его глаза расширяются. — Нет… — мягко и жалобно говорит он, прежде чем снова посмотреть Намджуну в лицо. Он не уверен до конца, но чувствует, будто Намджун говорит, что это должен быть Чимин. Что никто другой не в силах сделать это. Чимин думал, что этим кто-то будет Юнги, и не понимает, почему на замену Намджун выбрал его; но если это то, чего хочет Намджун, Чимин попробует. Они опускаются на колени лицом друг к другу вместе с ножом, балансирующим между ними. Кончик лезвия находится на расстоянии волоса от груди Намджуна, наклоненный точно под таким углом, какому учил Юнги, чтобы вонзить его, минуя грудную клетку, прямо в чужое сердце. Руки Чимина трясутся, и он отводит нож немного назад, чтобы избежать соприкосновения с кожей. Внутренности словно закручиваются и искривляются внутри, и его бросает в пот, несмотря на прохладный ночной воздух. Чимин смотрит, как поднимается и опускается грудь Намджуна; тот дышит глубоко, а его глаза крепко зажмурены. Его руки на локтях Чимина похожи на тиски, твердые и болезненные. Позади них, отвернувшись, на корточках сидит Юнги, пока Чонгук стоит в полный рост, скользя глазами между Сокджином в клетке и надвигающимся жертвоприношением. Тэхен и Хосок кроются между деревьев, и Чимин не уверен, который из них плачет, однако хлюпанье носом становится слишком тяжело выносить. Под черепом Чимина вздымается лавина слов, но ни одно из них не кажется правильным или способным помочь. Он хочет извиниться, он хочет сказать Намджуну, что все те ошибки, которые тот сделал, или думает, что сделал, будут прощены; он хочет сказать ему, что все будет хорошо. Но Чимин собирается воткнуть в тело Намджуна кусок металла, а затем сжечь его труп, и осознание этого делает любое слово бесполезным. Однако он все равно пытается. — Намджун, я… Внезапный вопль из клетки Сокджина пугает Чимина так сильно, что он теряет баланс и чуть было не опрокидывается на землю. Глаза Намджуна распахиваются, и он поворачивает голову, чтобы взглянуть на Сокджина. Чимин смотрит тоже. Сокджин бросился на прутья, и сейчас тянется через них с дорожками слез, стекающих по его лицу. — Пожалуйста, — выкрикивает он, — пожалуйста, не делайте этого с ним! Это не его вина, пожалуйста. Что бы вы ни делали, пожалуйста, он хотел лишь спасти меня! Намджун… Мой Джуни, что же ты делаешь? Все, даже Юнги, выглядят ошарашенно. Чимин не уверен, виновата ли в этом абсурдность ситуации, но ощущение, что Сокджин, которого все они знают и ненавидят, не тот человек, который сейчас в клетке, бьет неотвратимо. Вся его манера вести себя изменилась так радикально, что в глазах Чимина даже его лицо выглядит немного по-другому. Впрочем, он не мог сказать, в чем именно заключается разница. Из фигуры, внимавшей к Намджуну, хлещут и честность, и отчаяние, и нескрываемое отсутствие злобы. Оглянувшись вокруг, Чимин замечает, что все так же заморожены и сбиты с толку таким поворотом событий, как и он сам. Все, за исключением Намджуна, который на четвереньках подползает к клетке, обхватывает лицо Сокджина своими грязными ладонями и целует его через прутья. Рука Сокджина сгребает рубаху Намджуна так, что белеют костяшки, и все его тело сотрясается, когда он отвечает на поцелуй. Чонгук и Юнги оба двигаются вперед, напряженные и настороженные, как если бы готовились к какой-то неминуемой и непредсказуемой перемене. — Намджун…? — Юнги звучит опасливо. Все ждут. Намджун обрушивается вниз, но не отпускает Сокджина, который заговаривает снова. Даже его голос звучит так по-другому, что это с трудом укладывается в головах остальных. — Пожалуйста, вы не можете сделать этого. — Он с беспримерной нежностью баюкает голову Намджуна и смотрит прямо на Чимина, который роняет нож в грязь. — Что вы собираетесь сделать с ним? Чимин думает, что то, что он собирался сделать, было совершенно очевидно, особенно тому, перед кем все это непосредственно развертывалось. Однако вопрос все равно бросает его в дрожь. — Намджун, в чем дело? — Юнги медленно приближается к клетке, пока Чонгук заходит за Чимина и тихо подбирает нож. Единственным, кто замечает это, становится Юнги, который оглядывается на остальных в поисках какой-нибудь подсказки о том, что делать дальше. Он бросает взгляд на нож в руке Чонгука и кивает почти незаметно, после чего продолжает осторожно идти вперед. Не отпуская Сокджина, Намджун поворачивает голову к Юнги, показывая свои размазанные по щекам слезы. Очевидно, что он пытается заговорить с Юнги, но не имеет никакого способа объяснить. Сердце Юнги разрывается, когда он видит своего друга таким, и он желает понять, но не может, зная о том, что должен сделать. — Я не знаю, какой фокус он проворачивает, Намджун, но это все неправда. Неважно, во что он заставил тебя поверить, это все неправда. Наконец Юнги оказывается достаточно близко, чтобы получить возможность дотянуться до Намджуна. — Не позволяй им сделать это, Джуни, — шепчет Сокджин, и Юнги с удивлением видит слезы и в его глазах тоже. Он не верил, что подобное создание способно плакать, даже притворяться. Намджун снова поворачивает к Сокджину огромные испуганные глаза, и Юнги действует. Прыгнув вперед, он тянет Намджуна за плечи на себя, однако Сокджин должен был быть достаточно силен, чтобы удержать свою хватку, поэтому в итоге Юнги падает назад вместе с Намджуном поверх себя со всей силой, что он приложил, чтобы оттащить Намджуна прочь. Быстро, прежде чем Намджун успевает воспользоваться шансом освободиться и снова подползти к Сокджину, Юнги неловко начинает волочить его назад, скользя почти как змея в попытке удержать Намджуна в своих руках. Позади них на фоне лунного света маячит Чонгук вместе с ножом, зажатым в ладонях. Два пронзительных крика звенят в воздухе, когда Чонгук вонзает нож прямо в сердце Намджуна. Почти мгновенно Юнги оказывается ослеплен потоком крови, хлынувшей из раны в чужом горле. Крикам аккомпанирует стучащий звук, с которым Сокджин, должно быть, расшатывает прутья клетки. Несмотря на вынужденную необходимость закрыть глаза, Юнги знает, что другой крик исходит от Чимина, и желает никогда больше не слышать такого жалобного звука, желает, чтобы Чимин просто прекратил. Тело Намджуна продолжает дергаться на Юнги, но его движения становятся менее управляемыми, сменяясь случайными рывками, судорогами и булькающими звуками. Со своего места Чонгук не мог направить нож под прямым углом, поэтому прицелился в горло, как раз над ключицами. Ощущение от вхождения ножа в открытую шею Намджуна было не таким плавным и легким, как ожидал Чонгук. Он пробует вытащить нож, но это оказывается невозможно. Тогда он просто злобно расшатывает его, и булькающие звуки, издаваемые Намджуном, раздразнивают рвотный рефлекс. Он отпускает рукоятку и крутится, врезаясь прямо в Чимина, который ринулся к Намджуну и Юнги. Чонгук проталкивается мимо него к деревьям и сгибается, но в его животе пусто, поэтому все оказывается без толку. Тэхен застывает на полпути между деревьями и тремя фигурами в центре опушки, пока Хосок оседает на колени. Из-за веса тела Намджуна и его крови, заливающей все лицо, в груди Юнги зарождается паника, и он обнаруживает, что не может дышать. Он вкладывает все силы в толчок, и тело Намджуна наудачу шлепается в грязь, пока Чимин трясущимися руками старается свести края раны вокруг ножа вместе и остановить кровотечение. Юнги бросается назад и вытирает свое лицо в попытке убрать кровь с глаз и рта. Он плюется снова и снова, но резкий железный привкус не покидает его губы и язык. — Твою мать, — выплевывает Юнги. — Иисусе, твою мать, Намджун… Крики и стук из клетки перетягивают взгляд Юнги туда, где Сокджин, стоя на коленях и обернув кулаки вокруг прутьев, трясет их настолько яростно, что Юнги мимоходом думает, не могут ли они просто разойтись. Его лицо становится полностью красным, а глаза прикованы к дергающемуся на земле телу. Все пары глаз обращаются к Намджуну, когда его судороги замедляются, а ужасный булькающий звук становится тише. Чимин и Сокджин прекращают кричать, но крики Чимина дают путь стонам и хныканью, и его руки падают, измазанные в крови. Сокджин резко прерывается, достаточно быстро, чтобы Юнги и Чонгук перевели на него взгляд. Тогда глаза Сокджина вспыхивают, а выражение его лица сменяется отвратительной улыбкой, и он смеется. Этот смех не маниакальный или сумасбродный; он смеется так, будто только что услышал славную шутку, не ожидая, что она окажется смешной. Этот смех немного удивленный и выходит несколькими короткими отрывками. Сокджин перемещается с колен обратно в сидячее положение со скрещенными перед собой ногами, прячась в глубочайших тенях клетки, и в тусклом свете его глаза блестят, будто оникс.

◆ ◇ ◆

Проходят часы, прежде чем тело Намджуна сгорает полностью, и Сокджин проводит все это время в той же самой позе, мурлыча себе под нос ту же самую песню. Все это время Чимин тихо плачет, не позволяя никому утешить его. Юнги следит за огнем, Чонгук следит за клеткой, а Тэхен и Хосок сидят вместе среди деревьев, повернувшись спиной к погребальному костру. К тому времени, как языки пламени угасают, оставив только кучку пепла и несколько замешкавшихся тлеющих угольков, небо становится светлее. Юнги размышляет, чем вызвано серое над ними — поднимающимся дымом или облаками. — Где одеяла? — спрашивает он и тут же немного пугается своего надтреснутого голоса. Тэхен и Хосок поднимаются и уходят в чащу, возвращаясь с охапкой ткани. Никто не желает приближаться к старой клетке больше, чем на длину вытянутой руки, поэтому Юнги и Чонгук используют палки, чтобы просунуть одеяла и тряпки сквозь прутья. Одно одеяло они вытягивают достаточно далеко, чтобы смочь поджечь все с расстояния. В это время Тэхен также притаскивает небольшую канистру бензина и разбрызгивает ее содержимое по ткани. Сокджин не делает ни единого движения, продолжая напевать. Чонгук вытаскивает ту же самую зажигалку, которую использовал до этого дважды, и со щелчком ее открывает. Чимин отходит к деревьям. Тэхен и Хосок следуют за ним. Как и в прошлые разы, огонь занимается быстро, и через минуту вся клетка охватывается пожаром. Краска отслаивается от дерева и превращается в пепел, и только железные прутья кажутся невосприимчивыми к языкам пламени. Тело Сокджина невидимо сквозь огонь, однако слышны его крики. Чонгук вспоминает, как Сокджин притворился испуганным в своем шатре, но в этот раз он уверен, что крики настоящие. Не желая полагаться на удачу, Юнги садится у дерева и принимается смотреть на огонь. Чонгук отыскивает себе место несколькими шагами рядом и ложится на спину, глядя, как поднимается дым. Он не был готов к тому, что запах горящей плоти настолько отвратителен, но после Намджуна этот огонь пахнет не так ужасно. Со временем Чонгук погружается в дрему. В его голове блуждают мысли о том, что может случиться дальше. Случайно он пересекается взглядом с Юнги, который трет татуировку на своей руке. Чонгук не смотрит на клетку, пока трещащие и свистящие звуки не начинают затухать. Когда он садится, реакция наступает моментально. Холодная волна страха, как если бы он прыгнул с обрыва в ледяную воду, окружает его. — Нет. Тогда Юнги поднимает свой взгляд тоже, и сквозь медленно умирающее пламя они видят Сокджина. Он сидит, скрестив ноги, полностью обнаженный, а его прекрасная кожа кое-где покрыта пеплом. Сокджин смотрит прямо на них, улыбаясь, и начинает напевать снова.