Раз, два, три...

      "Первитин. Немцы называют его чудо-лекарством. Рекомендовано для нечеловеческих подвигов... Но будь готов к побочным эффектам: приступы слепоты, диарея, учащённое сердцебиение и резкое снижение моральных принципов".       Аллен проглатывает круглую таблетку, полностью соглашаясь со всем сказанным.       Это и правда чудо. Такой работоспособности у него не было никогда за всю жизнь. Такого подъёма, словно его к небесам вознесли. Слова буквально льются изнутри, а сердце пытается успеть вслед за порхающими над печатной машинкой пальцами, приближаясь к скорости звука.       Тьма иногда настигает, но это даже хорошо. Этих нескольких секунд хватает, чтобы сформировать в голове новую мысль, даже разобрать на составляющие, отсекая всё лишнее. Безжалостно. Зато потом он полностью уверен в написанном, даже не пробегая глазами текст для проверки.       Он настолько увлечён, что на еду времени не остаётся совсем. Да и желания нет. Последние пару дней все естественные желания уступили место одному — неконтролируемому и ненасытному возбуждению.       Когда становится невмоготу, Аллен, не вставая со стула, дрочит сам себе, не переставая придумывать слова, глядя на тёмные клавиши. Набирать в голове. А потом заляпанными пальцами переносить их на бумагу, чтобы не потерять в ворохе мыслей, и ловить странный извращённый кайф от следов своего семени на пластике.       Он старается не принимать первитин при соседе, но, как только тот скрывается за дверью, наступает его время. Их. Аллен обязательно напишет что-то выдающееся, что понравится Лу.       Он еле успевает стряхнуть пепел в чашку из-под кофе и выкинуть окурок, прежде чем тот оставит очередной ожог на голой ноге.       Одежда с каждым разом всё больше мешает, сковывает, прямо как идиотские правила в их институте, в их классической литературе, и Аллен решительно скидывает предмет за предметом, чувствуя, что теперь ещё чуть выше. Ближе к цели.       Возбуждение нарастает снова, машинка дымится под пальцами, и приходится закусить губу до крови, чтобы не застонать в голос. Он инстинктивно ёрзает на стуле, содрогаясь каждый раз, как головка проезжается по деревянной поверхности. Пытается оттянуть неизбежное.       — Ещё совсем чуть-чуть, ну же, — шипит, глядя на заканчивающуюся страницу.       — Уже почти закончил? — слышит знакомый голос над ухом, а в следующий момент его наглым образом двигают на край стула, а спиной Аллен чувствует ворс форменной жилетки Лу.       Осторожно опускает глаза вниз и видит обтянутые светлыми брюками ноги, прижимающиеся к его собственным.       Палец прирастает к клавише, и страница вылетает на пол, а он всё ещё не может сообразить, правда это или ему забыли сказать, что таблетки ещё и вызывают галлюцинации.       — Давай я помогу, — Лу буквально окутывает его, подцепляя со стола чистый лист и заправляя его в печатный механизм.       Щекой едва касаясь его. Слишком близко.       Аллен нагибается под весом Лу и, краснея, чувствует холодный металл бляшки ремня, врезающийся в поясницу.       — Ну же. Я ведь тебе не мешаю? — вкрадчиво шепчет ему на ухо Лу и проводит кончиками пальцев по его рукам, от плеч к кистям, поднимая и направляя к машинке.       Аллен захлёбывается в желании. Сердце с бешеного ритма слишком резко останавливается, заклинивает, и этот последний удар, как пробка, встаёт в глотке, не давая даже вдохнуть.       Больно.       Он никогда не думал, что возбуждение может быть настолько болезненным. Но и чтобы Лу уходил, он тоже не хочет. Переводит взгляд с коричневой упаковки на столе к их рукам и дрожащими пальцами пытается набрать ещё предложение.       Хотя бы предложение.       Буквы в голове никак не хотят собираться в слова, даже когда он усиленно ей трясёт, пытаясь привести себя в чувство.       Почему так?       Думая о Лу всё это время, он выдал уже полсотни страниц, а когда тот живой, рядом, прижимается к нему сзади, даже таблетки не помогают собрать мозги в кучу.       — Ну что там, — Лу нетерпеливо кладёт голову ему на плечо, всматриваясь в совершенно бессвязный текст, а потом опускает взгляд, и Аллен кожей чувствует его улыбку. — Я помогу тебе сосредоточиться.       Подносит ладонь к своему лицу и вылизывает её, словно кот. Поворачивает голову заворожённого Аллена обратно к столу и, нагибаясь ниже, чуть разводит руками его бёдра.       Температура в комнате моментально подскакивает до уровня тропиков, и весь воздух испаряется окончательно, превращаясь в яд.       Тонкие длинные пальцы осторожно обхватывают его ноющий от возбуждения член и сжимают, проходясь по всей длине.       Аллен не выдерживает и громко стонет, откидывая голову на плечо Лу. Но тот легко его отталкивает, подушечками пальцев лаская чувствительную головку. До чёрного ничто перед глазами.       — Продолжай, — приказывает, зажимая почти до боли, не давая ему толкаться в тёплую руку.       И Аллен, чуть не плача, подчиняется. Сосредотачивается на пульсирующем удовольствии, расходящемся по телу от тех мест, где его касаются руки Лу, и слова зарницами вспыхивают в сознании.       Чувствует его улыбку на своей шее. Его влажный язык, обводящий каждый хрящик ушной раковины.       Это подстёгивает. Заставляет писать ещё быстрее. Чем быстрее, тем больше он получает от Лу. На третьем абзаце тот уже обеими ладонями доводит его до безумия, играясь с поджавшимися яичками, и каждый раз, когда Аллену кажется, что он рассыплется на мелкие куски, зажимает член у основания, не давая кончить.       Это как игра. И ему самому интересно, сколько он ещё способен выдержать. Сколько ещё ему готов дать Лу.       Аллен с безумной улыбкой подставляется под его движения, а когда становится слишком болезненно приятно, чтобы просто вытерпеть, — выгибается, пытаясь убежать от его умелых рук хоть на дюйм, и... задыхается.       Судорожно сглатывает, ощущая, что Лу тоже возбуждён. Как он возбуждён. Аллену хочется кричать. Он чуть не кончает от одного только осознания, что Лу его хочет.       Тянется дрожащими руками к ремню на его брюках, отчаянно желая ласкать его тоже.       Моральные принципы Аллена пали настолько низко, что он совсем не против, если Лу трахнет его прямо здесь и сейчас. Ему даже интересно, сможет ли он продолжать печатать, пока друг будет вбиваться в его разгорячённое тело.       — Лу... — придушенно зовёт, забираясь пальцами под резинку хлопковых трусов, и хрипло стонет, наконец его касаясь.       — Я позволю... но только если ты сможешь продолжить писать, — Лу возвращает одну его руку на машинку, второй толкаясь в сжатую кольцом ладонь.       Жарко выдыхает в шею, утыкается головкой в его взмокшую поясницу, и Аллен явственно слышит, как в его голове сносит последний предохранитель.       Он двигает рукой в том же ритме, в котором печатает другой, специально выгибается до боли, чтобы быть ещё ближе, наклоняется, почти улёгшись подбородком на столешницу, и хватает ртом воздух, направляя член Лу меж своих бёдер.       Тот шипит и, больно ухватив за растрёпанные волосы, тянет на себя, изо всех сил кусает нежную мочку. Дышит так же сбивчиво. Не пытается смягчить боль, наоборот, старается причинить ещё больше, чуть царапая ногтями обрезанную плоть, натирая своей жилеткой кожу спины до красноты, и в тот момент, как последняя буква появляется на листе, Аллен со вскриком кончает прямо в ладонь Лу, ощущая на ягодицах его горячую сперму.       — У меня есть ещё с десяток страниц, — произносит хрипло и очень тихо, изо всех сил надеясь на продолжение.       Ему уже кажется, что улыбающийся Лу согласится, хочет даже сказать, что сперму вполне можно использовать как смазку, но слышит, как в двери поворачивается замок, и в тот же момент Лу отстраняется, приводит себя в порядок и, улыбнувшись ещё раз, идёт вынимать ключ с внутренней стороны.