Что, если тебе не понравится?

Джон открыл коробку и принялся перебирать новые поступления — удивительно, в сущности, как часто Леонард Коэн выпускает новые альбомы в своем преклонном возрасте — когда кто-то вдруг поднырнул под руку и чмокнул его в щеку. — Как тебе всегда удается подкрасться так незаметно? — в сотый раз спросил Джон. Плечо Атласа под его рукой было холодным и немного мокрым от растаявшего снега. Нос, которым он ткнулся Джону в ухо, тоже был ледяным. — Я же тебе говорил. В прошлой жизни я был наемным убийцей. — Да что ты говоришь. — Джон закрыл коробку, так и не вытащив из нее ни одного диска. Ничего страшного, подождет до завтра. Разбираться с товаром, когда Атлас вертится рядом, он все равно не смог бы. — А давай в следующей жизни у тебя будет какая-нибудь нормальная работа? Или, может, даже в этой? Атлас хмыкнул, несильно ткнул его локтем в ребра и вывернулся из-под его руки. С любопытством обвел взглядом полутемный, тихий, пустой зал. Пока он смотрел по сторонам, Джон смотрел на него, уже привычно отыскивая на чистой коже новые отметины. За последнюю неделю они почти не расставались. Атлас снова пришел в «Стену» на следующей же день после «Трезубца». Выглядел он при этом ужасно угрюмым и несчастным. Так мог бы выглядеть человек, который принял определенное решение, которое — он точно знает — не доведет его до добра. Джон, который всю ночь ворочался с боку на бок и изводил себя мыслями о том, как он феерически все проебал, при виде него почувствовал, как камень свалился с души. Дышать вдруг стало свободнее и слаще. Недолго думая, он обнял Атласа, и через какое-то время тот обнял его в ответ. С тех пор расставаться больше, чем на пару часов, стало физически больно. Они встречались сразу после того, как Джон заканчивал работать, и не расставались до тех пор, как одному из них не наступало время уходить. Ничего особо интересного они не делали. Бесцельно бродили по городу, иногда заглядывали в кино — Атлас почему-то всегда хотел только на мультики — изредка пили или ели что-нибудь в «Трезубце». А порою и вовсе не оставляли «Стену»: оставались сидеть там до самого закрытия, оккупировав стереосистему, и слушали музыку. Время летело, словно болт, пущенный из туго взведенного арбалета. Джон подозревал, что если бы они, к примеру, несколько часов сидели бок о бок и молча пялились в стену, ему все равно было бы офигенно хорошо. Поначалу первым смывался Атлас. Каждый вечер в районе девяти он заявлял, что у него «дела», и ретировался, на прощание улыбнувшись Джону через плечо. Что за «дела», он никогда не уточнял, но догадаться было несложно. Джон из раза в раз чувствовал, что немножко умирает внутри. Но однажды случился вечер, когда Атлас не ушел. Они гуляли до поздней ночи, держась за руки и болтая о всяких глупостях, и расстались только тогда, когда позвонил Робб и спросил, не ебанулся ли Джон пропадать черт знает где заполночь. Вместе они добрели до Винтерфелл-авеню. Окна двух последних этажей в их доме темнели, только в гостиной мерцал голубоватый отсвет телевизора. Джон хотел позвать Атласа внутрь, попить чая — холод на улице стоял собачий — но тот отказался, поцеловал Джона в уголок рта и ушел. А на следующее утро вокруг его левого глаза налился серо-фиолетовый синяк, прекрасно заметный даже сквозь толстый слой косметики. Никогда в жизни Джону так не хотелось кого-нибудь убить. Он с детства чурался агрессии и в школе, в отличие от большинства своих сверстников, всегда старался решать конфликты словами, но на этот раз разговаривать ему не хотелось. Ему хотелось узнать, кто поставил Атласу фингал, и заставить его пожалеть об этом. Однако Атлас в ответ на все его расспросы притворялся глухонемым, и разговорить его не получалось, сколько Джон ни пытался. С тех пор Атлас еще раз или два появлялся с синяками или ссадинами, а однажды, когда Джон слишком крепко обнял его при встрече, зашипел и поспешил отстраниться, держась за ребра. Сегодня у него была разбита губа. Не так, чтоб особо заметно — всего лишь вертикальная поджившая ранка. Такую можно заполучить, когда облизываешь губы на морозе и те потом трескаются. Но Джон подозревал, что это не тот случай. Ничего он не облизывал и ничего у него не трескалось. Кто-то залепил ему пощечину — хлесткую и сильную, такую, что лопнула кожа. А Джон не знал, кто. И поэтому не мог пойти и оторвать ему ноги. — Откуда это? — Он пристально смотрел Атласу в глаза. Тот отвел взгляд и не ответил. — Эй? Кто это сделал? Скажи мне. — В центре города рождественская ярмарка, ты знаешь? — сказал Атлас, обращая ноль внимания на его суровое выражение лица. — Давай пойдем? Я обожаю. Там шатры с гадалками, фигню всякую продают, и аттракционы. Купишь мне корн-дог? — Атлас, я серьезно. — Обычно, когда Джон пытался припереть его к стенке, Атлас сбегал от него на улицу или в какое-нибудь слишком людное для личных разговоров место, так что в качестве превентивной меры он взял его за шнурки от капюшона. — Давай выкладывай. — Слушай, давай не будем об этом, а? — Атлас состроил умоляющее выражение лица. — Давай сегодня просто пойдем гулять. Ярмарка не каждый день бывает. Если захочешь, поговорим завтра. — Ты каждый раз так говоришь. — На этот раз я честно, клянусь. — Атлас улыбнулся ему, стараясь не потревожить раненную губу. Про «на этот раз честно» он тоже говорил каждый раз, и Джон твердо решил, что сегодня во что бы то ни стало вытрясет из него все ответы. Но, наверное, все-таки после ярмарки. Атлас бредил ею уже неделю, словно мальчишка, и меньше всего на свете Джону хотелось портить ему настроение. — Ты же помнишь, что я тебе сказал, правда? — спросил он, как спрашивал всегда, почти каждый день с тех пор, как они познакомились. — Всегда, в любую минуту дня и ночи, ты можешь прийти ко мне. И остаться настолько, насколько захочешь. И если тебе нужна помощь с поиском работы — я тоже помогу. Робб знает много важных людей, он поможет найти тебе место. Или ты можешь помогать в «Стене», ребята тебя любят. Что угодно. Просто… скажи, хорошо? — Спасибо тебе, — ответил Атлас, как отвечал всегда. Он снова улыбнулся, и эта улыбка затронула глаза. — Мне ничего не надо, но спасибо, что сказал. Давай, пошли уже! Попрощавшись с Сэмом и Гренном, Джон надел куртку, захватил из подсобки свой рюкзак, и вместе они вышли из «Стены» и зашагали вниз по улице. Не успели они миновать булочную, как Атлас пожаловался, что ему холодно, и снова поднырнул Джону под руку. Тот обнял его за плечи и с удовольствием позволил прижаться к своему боку. Шагать вот так, словно сиамские близнецы, и делить на двоих одну куртку, было не слишком удобно, зато приятно. Иногда Джону казалось, что Атлас специально одевается слишком легко — чтобы был повод пообниматься. Атлас любил обниматься. Больше, чем какой-либо другой человек, которого Джон знал. Больше, чем дети. Больше, чем голден-ретривер. Он был удивительно тактилен, и как-то само собой сложилось, что они вечно держались за руки, а если сидели, то обязательно прижавшись друг к другу. Атлас целовал его в щеку при встрече, бодал его лбом в висок, прижимался щекой к его плечу… Запрыгивал ему на спину, а Джон подхватывал его под коленки и послушно возил между стеллажами, пока тот, смеясь, не отцеплялся. Наверное, это было странно, ведь они даже не целовались ни разу, да и вообще Джон никак не мог сообразить, нравится ли он Атласу также, как сам Атлас — Джону, или тот просто так дружит. А может, всего лишь таскается с ним от нечего делать? Задумываться об этом не хотелось. Правда, любовь Атласа к обнимашкам активировалась не сразу. В мире Джона объятья и похлопыванья по спине при встрече были нормой… в его же, очевидно, дело обстояло иначе. В первые несколько раз он замирал, будто такой способ дружеского приветствия был чем-то странным и опасным. Потом неловко попробовал обнять Джона в ответ. Должно быть, со стороны это выглядело весьма нелепо, но Джону было все равно. Что-то хрустнуло и надломилось. Что-то плохое. Так хрустит засохший кустарник, когда ему обламывают сухие ветки, чтобы освободить место для новых побегов. Тогда, ощущая, как чужие руки неуверенно сцепляются у него на спине, Джон впервые подумал о том, что фраза «его просто в детстве никто не обнимал» на самом деле вовсе не такая уж и забавная. По пути на ярмарку они завернули на Винтерфелл-авеню за Призраком. Пес относился к Атласу со сдержанной благосклонностью, позволял себя тискать и оттягивать верхнюю губу, чтобы посмотреть клыки, а в особо благодушном настроении мог даже обмахнуть лезущие в пасть пальцы теплым языком. Так — с собачьим поводком в одной руке и с чужим плечом под другой — Джон и дошел до площади, преобразившейся по случаю приближающегося праздника. Всюду стояли прилавки, на которых была выложена всякая всячина, а между ними неторопливо прогуливались целые толпы горожан. Одни рассматривали красивейшие елочные украшения и шары, раскрашенные вручную, другие выбирали разноцветные гирлянды, свечи или упаковочную бумагу для подарков. Торговцы взвешивали и протягивали в протянутые руки бумажные пакеты с сырами, сухофруктами, выпечкой и развесным печеньем. Дети всех возрастов, вооруженные сахарной ватой или хот-догами, носились и путались под ногами. Деревья были украшены огоньками, отчего казалось, будто в их кронах поселились целые колонии фей. У самого входа какой-то мужик в вязаной шапке, из-под которой торчали соломенные волосы, продавал елки. Пахло от них классно — хвоей, смолой и морозом. Они прошлялись по базару до поздней ночи. Атлас то и дело с восторженным визгом бросался на очередной лоток — будь то фенечки, самодельные ловцы снов или косметика. От стенда с лаками космических расцветок его удалось оттащить лишь после того, как он опробовал все тестеры — по одному на каждом пальце. Словно в отместку, Джон надолго застрял рядом с какими-то парнями, что продавали подержанные пластинки. Наконец прилавки кончились, площадь плавно перетекла в прилегающий парк. Тут было не менее людно, однако все-таки просторнее. К шатру гадалки выстроилась очередь, состоящая в основном из хихикающих девиц. Работала расцвеченная огнями карусель. Пахло карамелью, сладкой кукурузой и жженым сахаром. Пройдя еще дальше, они оказались на окраине. Здесь людей почти не было, а те, что были, топтались вокруг высоких бочек, в которых полыхал огонь. Желтые блики играли на лицах, отмеченных неуловимой печатью неблагополучия. — Что это за место? — спросил Джон. — Я тут иногда бываю, — уклончиво ответил Атлас. — Поздороваюсь с парой приятелей, и мы уйдем, хорошо? Джон пожал плечами. Здесь, на задворках праздника, скопились городские отбросы. Он увидел якобы слепого старичка, который побирался рядом с супермаркетом: от черных очков и палочки не осталось и следа, он уверенно бренчал на старенькой гитаре. Кое-кто подпевал, кто-то слушал, то и дело прикладываясь к фляжке. Несколько человек играли в шашки за столом, сооруженном из перевернутого ящика. Миновав их, Атлас приблизился к компании, греющей руки над одной из бочек. Компания состояла из одного парня, рыжей девчонки и существа непонятного пола. Несмотря на холод, лишь усилившейся с наступлением темноты, они были одеты так, что сомнения относительно их профессии не возникли бы даже у наивнейшего из людей. Все трое приветствовали Атласа громкими воплями, как будто он по меньшей мере вернулся из космоса. — Явление Христа народу! — воскликнул парень, заключая его в крепкие объятья. Волосы у него были короткими и блондинистыми, выговор — манерным, а выражение лица — подозрительно хитрым. — Где это ты пропадал? — Известно где, — существо с сиреневыми волосами и без каких-либо гендерных признаков окинуло Джона плотоядным взглядом. — Смотрите, какая прелесть! Это нам? — Хуям! — Атлас проворно хлопнул это по уже протянутой в сторону Джона руке. — Угомонитесь, придурки. — Жа-а-адина. О! Собачка! Призрак предусмотрительно сделал несколько шагов назад. Джону очень захотелось последовать его примеру. — Увяньте, говорю! Это Джон, он мой друг, не надо его доставать. Джон — это Свитс, Роуз и Оливар. Они дебилы. Свитс, Роуз и Оливар оскалились — скорее плотоядно, чем приветственно. Джон не совсем понимал, зачем Атлас пришел сюда да еще и его притащил… Однако с другой стороны — это был первый раз, когда Атлас позволил ему заглянуть в свою жизнь хотя бы чуть-чуть. До этого на все его неловкие вопросы тот лишь передергивал плечом и менял тему. Меж тем молчать и притворяться, будто ничего не происходит, становилось все труднее. Атлас был достоин намного большего, чем работа на панели под крылом местного архисутенера, и с каждым днем уверенность в том, что его нужно срочно спасать, все крепла. — Привет, — сказал Джон. — Я вас всех знаю. В смысле, видел из окошка. Очень приятно. Атлас кинул на него такой взгляд, что стало понятно, что он едва сдерживается, чтоб не прикрыть лицо рукой. Чувствовалось, что ему жутко не по себе, только Джон никак не мог понять, стесняется ли он своих друзей, или наоборот, его, Джона. — Я хотел с кем-нибудь из людей Бейлиша перетереть, — сказал он наконец, помявшись. — Есть здесь кто поблизости? — Сегодня вроде не видно. Даже странно… — Роуз вытянула руки к огню и растопырила пальцы в обрезанных черных перчатках. — А тебе зачем? Дозу хочешь? — Фу, нет. Хочу ему передать, что сваливаю. Все трое его приятелей, видно, поняли, что он имеет в виду, потому что вылупились на Атласа квадратными глазами. Сердце Джона забилось часто-часто. Он понадеялся, что правильно понял эти слова. — Он тебя ни в жизнь не отпустит, — выдохнул Оливар. — А я у него разрешения просить не буду. — Он тебя найдет. Шая в другой штат сбежала, а он ее и там нашел. И вернул бы, или прибил, если бы она не примазалась там к какому-то важному богатею из Кастерли. Атлас поморщился. — Я не собираюсь ни от кого бегать! Просто скажу, что завязываю, и все. Можно подумать, у него желающих мало? По испуганному лицу белобрысого Оливара было понятно, что он считает такой ход мыслей в высшей степени наивным. Возможно, он уже подумывал о том, что именно потянет из гардероба Атласа, когда таинственный Бейлиш прикопает того в лесочке. — Вот и правильно! — сказала Роуз. — Давно пора. Я, может, тоже собираюсь уходить. Мизинец сто лет обещает мне надбавку, говорит, что сделает своей правой рукой в столице… Врет, как всегда! Я уже полгода слушаю эти россказни, и что? Вот она я, толкаюсь с вами в занюханном Блошином Конце! Как и в самом начале! — Да, верно! — Ты чист, а значит, тебе проще, чем многим. Мотай, пока это еще так. Просто уходи, а мы найдем, что сказать этому склизкому хмырю. — Да! Сматывайся! Ты ничего ему не должен, и… Внезапно голос Свитс резко оборвался. Проследив за застывшими в испуге взглядами, Джон обернулся и увидел большой черный джип, остановившийся неподалеку. Он показался ему смутно знакомым. Водитель заглушил двигатель, хлопнула дверца с тонированными стеклом, и уже через минуту напротив них стоял человек, которого Джон видел лишь однажды, но физиономию его запомнил лучше некуда. За месяц, прошедший с их первой встречи, его козлиная бородка никуда не делась, так же, как и мудацкое выражение лица, а седые виски стали еще светлее. Или, может, так казалось в неверном свете костров. В своем приталенном сером костюме Бейлиш смотрелся тут, словно Принц Уэльский на гаражной распродаже. У него даже зажим для галстука имелся — в виде небольшой серебристой птички, вроде пересмешника. Почему-то именно эта пижонская деталь больше всего разозлила Джона. — Уже донесли, — скривив рот, пробормотал Атлас. Роуз солидарно сплюнула на землю. — Добрый вечер, — вежливо поздоровался Бейлиш со всеми присутствующими разом. Потом обратился отдельно к Атласу: — Вот ты где. Я всюду тебя ищу! Ты мне сегодня нужен. — Я не пойду. Бейлиш сочувственно покачал головой, не переставая улыбаться. — Мы, кажется, уже обсуждали это. Вчера, позавчера… Почти каждый вечер на этой неделе. Внезапно Джон почувствовал себя полным придурком. Ну конечно, этот хмырь в ответе за синяки и ссадины Атласа! Почему, во имя богов, он не сообразил раньше? Атлас сбегал и отлынивал от своей чудовищной работы под крылом этого ублюдка, чтобы побыть с ним, а потом платил за это. Злость и щемящая нежность нахлынули одновременно и в равных пропорциях. Правой рукой Джон взял Атласа за руку, а левой схватил Призрака за ошейник. Тот, почувствовав его настроение, уже недовольно ворчал и приподнимал губы. Короткие усы на его морде топорщились, а нос собирался гармошкой. — Я не в том смысле. — Атлас смотрел себе под ноги, но в его голосе не чувствовалось неуверенности или страха. — Я больше вообще не пойду. Я завязываю. — На данный момент это для меня неудобно. — Он сказал, что больше не хочет, — рявкнул Джон, удивляя сам себя. Ворчание Призрака перешло в утробный рык. Мизинец, казалось, лишь сейчас заметил их сцепленные руки. Посмотрел на них некоторое время, потом вздохнул. — Ну что ж. Ты уверен? — Да. — Странно, но Атлас говорил с ним без злости, как со старым приятелем. — Ты помог мне соскочить, и за это я всегда буду тебе благодарен. Но я больше не хочу… этого. — Разве я плохо отношусь к тебе? Разве ты или кто-то из твоих друзей — Мизинец мазнул взглядом по Роуз и Свитс, которые жались друг к другу — испытываете недостаток в средствах? Скажи мне, если я несправедлив. — Нет. — Атлас замялся, словно хотел добавить еще что-то, но передумал. Джон, глядя на его лицо, освещенное отблесками огня, погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони. Атлас казался ему бесстрашным. Мизинец усмехнулся. Его глаза посуровели. — Он всего лишь хочет трахать тебя, как и все. Просто платить не станет. — Иди нахуй, — снова не выдержал Джон. Мизинец его проигнорировал. — Не веришь мне? Думаешь, у тебя-то все будет по-другому? Посмотрим, захочет ли он тебя без твоего смазливого личика. Все, что произошло с этого момента и до тех пор, как Джон потерял сознание, заняло едва ли три минуты. Может, две. А может, и одну с половиной. Кучка бездомных, расположившихся поблизости и до этой секунды вроде как не обращавшая на них никакого внимания, вдруг разом пришла в движение. Повинуясь какому-то знаку от Мизинца, мужчины вскочили на ноги, в мгновение ока скрутили Атласа и потащили к одной из бочек. К той, в которой огонь полыхал ярче всего. — Хрена лысого!! — заорала Роуз и повисла у одного из них на спине, визжа и царапаясь. Мужик скинул ее без особых усилий, но когда обернулся, встретил челюстью апперкот Свитс. Призрак опрокинул второго, а Джон схватил с земли первую попавшуюся доску — в ладони тут же впились десятки глубоких заноз — и с размаху ударил третьего по темечку. Атласу удалось вырваться, но вместо того, чтобы удирать со всех ног, он с воинственным кличем тоже бросился в атаку. — Сваливай отсюда! — крикнул ему Джон прямо перед тем, как кто-то заломил ему левую руку за спину. Призрак ринулся было на обидчика, но другой человек Мизинца, отшвырнув Роуз в сторону, огрел его по спине здоровенным булыжником. Собака громко заскулила и заплакала, а Джон почувствовал, что теперь к бочке тащат его. В живот врезался жестяной обод. Раскаленный — Джон чувствовал его жар даже через куртку и свитер. Он ощутил горячий воздух на лице, увидел вблизи желтое рваное пламя, облизывающее поленья. Кости левой руки едва не трещали. Все приемы, с помощью которых можно вырваться из подобного захвата, разом выветрились из головы. Он слышал, как вопит Атлас и матерится Свитс, слышал звуки продолжающейся борьбы. Кто-то резко вздернул его заломленную руку еще выше. В плече громко хрустнуло, и Джон закричал. А потом кто-то другой сунул его свободную, правую руку прямо в огонь. Ладонь ушла в раскаленные угли, вспыхнул рукав. Невероятная боль оглушила и ослепила, прошила его насквозь, заставляя орать как никогда в жизни. Его попытки вырваться стали звериными, пока в какой-то момент сознание, шокированное происходящим, милостиво не отключилось.