Сладкая месть на твоих губах

Мы просидели в кофейни до глубокой ночи, странно, но за разговорами я и не заметил, как быстро пролетело время. Самому не верится, что такое могло произойти: Моцарт, которого я ненавидел долгие годы, тот самый Моцарт, вызывавший еще несколько месяцев назад жуткое омерзение, теперь оказался мне очень интересен! Трудно передать словами, как я себя чувствовал, наверное, такой каши с эмоциями никогда не было! С некой настороженностью и опаской я радовался тому, что наконец-то смог увидеть Вольфганга, тут же чувствовал, что должен вести себя с ним холоднее, я боялся, что все, что он делает и говорит, - обман, а еще я испытывал жгучие чувство вины, которое, наверное, проще всего было выудить из неразберихи внутри меня. Я винил себя за то, что я был так слеп и эгоистичен, за то, что завидовал, за то, что проклинал, за то, что ненавидел, за то, что портил жизнь. Мне было стыдно, что вместо всего хорошего, что есть в Моцарте: доброты, открытости, верности дружбе, честности и чистоте души, я замечал лишь его талант, который резал мне глаза и уши! Я мог бы радоваться, что миру Бог послал такого гения, как Моцарт, но завидовал, завидовал, тая ужасную обиду, что дар подобный был дан гуляке, пьянице, лентяю, вольнодумцу, а не мне, добившемуся всего трудом неимоверным… мне жутко стыдно. Я не смогу простить себя за это. Я никогда не замечал, какой же прекрасный человек Вольфганг! Его большие, светлые глаза, всегда светятся каким-то неземным огоньком, он, не замечая никого вокруг, способен подмечать то, что для простого глаза не заметно. Моцарт видит чудесное и гениальное в простых вещах, в простых людях… А во мне, интересно, он видит гения? - Антонио Сальери! – Вольфганг вскочил из-за стола и, подойдя ко мне, упал на колени. – Простите мне все то, чем я Вас не устроил! Простите мне мои секреты, простите то, что я такой, какой я есть! - Вольфганг, что Вы делаете? Поднимитесь! – я поторопился поднять мужчину, но он ни в какую не хотел вставать. – На Вас же смотрят люди! - Люди смотрят на меня постоянно! И за это Вы меня простите! – я видел на лице Моцарта раскаяние, будто бы он действительно передо мной сильно провинился. Но разве то его вина, что он родился одареннее? Хотя я, право, раньше так считал… - Антонио, прошу простить меня за все, что я плохого сделал Вам! - О Боже, Моцарт, прекратите! Встаньте же уже с колен! Встаньте! - Пожалуйста, мне это очень важно! Простите же меня… - Прощаю! – выпалил я, только чтобы Вольфганг уже наконец-то поднялся на ноги, ведь все внимание кофейни было сосредоточенно на нас, и даже люди с улицы смотрели через окна. – Вставайте же уже скорее! - Правда? – мужчина засиял и мигом соскочил с колен. Активно жестикулируя, он долго еще говорил мне, как же он счастлив, что я наконец-то простил его и не сержусь. Какой же все-таки странный этот Моцарт. Он говорил о том, что виноват в каких-то делах, о которых я не должен знать, что он не делал мне ничего плохого, но о делах тех все же не расскажет. В общем, было много лепета, и я не уверен, что он хоть на половину касался меня. Затих Вольфганг не скоро, но, когда это случилось, я вздохнул с облегчением, а наша «публика» зааплодировала. Моцарт застыл, как вкопанный, наблюдая за толпой, которая свистела, кричала и громко хлопала в ладоши. Скорее всего, он не думал, что его «небольшой» монолог вызовет такой ажиотаж. Я улыбнулся. И все-таки он очень открытый, даже чересчур, его честность и наивность иногда поражают. А оставаться в кофейне было нельзя, потому что люди не утихали, возбужденные горячими речами, и я, схватив Моцарта за руку, повел его прочь из заведения. - Ну Вы, Вольфганг, учудили, - прошептал я, когда убедился, что следом за нами никто не идет. – И что Вам только в голову взбрело? Ответа не последовало. Я обернулся и посмотрел на Вольфганга, щеки которого горели ярким румянцем, а взгляд был опущен вниз, как будто стараясь избежать моего. - Что с Вами? – спросил я, с интересом разглядывая его. - Ваша рука… - и тут я понял! Все это время, и как я только не заметил, я держал Моцарта за руку! Я почувствовал, как и мои щеки заливает краской. - Простите, - я разжал ладонь, но Моцарт сильно вцепился в нее и потянул на себя. Я оказался в его объятиях. – Вольфганг! - За то, что мы теперь друзья, позвольте мне обнять Вас, - произнес он, и я понял, что мужчина улыбается, потому что речь его была сладкой и довольной. - Подобное нужно до объятий говорить, - хоть я и возмутился, голос мой был спокоен. Мне не было плохо или неуютно, наоборот, я чувствовал, что мне становится теплее и спокойнее. Я тоже обнял Моцарта и похлопал его по спине. Но, как только я закрыл глаза, я представил себе незнакомку, которая так же дерзко обняла меня когда-то. Ощущения очень похожи, от них обоих исходит такой уют, что кажется, будто я сейчас растаю. Возможно, меня просто долго никто не обнимал? Отходить от Вольфганга не хотелось, но дружеские объятия затянулись, и я вынужден был отпрянуть. - Спасибо Вам, Антонио, - Моцарт широко улыбнулся и похлопал меня по плечу. – Ну что ж, до встречи? Надеюсь, она будет скорой! - До встречи, Вольфганг, - я улыбнулся и поклонился на прощание. Моцарт тоже поклонился, как всегда в своем репертуаре. Помахав мне рукой, он развернулся и побежал в сторону своего дома, а я, еще некоторое время понаблюдав за ним, пошел в противоположную сторону, к себе домой. Сегодня Вольфганг Амадей Моцарт предстал для меня в новом свете, и если он простил меня за мое поведение, я постараюсь сам простить себя и начать все с чистого листа.