Вкус летнего дождя

Пока автомобиль несется сквозь нескончаемый поток улиц и домов, которые вызывают в памяти лишь тяжелые спазмы в груди, тону в своих собственных мыслях, стараясь думать о чем-то другом. Или о ком-то. Гейл. Припоминаю, что забыла ему позвонить вчера по приезду, нырнув в свою боль и не сумев выбраться на берег до приезда Эффи. Надо будет позвонить вечером. Празднования, посвященные тысяче дней со дня Победы в Революции, пройдут не только в Капитолии, но и во всех дистриктах. И Гейл, как Уполномоченный по делам строительства и безопасности в Двенадцатом, был назначен ответственным за последнюю на весь период празднования Дня Памяти, который обещал растянуться на три дня. А в Капитолии и вовсе почти на неделю. Именно поэтому парень не смог отправиться со мной, своей почти новоиспеченной невестой, в Столицу. В памяти возникает печальный, полный отчаяния и беспомощности, его взгляд на вокзале. И мой долгий и многообещающий поцелуй, безмолвно убеждающий, что я вернусь. Что теперь я принадлежу только ему. Убеждающий не только Гейла, но и меня саму. Любила ли я Гейла? Да. Как друга, как брата и соратника. Но, с недавних пор, было ещё что-то. Незримо для меня самой что-то изменилось. Сначала я воспринимала его заботу исключительно как помощь родного и близкого в тот момент человека. Мой прежний пастух в лице Хеймитча, спустя пару месяцев после приезда Охотника, нежданно негаданно смотал удочки и, наспех попрощавшись, оставил от себя лишь кислый шлейф из перегара на перроне. Каждое утро я, подбегая к окну в своей спальне и распахивая его настежь, с надеждой высматривала в доме напротив хоть малейшие признаки жизни. Но окна в доме Пита были наглухо запечатаны. День за днём я повторяла этот ритуал, не замечая печальный и полный горечи взгляд Гейла, направляющегося ко мне из города, чтобы перед очередным днем по восстановлению дистрикта, позавтракать вместе. Этот был его способ заставить меня после проведения своего утреннего ритуала снова не улечься в постель, захлебываясь своей болью. Только вот он не знал, что как только дверь за ним захлопывалась, унося с собой запах леса, именно этим я и занималась. Я ложилась в постель и, задыхаясь от отчаяния, вновь погружалась в свою боль, воскрешая в памяти две пары голубых глаз. Воспоминания о них стали моими постоянными спутниками. Они день за днём выжигали меня изнутри, оставляя после себя лишь холодное как лед одиночество и пустоту. Иногда я звонила Хеймитчу в надежде узнать хоть какие-то новости о Пите. Но Ментор был немногословен, уклончиво отвечая, что парень идет на поправку очень медленно и на все мои просьбы, а впоследствии и мольбы, поговорить с ним, бросал короткую фразу о том, что ещё слишком рано и Пит ещё не готов, что это может ухудшить его состояние, а то и вовсе отправить все старения доктора Аврелия в тартарары. После таких разговоров я медленно сползала по стене, у которой находился телефон, на пол и, сначала беззвучно, а затем громко и навзрыд, плакала, захлебываясь собственными слезами. Ближе к вечеру я принимала душ, чтобы смыть со своего лица следы слёз и соли, и ждала Гейла после работы на ужин. Сальная Сэй больше не готовила мне еду, поэтому приходилось обходиться приготовленной мною наспех нехитрой стряпней. Я всегда садилась лицом к окну, глядя поверх плеча Гейла на оранжевый закат, что догорал на небе, и механически пережевывала пищу, вкуса которой не ощущала. Иногда Гейл молчал, поникшим взглядом буравя свою тарелку. А порой что-то увлеченно рассказывал, а я лишь молча кивала, даже не вникая в смысл его слов. А ночью я просыпалась в холодном поту от своих душераздирающих криков, когда ночь за ночью мне снилось как умирает Прим. Снилось как языки пламени облизывают ее хрупкое тело, высасывая секунда за секундой из моего маленького утёнка жизнь. А она лишь беззвучно выкрикивает моё имя, и замирает с ним на устах, когда душа покидает её детское тело. Тогда я мерила шагами пустую комнату, чтобы хоть как-то скоротать время до того, как звезды за окном начнут гаснуть и первая полоска света покажется на горизонте, а я смогу хоть на несколько часов вздремнуть. Чтобы после пробуждения в очередной раз подойти к окну, распахнув створки настежь и вдыхая свежий утренний воздух, ощутить как моя хрупкая надежда вновь вдребезги разбивается о наглухо заколоченные окна дома напротив. Слёзы, боль, безысходность, страх и отчаяние стали моими постоянными спутниками. Дни тянулись нарочито медленно, а я, пожираемая изнутри смесью из безнадежности и одиночества, медленно угасала ещё больше. Хотя куда уж больше? Они разъедали, словно кислота, изнутри мою душу, гноящуюся моими пронзительными воплями по ночам и горячими слезами у телефона. Казалось, что этому не будет ни конца, ни края. Но… В самых последних числах ноября Гейл как обычно зашёл после работы, чтобы проверить меня, а заодно и поужинать. В этот вечер хмурое небо накрыло своим покрывалом так горячо любимый мною закат, а я разочарованно ерзала на стуле и наблюдала как крупные белые хлопья неспешно кружатся в сером как моя жизнь воздухе. Гейл, обрадовавшись отсутствию за окном своего главного врага по вечерам, с энтузиазмом вновь рассказывал что-то о восстановлении дистрикта, упоминая о строительстве фармацевтической фабрики. Впервые я краем уха слушала его довольную болтовню. Иногда мне даже удавалось вставить какую-то реплику, чему парень несказанно радовался. Я не могла не отметить, что улыбка на его губах доставляет мне радость. Пусть и отдается болью прошлого в моём искромсанном на куски сердце. После нескольких часов, проведённых вместе, когда ночь спустилась на Деревню Победителей, Гейл засобирался домой, накидывая тонкую куртку. Про себя я отметила, что впервые не хочу, чтобы тот уходил. Входная дверь распахнулась, впуская в дом частичку метели, что теперь бушевала за порогом и заставляя белых мух танцевать в такт ворвавшемуся с ними ветру. Проследив взглядом за глазами парня, я увидела во тьме непроглядую снежную пелену, соткавшую вокруг гигантские пушистые сугробы. Я молча захлопнула дверь, заставляя морозный воздух раствориться в уютном тепле дома. Глаза парня как-то странно засверкали, но я поспешила молча скрыться на лестнице, оставляя его наедине со своей радостью. Через десять минут Гейл уже укладывался спать на диване в гостиной, укрываясь принесенным мною одеялом. Я бесшумно поднялась к себе в комнату и легла спать. Но, как и всегда, проснулась посреди ночи от своего кошмарного крика, созерцая как пламя пожирает мою сестру. Вскочив с постели, я снова начала метаться из угла в угол, как вдруг услышала тяжёлые шаги на лестнице и звук отворяющейся двери. Гейл стоял на пороге — взъерошенный, с заспанным лицом и испуганными серыми глазами. Несколько часов мы проговорили в гостиной и я рассказала парню о своих кошмарах. Он виновато потупил глаза, пряча их за окном, где уже начинало светлеть. За всё время, что Гейл был рядом со мной здесь, в Двенадцатом, я постепенно свыклась с мыслью о том, что бомбы, унесшие жизнь Прим, были сконструированы по принципу, увидевшему свет «благодаря» Охотнику. В конце концов, не он отдал тогда тот чудовищный приказ, который поделил мою жизнь на до и после. Когда стрелка на часах неумолимо ползла к восьми, парень скрылся за дверью, оставляя после себя лишь морозный воздух и частичку веры. В то утро я впервые не распахнула окно в своей комнате, пряча крупицы надежды, что жила в моём сердце, куда-то очень глубоко. Прим больше нет. Пит не вернётся. Нужно жить дальше. Хотя бы попытаться. И Гейл моя единственная надежда построить счастье на осколках воспоминаний. — Мисс Эвердин, приехали! — прерывает мои мысли голос водителя. Дверь передо мной распахивается и я делаю шаг вперед, ступая на брусчатку и утыкаясь непонимающим взглядом в толпу на Круглой площади у бывшего дворца Сноу…