Вкус летнего дождя

Пит еще не забыл как больно было воскрешать в памяти воспоминания о первых месяцах после спасения из плена, когда он, не помня себя и заново собирая, словно пазл, обломки уничтоженной по чьей-то прихоти личности, встречался с ледяным взглядом Китнисс. Помнил, как градом осколков его накрывали колкие фразы сероглазой девушки, хладнокровно созерцающей, как острыми краями они впиваются в живую плоть, а алая кровь медленно сочится по израненной душе. Помнил, как она старательно избегала его присутствия, опасливо озираясь по сторонам и холодно косясь на него исподлобья, а потом равнодушно исчезала в компании охотника. Помнил, как после этого что-то горячее больно жгло изнутри, медленно и болезненно заполняя огнем легкие и мешая дышать. Помнил как боль плавилась во что-то густое и темное, расплескивая черноту и поглощая собой сознание. Помнил как сильно хотел тогда сомкнуть руки на ее шее, положив тем самым конец своим мучениям. Помнил, как отчаянно боролся с этой непроглядной тьмой внутри, боясь позволить ей одержать верх над собой и причинить вред той, которая превратила его жизнь в оживший кошмар. Но непроглядную тьму ослепляющей вспышкой обжигали её горячие губы, оставляющие на губах парня влажные следы. Они с силой выхватывали его сознание из плена тьмы, застилающей угольной пеленой глаза. Было темно и холодно. Казалось, что он застрял в этой черноте навечно. Но девушка настойчиво цеплялась за последние отголоски его сознания. Он словно сквозь огромную толщу воды слышал свое имя, звенящее в бесконечной тьме. Она целовала его. Он жадно вдыхал запах леса и явственно чувствовал, как его губы жжет от прикосновений. Даже плотная завеса тьмы не могла поглотить эти ощущения. Это воспоминание было единственным, что вносило сумятицу в тщательно выстраиваемую Питом теорию, о том, что она всегда пренебрегала им, имеющую под собой довольно веские аргументы и окончательно подкрепленную мелькнувшим около трех месяцев назад в прессе известием о помолвке Сойки со своим «кузеном». После этой новости ему начало казаться, что аромат леса и покалывающие от настойчивых прикосновений губы были лишь призрачным оазисом, любезно нарисованным подсознанием, в бесконечной череде затхлых тоннелей под Капитолием. Манящим и столь желанным. Дающим надежду и силы бороться дальше. В реальности же Пит знал, что всегда был нелюбим этой девушкой. После Революции, находясь на лечении у доктора Аврелия, когда воспоминания мало-помалу начали возвращаться к нему, парень уже с уверенностью мог сказать, что был для Китнисс лишь напарником. Навязанным обстоятельствами женихом. Возможно, даже другом. Но никогда — любимым. После каждого сеанса у Аврелия, Пит воскрешал в памяти все новые и новые доказательства своей теории, которые больно душили его во снах по ночам. Кошмары, в которых он теряет свою возлюбленную, почти исчезли. Ему ночь за ночью по-прежнему снилась она. Но девушку больше не разрывали на куски переродки, разбрызгивая алую кровь по зеленой траве, не поглощал ядовитый туман, заставляя корчиться в судорогах, и она больше не сгорала заживо в адском пламени на Круглой площади, взмывая в воздух черным пеплом. Теперь сны напоминали события их общего прошлого, приправленные какими-то новыми обстоятельствами и ощущениями. В каждом из них была она. Красивая и неприступная. Девушка снисходительно улыбалась Питу той самой улыбкой, которую парень так ненавидел — фальшивой и искусственной. Той, которую всеми силами хотелось стереть с ее чрезмерно разукрашенного лица. Тогда он целовал ее. И его поцелуи — это единственное, что было настоящего во всех этих театральных постановках. Но стоило парню прервать поцелуй, Китнисс брезгливо морщилась, а её колючий ледяной взгляд обжигал презрением. А после девушка исчезала в невесть откуда взявшемся лесу с Гейлом, улыбаясь ему так искренне и смеясь так радостно, что хотелось завыть от отчаяния. Иногда снилось как она, возвращаясь из леса, целовала охотника прямо на луговине, а Пит безмолвно наблюдал за тем как трепетно льнет к Гейлу девушка, а затем, улыбаясь, долго смотрит пекарю прямо в глаза, в которых явственно читается усмешка. А ещё жалость. И ведь Пит не мог сказать, что когда-то в реальности было иначе. Конечно, Эвердин не испепеляла пекаря презрением и не целовалась с Хоторном на луговине (хотя насчет последнего он не был так уверен), но вполне ясно давала понять, что чувства Мелларка так и останутся без ответа, наигранно улыбаясь на камеру и прожигая ледяным холодом, стоило лишь красному огоньку погаснуть. Она только терпела его навязчивое присутствие, продиктованное страхом за близких ей людей и будь ее воля, то, Пит был уверен в этом, с радостью навсегда бы избавилась от его присутствия в своей жизни. Сны и реальность переплелись настолько тесно, что сотканное по кусочкам, словно лоскутное одеяло, сознание Мелларка не всегда могло отличить реальные воспоминания от некстати подсунутых подсознанием снов. Однажды Питу приснился сон, в котором Китнисс на самом первом интервью в Капитолии признается Цезарю, что дома ее ждет любимый парень — Гейл и она во что бы то ни стало должна вернуться к нему. Разумеется, на тех играх Охотница не спасает Пита, поскольку нет никаких несчастных влюблённых, и правила остаются прежними. А самого Пита мечом убивает Катон, которого Китнисс побеждает хитростью в финальном поединке, столкнув с Рога Изобилия. Она возвращается домой к Гейлу и выходит за него замуж. А о самом пекаре никто почти и не вспоминает. Тем утром Пит проснулся в холодном поту, а соленые капли стекали по щекам. Ему было больно и горько от того, что он остался один-одинешенек, и нет никого во всем свете, кто нуждался бы в нем. Лишь пьяный ментор, сотрясая фляжкой с каким-то пойлом, время от времени навещал Пита в этой серой больничной палате, пропахшей дурными снами, бесконечным отчаянием и несбывшимися мечтами. Они подолгу молчали, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами о погоде или сеансах доктора Аврелия, но никогда не говорили о Ней. Именно в тот серый, как десятки других, день Мелларк решил во что бы то ни стало стать счастливым, даже если для этого понадобиться навсегда позабыть Китнисс. И в этот же вечер к нему в палату впервые заглянула Милагрос — новая помощница и талантливая ученица доктора Аврелия. Любил ли он эту девушку? Пит не знал ответ на этот вопрос. Или знал, но не мог признаться даже самому себе. Он так отчаянно, так неистово желал быть счастливым. Так жаждал быть для кого-то важным и нужным. И слишком отчётливо он помнил то гнетущее беспросветное одиночество, до краев заполнившее его собранную по кусочкам душу. Милагрос или Чудо, как Мелларк ее иногда называл (именно так переводилось имя девушки с какого-то древнего языка), определённо была дорога ему. Она оказалась не только прекрасным человеком, но и талантливой ученицей доктора Аврелия, став автором уникальной психотерапевтической методики, которую успешно протестировала на Победителе. Именно это и позволило Питу в относительно короткие сроки полностью восстановиться от охмора. Доктор Милагрос, а именно им она стала после защиты диссертации и авторской методики, была поистине его ангелом-хранителем. Победитель испытывал к ней чувство бесконечной благодарности и даже симпатии. И быть рядом — это самое малое из того, что он мог для неё сделать. Но этим утром так старательно все эти годы возводимые Питом стены его новой крепости, в которых были наглухо замурованы воспоминания о сероглазой девушке, дали трещину. Быть может, цемент был не слишком надёжный, а может кирпичи слишком хрупкие, но стоило ей лишь появиться на горизонте, как вся эта конструкция готова была рассыпаться в пыль. Китнисс была его самым страшным кошмаром и самой сладкой мечтой. Её запах манил и дурманил, будоража в памяти тысячи воспоминаний, которые теперь бабочками порхали в животе. Кончики пальцев жгло от желания прикоснуться к ней. Вдохнуть поглубже давно позабытый аромат леса и ощутить бархат смуглой кожи. Китнисс совсем не изменилась. И только тонкое кольцо, которое он заметил утром на её безымянном пальце, буквально кричало о том, что она теперь чужая невеста. Пит хорошо помнил тот день, когда узнал об этом. Нет, он и раньше слышал, что Гейл вернулся в Двенадцатый. Ведь когда-то в его больничной палате ни с того, ни с сего стал появляться Хеймитч. И Пекаря не мог не волновать вопрос о том, что случилось с ней. Тогда ментор уклончиво ответил, что «теперь есть кому за ней присмотреть». Но Пит понял. И вот теперь девушка, которой его всегда навязывали, наконец, выдохнет с облегчением, и его мечты будут сбываться у Гейла. И этого было достаточно. Он не хотел знать больше — слишком больно. Это был единственный раз, когда парень говорил с Эбернети о ней. Именно в этот вечер, когда Мелларк узнал о помолвке его бывшей невесты с Хоторном, он второй раз в жизни встал на одно колено и второй раз услышал да. Именно это короткое слово из двух букв окончательно развеяло в прах его самые сокровенные мечты, наглухо заколачивая их в самые потаенные закоулки души. Только теперь не было фальшивых улыбок невесты и восторженных улюлюканий репортеров. Только они вдвоём. Мелларк множество раз пытался представить как это произошло у них. Где Охотник застал девушку врасплох? Как она отреагировала на его слова? Пытался представить выражение её лица. Улыбку. Она улыбалась? Ему было неприятно думать, что она искренне радовалась помолвке. Однако на сегодняшнем ужине безымянный палец Китнисс пустовал, даруя парню хрупкую надежду. На что он и сам не знал. Однако сердце предательски забилось. Пит не знал, имел ли он право на те действия, что привели их с Китнисс на душную полупустынную улицу вечернего Капитолия. Но бокал терпкого бордового напитка, выпитый во время ужина, развеял его сомнения в горячем недвижимом воздухе столицы, еще выше поднимая его и без того высокий градус и осыпаясь на плечи воспоминаниями о ее губах. И Пит не понимал радоваться или гневить судьбу за то, что двухдневный конгресс по современным медтодикам оказания специализированной медицинской помощи в области психиатрии, в котором его Чудо выступала с докладом, перенесли из Капитолия во Второй. Милагрос была его совестью, надежным тылом и крепким якорем. Но оказавшись рядом с Китнисс, он совершенно потерял контроль над собой. Его лодку, снятую с этого самого якоря, уносило в открытый океан. Огромные синие валуны несли хрупкое суденышко, раскачивая из стороны в сторону на волнах прошлого. Пит что было мочи боролся с этой стихией, но она оказалась сильнее и явно брала верх. И если утром он еще худо-бедно справлялся с горячим влажным ветром, приносящим аромат хвои откуда-то из-за горизонта, то теперь в океане уже вовсю гулял шторм, взметая в воздух снопы брызг, а его и без того едва держащаяся на плаву лодка, начала опасно крениться, зачерпывая раз за разом пенящиеся гребни серых волн и постепенно наполняясь водой. Пит медленно шел ко дну и оставалось только гадать сколько времени еще пройдет, прежде чем он окончательно захлебнется в пучине её серых глаз, которые больше не смотрели на него с жалостью. В серых волнах плескалась бескрайняя радость, неизмеримая нежность и бесконечная… любовь?