Вкус летнего дождя

В огромном зале галереи уже собралось довольно много людей. Одни группами разбредаются вдоль стен, разглядывая развешанные на них полотна и негромко переговариваясь. Другие уплетают какие-то незамысловатые закуски, которыми уставлен небольшой стол возле одной из стен. Третьи довольствуются только напитками, разлитыми в бокалы различных форм и размеров. Пробегаю глазами по помещению, но не замечаю ни одного знакомого лица. Что ж, у меня есть немного времени, чтобы осмотреть картины. Беру со стола бокал какого-то красного напитка, чтобы хоть чем-то занять руки и грациозно (насколько позволяет высота моих каблуков и узкая юбка длинного платья) двигаюсь в произвольно выбранном направлении. Останавливаюсь у одного из полотен, рассматривая изображенную на нем женщину. В этот момент меня и обнаруживают репортеры. Но, к счастью, сейчас мне не нужно притворяться. Я лучезарно улыбаюсь прямо в камеры, ощущая себя непростительно счастливой. Да и Эффи сегодня постаралась на славу. Сдержанный макияж, лишь слегка подчеркивающий черты лица. Изящное кружевное платье в пол цвета пудры с неизменно открытой спиной и повсюду ползущее шлейфом вслед за мной. Мягкие локоны, собранные сзади в аккуратную прическу, украшает несколько живых цветов. И блеск в глазах, который нарисовал вчерашний вечер. Спустя, наверное, сотню снимков, этим стервятникам надоедает кружить вокруг меня и они растворяются в вездесущей людской массе, угадывая место своего пребывания лишь нескончаемым потоком вспышек. Я неспешно прогуливаюсь вдоль полотен, осматривая их поочередно и выбирая то, которое уедет со мной в Двенадцатый. Ведь это благотворительная выставка, по окончании которой пройдёт аукцион. На нем можно приобрести любой понравившийся лот, а все вырученные от экспозиции средства пойдут на дорогостоящее оборудование для фармацевтической фабрики в родном Двенадцатом, строительство которой завершилось всего пару недель назад. С грустью отмечаю про себя, что новый Капитолий меня разочаровал. Этот город, как и прежде, набивает брюхо и жаждет зрелищ на бесчисленных приемах, которые, к его чести, больше не пестрят несусветным количеством еды и напитков, а рвотное больше не подают к столу как изысканный десерт. Теперь все развлечения подносят под благородным соусом, красиво именуемым «благотворительность». Благотворительный ужин, благотворительный вернисаж. Будто оправдывая этим возвышенным словечком своё бесконечное кривляние и пьянство. Не торопясь, чтобы не запутаться в шлейфе собственного платья, двигаюсь в направлении очередного полотна и замираю как вкопанная, созерцая изображение, а подступивший к горлу ком мешает дышать… Две худенькие девчушки — блондинка и брюнетка — в простых легких платьицах стоят посреди зеленеющей травы, тонущей в золотистом сиянии. На голубом, как глаза Пита, небе рваными клочьями разбросаны снежно-белые облака. Темноволосая сжимает в руках ослепительно-желтый как ласковое весеннее солнце, цветок. Детских лиц невозможно разглядеть, но я точно знаю кто это. Как и то, что крошечное растение в руках той, что повыше — одуванчик. Картина выполнена крупными густыми мазками, наложенными на холст плотным слоем, отчего изображение кажется немного размытым. Несколько раз зажмуриваюсь и глубоко вдыхаю и выдыхаю, борясь с подступающими слезами. Мне. Нужна. Эта. Картина. — Глаз — алмаз, — знакомый голос задевает мое обоняние запахом алкоголя, и я оборачиваюсь. — Это его? — зачем-то осведомляюсь я, кивком указывая на полотно и заранее зная ответ. Хеймитч пару секунд молчит, озадаченно вглядываясь в мое лицо и игнорируя мой вопрос. — Где вас вчера черти носили? — кажется, он злится. — А тебе-то что? — защищаюсь я, и голос звучит немного резче положенного. — Не считая того, что твой жених названивал полночи? — парирует Ментор, гневно сверкая глазами. — Надеюсь, вы не наделали глупостей? — Гейл тебе звонил? — игнорирую последний вопрос, попутно вспоминая, что набирала Хоторну утром, но тот не снял трубку. — Что ты ему наговорил? — Эй, тише! — отхлебывая какое-то пойло, ворчит ментор. — Ты, наверное, ужасно устала вчера и легла спать пораньше, верно? — в его голосе угадывается ирония. — Спасибо! — как гора с плеч. — А ты в прессу давно заглядывала, милая? — Я в нее вообще не заглядываю! — несколько мгновений молча испепеляю его взглядом, не зная что и думать, но тот лишь удивленно вскидывает брови, печально вздыхая: — Ты что до сих пор не в курсе, солнышко? — В курсе чего?! — устав от загадок, рявкаю я. Взгляд Эбернети перемещается чуть в сторону, и мой следует за ним. Где-то в животе начинают нагло порхать бабочки. Губы растягивают лицо в глупой улыбке, а сердце подпрыгивает к горлу, перекрывая дыхание, когда я взлетаю, задыхаясь, в аквамариновое небо. А в следующее мгновение я замечаю незнакомую мне блондинку. Между ней и Питом нет тактильного контакта, но отчего-то сердце начинает неприятно колотиться, и меня охватывает странное чувство, сродни тому, что я испытала вчера при упоминании Победителем о том, что его вылечил вовсе не Аврелий, а некая доктор Кавани. Я разглядываю девушку, пока ни она, ни Победитель меня не замечают, приветствуя неизвестных мне людей и радушно им улыбаясь. Невысокая. Немного худощавая. Сдержанное черное платье с рукавами в крупный белый горох едва задевает покрытый лаком паркет. Голубые, как у Пита, глаза, обрамлены лёгкой дымкой и пушистыми угольными ресницами. Алые губы ярким пятном почти призывно выделяются на фарфоровом лице. Прямые светлые волосы рассыпаны мягкой соломой чуть ниже талии. Красивая. Отмечаю про себя, что рядом с Питом они выглядят точно как брат и сестра. И похожи на ангелов, спустившихся прямо с небес. Какое-то неприятное чувство опасливо подкрадывается из глубины грудной клетки, странно давя изнутри и разрастаясь после того, как эта странная парочка, завидев меня с Хеймитчем, направляется к нам. — Привет, — парень улыбается, но его голос звучит напряженно. — Привет, — неловко тяну я, желая показать этой красотке кто здесь главный, а Хеймитч пожимает Питу руку и кивает девушке, что не укрывается от моего внимания. — Китнисс, это доктор Милагрос Кавани, — буднично произносит Мелларк. — Я говорил тебе вчера о ней, — в его взгляде скользят незнакомые мне эмоции. — Его невеста, — встревает ментор и, словно в подтверждение его слов, блондинка берет Пита под руку, а я замечаю на ее безымянном пальце тоненькое колечко. Последнее слово еще несколько секунд звенит в искусственном воздухе галереи и с силой давит на барабанные перепонки. Кажется, что они вот-вот лопнут. Невеста К горлу подкатывает тошнота и несколько секунд я пытаюсь осознать сказанное, уставившись куда-то в пустоту, и не веря своим ушам. Невеста Мир медленно плывет под ногами, покрываясь черным, как ночь, куполом без единого просвета. — Как ты справился? — после непродолжительного молчания, наконец, решаюсь на самый главный вопрос, наблюдая как огненно-желтый диск уже скользит в крошечную щель на границе неба, рисуя на нем пестрые разноцветные узоры. Победитель какое-то время молчит, будто пытаясь подобрать нужные слова. — Доктор Аврелий выдумал какую-то гениальную методику? — желая помочь, ляпаю я прежде, чем осознаю всю двусмысленность сказанного. Уж лучше бы молчала! Кажется, только что я снова все испортила… Идиотка! — Прости, — тихий шепот звучит как заклинание, а моя ладонь ложится поверх его руки. Кажется, я вся состою из бесконечных извинений. Может лучше не делать и не говорить того, за что придётся просить прощение? — Аврелий здесь не причем, — голос Пита тихий, и я едва улавливаю сказанное. — Это доктор Кавани, — вопросительно уставившись на парня, безуспешно пытаюсь поймать его взгляд. — Надо будет сказать ему спасибо, — улыбаюсь я, неумело пытаясь увести тему в безопасное русло. — Ей, — немного резко бросает Пит, по-прежнему избегая моего взгляда. До меня не сразу доходит, о чем он говорит. И лишь спустя несколько мгновений неожиданная догадка поражает меня словно молния. Его лечила девушка? Отчего-то я уверена, что это именно девушка, а не женщина, лицо которой испещрено морщинами, а волосы усыпаны серебром. Внутри все закипает, стоит лишь представить какую-то неизвестную мне миниатюрную блондинку в его больничной палате. И почему я решила, что она именно блондинка? — Поблагодарить её, — кое-как совладав с собой и беззаботно (беззаботно ли?) улыбаясь, делаю акцент на последнем слове. — У тебя будет такая возможность… — вкрадчиво начинает Пит. Отчего-то мне неприятно осознавать, что рядом с ним все время крутилась какая-то девица. Но одно дело знать, а совсем другое — видеть. Но говорить об этом вовсе не хочется. Сейчас важнее вытащить парня из панциря, в который он вновь спрятался с моей неудачной подачи. Лучше бы я молчала! — Я ждала тебя дома, — забрасываю удочку, ставя ударение на слове дома. Пит оборачивается, робко заглядывая мне в глаза. Попался! Он хочет верить — в его глазах цвета неба я вижу искру надежды. — А Гейл? — ветер сомнений мгновенно тушит едва зародившийся огонек. Вот и все. Он знает. — Я ждала тебя. Невеста Руки предательски дрожат и я упускаю момент, когда бокал выскальзывает из пальцев. Как в замедленной съемке я вижу как он ударяется о паркет, рассыпаясь на части острыми осколками, хрустальный звон которых доносится до меня сквозь плотную пелену, а бордовая жидкость расплескивается в разные стороны, вгрызаясь кроваво-красными пятнами в светлое кружево моего платья. Я не замечаю как в галерее воцаряется тишина, а несколько десятков пар глаз недоуменно уставились на меня. Не обращаю внимание на изумленный взгляд доктора Кавани (отчего-то назвать её по имени я не могу даже мысленно). Не вижу полный сочувствия взгляд Хеймитча. Внутри все клокочет от обиды и злости, закипает и, наконец, взрывается огнём, со всем пылом ложась моей рукой на щеку блондина и разукрашивая светлую кожу алыми узорами. Приглушенным эхом отражаясь от стен, звук удара звенит в полной тишине, которая тут же оживает щелчками камер, вспышками света и негромким гормоном людей, как потревоженное осиное гнездо. Пит инстинктивно тянется к раскрасневшейся щеке, а в голубых глазах искрятся непонимание и сожаление одновременно. Наконец, Хеймитч, будто стряхнувший с себя всеобщее оцепенение, спешно уводит меня из выставочного зала, мёртвой хваткой вцепившись в локоть. Ладонь еще горит от удара, в котором бесследно растворилась вся ярость, оставляя вместо себя лишь бездонную пустоту, которая опаляет душу ледяным холодом. — Китнисс, ты вообще соображаешь, что творишь? — сквозь зубы цедит Эбернети, а в его глазах сверкают молнии. Как из-под земли выросшая Эффи начинает охать и причитать о моих скверных манерах и правилах хорошего тона, которые, должны быть присущи юной леди. Совсем как раньше, невольно заставляя меня вновь ощутить себя несмышленой девчонкой. Ментор что-то тихо говорит Тринкет и молча удаляется, даже не удостоив меня взглядом. — Эффи, прости, я не должна была этого делать, — сейчас произошедшее кажется какой-то нелепостью. — Это было так неожиданно. — О чем ты, детка? — девушка лишь непонимающе хлопает ресницами. И я объясняю. Сбивчиво. Путаясь в словах. Но она понимает. — Но ты же… — тянет Тринкет, задевая взглядом мой безымянный палец, украшенный изысканным кольцом. — Я думала все будет иначе, — печально выдыхаю, а тягучая как смола тоска уже пожирает душу изнутри, словно червь. Глаза девушки на мгновение расширяются, она тихо ахает, прикрывая рот рукой, а затем несмело обнимает меня, ласково поглаживая по волосам и молча успокаивая, словно ребёнка.