Вкус летнего дождя

Как я и просила, автомобиль останавливается в паре кварталов от Тренировочного центра. Благодарю водителя и шагаю в дождь, который моментально обрушивает на меня потоки воды, в считанные секунды промачивая насквозь. Снимаю ненавистные туфли на шпильках и шлепаю босиком по мостовой, превратившейся в широкую бурлящую реку. Прохладная влага приятно охлаждает измученные в красивых кандалах ноги. Молочное кружево платья темнеет и становится тяжёлым, облепляя мокрым коконом тело. Мимо проносятся листья и ветви, сбитые небесным водопадом с редких деревьев. Они цепляются за шлейф моей юбки, тонущей в нескончаемых ливневых реках, и вынуждают меня вступить в яростную битву со стихией, выхватывая ни в чем не повинное кружево из её цепких лап. Путаюсь в намертво прилипшей к ногам узкой юбке и проклинаю тот день, когда я согласилась поехать в этот чертов Капитолий. Барабанной дробью колотят по макушке крупные капли, стекая по волосам, прилипшим к щекам и обнаженной спине. Поднимаю взгляд к небу, притаившемуся за плотной грязно-сизой завесой дождя, и тут же зажмуриваюсь, ощущая как мокрые тугие струи хлещут по щекам, словно хлыстами. Глаза щиплет от слез, но холодные небесные потоки моментально смывают их новыми и новыми мокрыми каскадами. Соленые капли, смешиваясь, тонут в пресной воде и фонтанами стекают по вискам, скулам и подбородку. — Почему? — срываясь на крик, обращаюсь к темнеющему небу, и мой хриплый голос тонет в ливневом гвалте. Захлебываясь прозрачными ручьями то ли слез, то ли дождя, кашляю и отплевываюсь. На внутренней стороне век отпечатывается яркая вспышка. Оглушающий грохот грома раздается над самой головой, как выстрел. Он пробегает по крышам и скрывается где-то вдали, заставляя вздрогнуть и распахнуть глаза. Яркий всполох раскалывает небо на две части, окрашивая зловещим светом улицу. На мгновение становится светло как днем. Но, долю секунды спустя, мир вновь погружается в мутные сумерки, которые разрывает новая канонада. Вновь и вновь она вторит световому представлению небес, то нарастая, то затихая, пока я шлепаю, рассекая шагами кипящий водоворот воды, к отелю. Войдя в гостиную, с силой отбрасываю прочь ненавистные туфли, кое-как добредая в кромешной тьме до гардеробной и оставляя на мокром полу лужи воды. Пытаюсь снять с себя мокрое платье, от влажной прохлады которого по коже уже бегут, сломя голову, мурашки, дрожью рисуя по телу узоры. Мокрые руки скользят по собачке молнии и срываются раз за разом. От неконтролируемой злости я с усилием хватаю холодную ткань и что есть мочи тяну её в разные стороны, рыча и скаля зубы как дикий зверь. Под моим напором изящное кружево натужно трескается с протяжным стоном. Я вгрызаюсь руками в него ещё раз и победно ликую, слушая его тоскливый стон, надрывным хрустом рассекающий тишину. Ненавижу это платье! Ненавижу себя! Ненавижу Пита! Ненавижу его… доктора! Ненавижу этот город! Ненавижу весь мир! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! С яростью стаскиваю платье с себя, но оно упирается как живое. Ткань так прочно приклеилась к коже, что приходится предпринимать недюжинные усилия, чтобы стянуть материал с мокрого тела. Презрительно перешагиваю через комок цвета темной пудры, с остервенением отшвыривая его ногой с глаз долой. — Где вас вчера черти носили? — внезапно в голове проносится недавний разговор с Хеймитчем. — А тебе то что? — Не считая того, что твой жених названивал пол ночи? Надеюсь, вы не наделали глупостей? — Гейл тебе звонил? Я хочу его слышать. Немедленно. Кое-как напяливаю на сырое тело тонкую блузку и пытаюсь натянуть брюки. Но влажная кожа никак не хочет сдаваться под моим напором. Чертыхаясь, бросаю в угол несчастную материю, и наспех втискиваюсь в свободную юбку чуть выше колен. Спина, плечи и грудь мгновенно становятся мокрыми от стекающих с волос капель. Плевать. Сломя голову несусь сквозь поселившиеся в апартаментах чернеющие сумерки к телефону. Шлепаю босыми пятками по оставленным мной мокрым лужам, простирающимся, судя по тонущим в сырости конечностям, вдоль всего коридора и гостиной. Уже у самого столика, на котором находится заветная трубка, поскальзываюсь в очередном водяном озере и шлепаюсь пятой точной аккурат в его центр. Бьющее по глазам электричество освещает помещение в серебристо-синие тона, выхватывая на крошечные секунды из густого холодного мрака очертания знакомого помещения. — Проклятье! — стиснув зубы от гнева, с раздражением стучу кулаками по полу что есть мочи, поминая черта и ругая всех подряд. — Гори в аду весь этот Капитолий! — слезы вновь скатываются по щекам, но в этот раз больше от физической боли, нежели душевной. Хотя в компании с раненным сердцем они удивительно гармонично сочетаются, заставляя ощущать себя никчемной и беспомощной. Вынуждают жалеть себя, размазывая мокрую соль по щекам, запускать пальцы в прилипшие к лицу тяжёлые влажные пряди, с которых стекают мокрые капли, будто с сосулек по весне бежит капель. — Слушаю, — спустя, кажется, целую вечность напряженный голос Хоторна звучит в трубке. — Привет, Гейл! — облегченно выдыхаю, стараясь придать голосу беззаботности. Ответ блуждает где-то по пути из Двенадцатого в Капитолий бесконечно долго, застревая в ушах оглушающим молчанием. Внезапно гостиная наполняется бьющим по ушам грозовым разрядом, без зазрения совести срывающим печать мучительной тишины, и перекатывается вдоль стен. — У вас гроза? — задумчивый мужской голос повисает в темноте. — Угу, — даже не поздоровался. — Как дела в Двенадцатом? — помещение вновь рассекает голубое зарево. — Как там Мелларк? — печальный баритон пронизан сарказмом. Новый удар стихии тяжелым рокотом проносится по апартаментам и отражается от стен гулким эхом, вязнущим во мраке. Сердце застывает, не смея двинуться дальше, словно замурованное в бетон. Воздух разом покидает легкие и я хватаю его ртом, цепляясь рукой за край столешницы. — У него чудесная невеста, —  наконец, нахожусь я, но в голосе сочится ирония. — Она очень красивая, — спокойно отвечает парень на том конце провода. — Ты знал? — серебристое свечение вновь рассекает тьму. — Я услышал на работе, вскоре после нашей помолвки, — оправдывается Гейл. — По каждому каналу тогда трезвонили об этом, но ты… Небо за окном в который раз взрывается раскатистой небесной трелью, которая спустя пару мгновений так же резко гаснет где-то вдали.  — Не смотрю телевизор… — заканчиваю я за него. — Угу, — едва слышно мычит в трубку Хоторн. — Почему ты не сказал? — в моем тоне сквозит металл. Едкое молчание звенит в безмолвии вновь опустившейся вокруг черноты мучительно долго. Кажется, будто ответ утонул где-то на улицах Капитолия под толщей хлынувших с неба дождевых потоков. Сиренево-синий всплеск на краткое мгновение расцвечивает вечернюю мглу. — Я думал Эбернети тебе сообщил, — спустя целую вечность, наконец, откликается парень. — Ты два дня была сама не своя. — Причем здесь Хеймитч, Гейл? — голос взлетает на пару октав. — Ты должен был сказать! Ты! Никаких секретов, помнишь? — Помню, — обреченно шепчет он в трубку. — Тогда (если он имеет ввиду те дни, когда я заперлась в доме и отказывалась с кем-либо разговаривать) была вторая годовщина смерти Прим, — уже срываюсь на крик. — Или ты думаешь, я забыла об этом? Непроглядно-серую бездну пронзает очередной многоголосый треск на небесном Олимпе, подобно расколовшейся яичной скорлупе, только усиленный тысячекратно. — Кискисс… — Охотник шумно сопит в трубку. — Я ужасно устала. Лучше позвоню тебе завтра, — кладу трубку быстрее, чем Хоторн успеет что-либо ответить — не хочу, чтобы он слышал как я плачу. Я долго стою под горячими струями, пытаясь смыть с себя этот проклятый день без остатка. Снова и снова я беспощадно натираю и без того изрядно покрасневшую кожу мочалкой, желая забыть его навсегда. Как плохой сон. Оживший кошмар. Страшное видение. Какой же дурой я себя выставила. Перед Питом. Перед его… перед доктором Кавани. Перед всей галереей. Сейчас я готова сгореть от стыда. Ну зачем, зачем я его ударила? Какое я имела на это право? Правильно. Никакого. Теперь они все будут тыкать в меня пальцем, осуждая за спиной мой нелепый поступок. Как же стыдно! У меня есть жених! Да и сам Мелларк не клялся мне в любви и не давал никаких обещаний. Отчего же тогда я позволила себе отвесить ему оплеуху, пронзительный звон которой до сих пор звучит у меня в голове болезненным эхом, от которого я зажимаю уши ладонями? Почему не смогла удержать коня ревности — теперь я уверена, что это именно она — в узде? Наверное, потому, что мне было больно? Мучительно видеть того, кого выбрало изорванное огнём революции сердце, с другой. Невыносимо! Да, теперь я с Гейлом, и он очень много для меня значит! Но в глубине души мы, наверное, оба знаем, как бы все обернулось, не останься Пит здесь на лечении. Но, с другой стороны, если бы не его… если бы не блондинка, ему могло бы и не стать лучше. Выходит, я должна благодарить её за то, что Победитель исцелился полностью и стал прежним. Таким, каким я его помню и… Нет, я не могу теперь произнести это слово даже мысленно. Но я бы все отдала, чтобы повернуть время вспять и все исправить. Но уже слишком поздно. Но в этот момент память подсовывает и другие воспоминания, которые зарождают во мне зерна сомнения. Впереди показался айсберг Тренировочного центра, и где-то под рёбрами появился странный ноющий комок. По мере приближения к зданию он, секунда за секундой, разрастался, заполняя всю грудную клетку. Автомобиль плавно притормозил неподалёку от входа, и неясное тянущее чувство многократно усилилось. Я не желала отпускать Пита. Не хотела, чтобы вечер заканчивался сейчас. Надо было что-то сделать. Незамедлительно. — Ты побудешь со мной? — внезапно память услужливо подсказала нужные слова. Короткая пауза утонула в непроницаемых глазах цвета неба. Даже в серой мгле кондиционируемого воздуха они сияли лазурью. Давай же! Скажи это! Пожалуйста! Неторопливое движение мужской руки, и двигатель уснул. Тихий щелчок, на секунду спугнувший колючее молчание, и меня накрыла волна разочарования, замораживающая льдом. Ответом мне служила лишь безмолвная тишина, да стук сердца в висках. Он не помнит или молчит намеренно? Что-то внутри подсказывало, что последнее. Это было наше первое настоящее признание, путеводной звездой освещавшее все странствия по мукам общего прошлого. Пусть и неосознанное. Тогда я принимала его заботу как должное, и только лишившись ее, осознала насколько нуждалась в Пите. Не знаю, зачем я спросила Мелларка хочет ли он чего-нибудь. Наверное, надеялась хоть как-то заполнить неловкое молчание, внезапно отделившее нас ледяной стеной отчуждения стоило лишь ступить на двенадцатый этаж. А может и вырвать его из когтей тяжёлых воспоминаний, которые вполне могли вцепиться в память Победителя так же, как и в меня сутками ранее. Я сомневалась, что он бывал здесь после ночи перед Квартальной бойней. Последней, которую нам удалось провести наедине. При одном воспоминании о времени, проведенном в объятиях этого парня, все мышцы заходились горячей дрожью. Сладкой, словно карамель, тающая на языке. Мелларк согласился как-то нехотя, будто у него не было выбора. Но глаза цвета неба согревали тёплом и светом, как лучи солнца поутру. Может мне просто показалось? А когда наши пальцы случайно (хотя так ли это?) соприкоснулись на бутылке с вином, Пит посмотрел на меня так, будто я привидение, внезапно явившее себя людям, ещё больше путая меня в выводах. Словно паук, плетущий искусные сети, в которые я уже попала в попытке докопаться до истины. Желая как можно быстрее покинуть нашу бывшую клетку, кишащую сотнями призраков прошлого, которые прятались по углам и поджидали новую жертву, я предложила подняться на крышу. Рубиновый напиток с ароматом засахаренных фруктов и ягод разливался во рту бархатной кислинкой, струившейся по венам уютным теплом. Беспощадный ветер нырял в светлые завитки Пита, кружась в пушистой копне цвета соломы. Луна, словно погрызанная мышами с одного бока, петляла в низких и тёмных в ночи кудрявых облаках. Она то заливала лицо парня мягким светом, то погружала во мрак глаза цвета неба, подёрнутые искрящейся дымкой вина. Спокойный мужской баритон, сплетавшийся с тонким женским голосом, мгновенно подхватывал шаловливый ветерок, унося куда-то прочь. Секунды превращались в минуты, минуты в часы, а мы все говорили и говорили. Близость Пита на расстоянии вытянутой руки пьянила не хуже бордового напитка в бокале. Все тело жгло от нестерпимого желания оказаться в его руках. Совсем как раньше. Но парень упорно сохранял дистанцию, никак не желая поддаваться на мои хитроумные уловки, то ладонью ложащиеся на его запястье, то кончиками пальцев смахивающие невидимые пылинки с рубашки, то обольстительной улыбкой замирающие на моем лице. И где я только этому научилась? Победитель был таким же, каким я его помнила. Но что-то неуловимо изменилось. Не было больше той мальчишеской застенчивости и слепой влюбленности. Лишь твердый тон, пропитанный уверенностью, и пронзительный взгляд васильковых глаз, сверкающих лёгкой прохладой. Когда вино было допито, а несносный ветер начал прокрадываться под платье морозной дрожью по телу и стуком зубов друг о друга, меня начала смаривать дремота. Наверное, бессонная ночь накануне напоминала о себе. Но я что было сил боролась с Морфеем, настойчиво желавшим меня обнять. Отчаянно хотелось, чтобы время замедлило свой бег или вовсе застыло, растягивая эту ночь навечно. — Я принесу плед, — задумчиво вздохнул Пит после моего категоричного отказа спуститься в гостиную и исчез на лестнице. Все тело ломило от недосыпа и колотило крупной дрожью от налетевшей предрассветной прохлады, выбивающей зубами чечетку. Хотелось завернуться в спасительные объятия Пита, как в самое тёплое в мире покрывало. Но парень этого явно не желал. Победитель не возвращался целую вечность, а клубящаяся белесым винным туманом голова так и клонилась к декоративной подушке в левом углу. Обернувшись к пустующему куполу, за которым скрывался спуск в апартаменты, я не выдержала и, поджав ноги под себя, приняла горизонтальное положение. Тоскливая грусть медленно сочилась по телу гусиной кожей. Свинцовые веки слипались под давлением наваливающегося сна. Не спать! Я жмурилась и моргала, открывая и закрывая глаза, в тщетной попытке не угодить в царство сна. Но оно казалось таким манящим и желанным. Не спать! Я опустила нестерпимо тяжелые веки лишь на краткий миг, но долгожданное небытие тут же поглотило меня. Нечто тёплое невесомо накрыло сознание, аккуратно цепляя его за самый край и неспешно выталкивая из пустоты. Влажный ветер стеснительно коснулся лица, и украдкой пробежал по волосам. Мне было хорошо и уютно в этой полуреальности, балансирующей на грани сна и яви. Что-то мягкое скользнуло по губам, безвозвратно захлопывая дверь в сонное царство. Прозрачный перезвон музыкальных подвесок мелодичным прикосновением задел барабанные перепонки, заставляя поморщиться и запустить руку под подушку, ощущая шелковистую ткань ладонью. Я не сплю. Чужая рука утонула в моих волосах ровно в тот момент, когда память, подобно хлопушке, взорвалась сотней конфетти из воспоминаний о сегодняшней ночи. Они мелькали в голове, сменяя друг друга, будто кадры на кинопленке, и оседали нежными поглаживаниями по длинным прядям. А дальше все происходило как во сне, и только что проснувшееся сознание решительно не понимало где заканчивается реальность и начинается игра воображения. Горячее дыхание опалило лицо и на несколько мгновений замерло влажными губами Пита на моих губах, обволакивая ароматом корицы и выпечки. Ошеломление и смятение от случившегося боролись с решимостью обнаружить своё пробуждение или ответить на поцелуй. Но въедливый, как чернила, страх сковал конечности коркой льда. В ушах шумело, а сердце подпрыгивало к горлу, мешая дышать. К счастью, непоседливый ветер, заплутавший среди музыкальных подвесок, заглушал его рваный ритм хрупким грациозным напевом. Растерянность сменило терпкое разочарование, когда такой знакомый запах сдобы подхватил и унес прочь новый порыв небесной стихии, оставляя лишь прохладную влагу на губах. Момент был упущен. Но внезапно заунывный вой ветра в ушах, танцующего среди прозрачного перезвона, надломился посторонним шумом. Он начал неспешно выстукивать по навесу над качелями какой-то свой глухой мотив. — Китнисс, — едва различимый шепот Пита сопровождался лёгким прикосновением к плечу, укутанному в согревающий плед. — Китнисс… Я не хотела, чтобы Пит уходил. Проклятый дождь! Но Мелларк лишь печально вздохнул и, спустя пару секунд, я, вдыхая аромат корицы и укропа, уже оказалась у него на руках. Они были такие же надёжные и сильные, как раньше, но я почему-то ощущала лишь нежность. Пит бережно опустил меня на постель, заботливо расправляя подол длинной юбки и кутая в теплое одеяло. Все происходило почти в точности, как и несколько лет назад, когда я повредила левую ногу и копчик, прыгнув в сугроб с высокой ветки над забором, по которому пустили ток. И, как тогда, я не желала, чтобы Пит уходил. Но выдавать своё пробуждение было ещё более неуместно, нежели пятью минутами ранее. Я на ощупь ухватила парня за руку, прижимаясь щекой к тыльной стороне его ладони, когда тот заворачивал меня в согревающую материю. Поначалу Победитель пытался высвободить кисть из моего плена, но я только крепче вцепилась в неё пальцами. Пит рисовал на моём лице диковинные узоры и гладил по волосам, когда я разом провалилась в темноту. В пустоту ворвался какой-то посторонний звук, неприятно касаясь сознания. Через мгновение тьма наполнилась тонким бархатным звоном. Он доносился откуда-то из черноты, неумолимо вырывая меня из царства Морфея и собирая реальность по крупицам. И каково же было моё удивление, когда я ощутила себя в крепких мужских объятиях. Дыхание перехватило от такого открытия, и я боялась даже дышать, не то что шевелиться, замерев как памятник. Только сердце пустилось в пляс безумной кадрилью, неудержимый стук которого, казалось, было слышно даже на крыше. Горячее дыхание Пита щекотало висок и плутало в длинных прядях, мой нос уткнулся в широкое плечо, уверенно обхватившее меня за шею рукой. А вторая покоилась на моей талии. Мои же руки были согнуты в локтях и плотно прижимались к широкой груди сомкнутыми в кулачки ладонями. Левая нога была зажата между коленями Мелларка. Внутри все похолодело. Несколько минут длиною в бесконечность я слушала исступленное биение сердца в висках, которое вновь и вновь расцветало воздушной как шёлк мелодией, надрывно поющей над левым ухом. И лишь после решилась разлепить заспанные веки, тут же встречаясь взглядом с сонными глазами цвета неба. Пару коротких мгновений мы пристально вглядывались в лица друг друга, пока нежная трель вновь не разлилась по комнате настойчивым нетерпением. Не сговариваясь, мы разом подскочили на кровати, путаясь в ворохе смятого постельного белья. Пит, наконец, обратил внимание на телебраслет (так вот что нас разбудило), который продолжал исполнять свою приторную партию в ритме соло. — Мне пора ехать, — неожиданно отчеканил Мелларк, нажимая какие-то кнопочки на злополучном предмете, после чего тот, наконец, умолк. — Еще увидимся, — спокойно произнес он, ероша и без того взлохмаченные завитки волос, и скрылся за дверью. Выходит, они все мне лгали. Гейл, Хеймитч, Эффи и даже Пит. Все! Почему? — Доктор Аврелий выдумал какую-то гениальную методику? — Аврелий здесь не причем. Это Доктор Кавани. Совсем еще свежее прошлое предупредительно подбрасывает нужные обрывки. Подобно поленьям, брошенным в костёр. — Надо будет сказать спасибо. — У тебя будет такая возможность. — Я жда­ла те­бя до­ма! Нет, Пит не лгал. Я сама не возжелала, чтобы он был услышан. В памяти так некстати воскресают два темных силуэта у подножия лестницы. И медленный танец теней на стене в свете серебристых софитов небесного театра. Хрупкие руки в коротких кудрях, широкие ладони на тонком лице, его губы на ее губах. Сердце пронзает острой болью, будто кто-то выстрелил из лука прямо в упор. А наконечник стрелы был отравлен, поскольку с каждой секундой я все явственнее ощущаю, как яд разливается под кожей обжигающей резью. Я услышал на работе вскоре после нашей помолвки. По каждому каналу тогда трезвонили об этом. Фраза Гейла вспыхивает в голове, словно молния, и несколько минут колотит грозовым раскатом по вискам, заставляя шестеренки в голове вращаться в бешеном ритме. Кровь приливает к мозгу и я лихорадочно прокручиваю в памяти его слова снова и снова. Получается, Пит сделал предложение блондинке совсем недавно. Это раз. Они обручились вскоре после нас с Гейлом — это два. Если об их помолвке сообщали по телевидению, то какова вероятность того, что о кольце, надетом на безымянный палец Сойки-пересмешницы, было заявлено во всеуслышание? Наверное, высока. Но если так, то выходит, что Победитель, предлагая руку и сердце этой девушке, уже знал о том, что я невеста Хоторна. Могло ли это повлиять на его решение? Вероятно. А может это просто плод моего воспаленного ревностью воображения и я выдаю желаемое за действительное? Я должна все выяснить. Незамедлительно. И Хеймитч теперь не отвертится. Пора распутать этот клубок из сомнений и лжи!