Вкус летнего дождя

Я гляжу на причудливо струящиеся по стеклу автомобиля капли, оставляющие на прозрачной поверхности длинные мокрые полосы, которые красиво подсвечиваются мелькающими огнями ночного Капитолия. Подъезжаем к высокому жилому зданию, верхние этажи которого почти врезаются в угрюмые низкие облака. Строение отдаленно напоминает Тренировочный центр. Но это, скорее, из-за его высоты. Машина останавливается у единственного подъезда. Выхожу, жадно хватая ртом пропитанный прохладной свежестью кислород. Хотя здешний воздух едва ли можно назвать чистым, но все же лучше, чем его искусственное подобие, пропущенное сквозь кондиционер. Ливень кончился, а деревья, густо рассаженные вдоль дома, стряхивают с себя излишки живительной влаги, обрушиваясь мокрыми каплями на пропитанную дождём землю, а заодно и на мою макушку. Слез больше нет. Ярость и обида растворились в жгущей безразличием пустоте. Холодной и колючей. Она застыла где-то внутри огромной ледяной глыбой, которая вонзается в сердце острым краем, будто лезвием, стоит лишь вспомнить о событиях сегодняшнего дня. Хотя, скорее, вчерашнего. Сейчас уже хорошо за полночь. Ныряю в подъезд и поднимаюсь на лифте на четырнадцатый этаж. Подхожу к лакированной двери из темно-вишневого дерева и на мгновение замираю, прислушиваясь. Сквозь массивную породу просачивается приглушенный шорох, который тут же разлетается на части протяжным звоном… осколков? Глухой удар о стену и тяжёлые звуки падения чего-то на пол. Резкий хлопок и тишина застревает в щели между дверью и стеной. Неужто Хеймитч в пьяном угаре крушит свою капитолийскую берлогу? Внезапно дверь содрогается от увесистого толчка, грозя слететь с петель. Вздрагиваю, отшатываясь назад. Громкий топот сменяется жалобным визгом стекла и новыми хлопками, возвещающими о встрече пола с неизвестными предметами, которые, наконец, выводят меня из странного оцепенения. Хватаю золотистую ручку, опуская вниз, и с силой тяну резное дерево на себя, уверенно шагая внутрь. Пару мгновений зрение привыкает к полумраку, по которому разлит тусклый электрический свет, мерцающий словно молния на небосводе. В глаза бросается крошево из стекла и фарфора, каких-то бумаг, ручек и книг, ковром расстилающееся по полу. Бледно-золотистое свечение подрагивает в перевёрнутом вверх тормашками ночнике, валяющемся на полу. Очевидно, тут прошла Революция, не меньше. Серый пиджак, в котором Ментор был сегодня на аукционе, комом выглядывает из-за тумбочки. В шаге от него клубочком, как котенок, свернулся черный галстук. Чуть поодаль, у гардеробного шкафа, прячется в углу бежевая сумка-конверт. Кажется, я её уже где-то видела… Что-то, похожее на щелчок, неясное позвякивание, какая-то возня, и у моих ног приземляется нечто, напоминающее длинную чёрную змеюку, колечком скрутившуюся у самых носков моей обуви. Взвизгиваю от неожиданности, отпрыгивая назад и шумно врезаясь спиной в дверь, которая с грохотом захлопнулась за мной парой секунд ранее. Тяжелый толчок о стену где-то справа и я, наконец, замечаю то, от чего глаза расширяются до размеров крупного яблока, а лицо вытягивается в ошеломленной гримасе. — Твою ж мать, Китнисс! Тебя не учили стучать?! — разъяренный Эбернети, подобно кенгуру, одним прыжком отскакивает от Эффи, хлопающей огромными, как блюдца, глазами, точно оленёнок. Все гневные речи в адрес Ментора, заготовленные по пути, я проглатываю от потрясения. Кажется, вместе с языком. Его кипенно-белая рубашка перекошена набок и неряшливо свисает поверх брюк, а пуговицы наполовину расстегнуты, демонстрируя темную растительность на груди. Тринкет же спешно возвращает крупные бусины жемчуга обратно в петли, после чего молниеносно приглаживает растрепавшиеся светлые локоны, которые, несмотря на ее старания, все равно более напоминают последствия какого-нибудь взрыва в лаборатории Бити, нежели следы некогда идеальной прически. Потупив взор, она неуверенно поглядывает на меня и напоминает школьницу, которую родители застукали за распитием горячительных напитков. — Надо поговорить, — мне становится жутко смешно от увиденного и приходится приложить недюжинные усилия, чтобы ни один мускул не дрогнул на лице. Сейчас некогда шутить. — Переговорная закрылась! — рычит ментор, небрежно одергивая рубашку. — Ты вообще на часы смотришь хоть иногда?! Вам тут что проходной двор?! Вам? — Ты лгал мне! — его агрессия приводит в чувство, напоминая о том, что меня сюда привело, и я набрасываюсь на него, молотя ладонями по груди и плечам. — Китнисс, прекрати! — визжит и охает за спиной Эффи, а Хеймитч железной хваткой впивается в мои запястья. Ещё несколько раз в ярости дергаюсь в его руках, а затем затихаю. — Успокоилась? — уже мягче произносит мужчина. Молчу, прожигая его взглядом насквозь, и через некоторое время тот меня отпускает. — Солнышко, что ты хочешь от меня услышать? — недовольно произносит Эбернети, садясь против меня за массивный стол из красного дерева. — Правду, — резко отрезаю возможные попытки для отступления, попутно задаваясь вопросом готова ли я ее узнать. — Он ее любит? — помогаю мужчине, страшась услышать ответ. Тринкет ставит на стол заварочный чайник из прозрачного стекла, две тонкие фарфоровые чашки, блюдца с ложками и сахарницу с позолоченной каймой, а также какую-то выпечку в плетёной корзинке, после чего, на мгновение сжав плечо Ментора, присаживается рядом с ним. — А мне-то почем знать, детка? — мужчина отхлебывает из невесть откуда взявшейся фляжки. — Может у него и спросишь? Вам уже по двадцать один, а все няньку подавай. — Хеймитч! — слегка прикрикивает на мужчину Эффи, выказывая весьма красноречивым взглядом в мою сторону немую поддержку. — Я не знаю, — наконец, вымученно выдыхает Эбернети. — Мы никогда не говорили о тебе с момента твоего отъезда до… — на секунду он запинается. — В общем, ни разу. Ни разу? Сердце досадно вздрагивает, забиваясь в самый дальний угол грудной клетки. Женщина внезапно прочищает горло коротким покашливанием, выразительно смотря на ментора. — Он спрашивал про тебя лишь однажды, — мужчина задумчиво глядит мне за спину. — Вскоре после моего приезда в Капитолий. Хотел знать, почему я тебя оставил. — И ты сказал, что я с Гейлом? — задерживаю дыхание, будто это может что-то изменить. — Что там есть кому о тебе позаботиться, — Эбернети вновь делает пару крупных глотков. — Это одно и то же! — шиплю я, вскакивая со стула и ненароком опрокидывая его на пол. — Какого черта, Хеймитч? — вновь набрасываюсь на ментора. — Ты не только меня бросил, но и сам отдал Пита в лапы этой… — выплевываю фразу прямо ему в лицо, не желая произносить имя докторши. Опешивший от неожиданности Эбернети на мгновение теряется, вскакивая, и врезается в край стола. Это приводит его в чувство, и мужчина снова ловко перехватывает мои руки, крепко удерживая хватку. — Ты всегда думаешь только о себе! — не выдерживая, рявкает Ментор. — А ты подумала, что было лучше для самого Пита? Где была ты, когда он нуждался в помощи? — Меня никто не спрашивал, отправляя в Двенадцатый без права покидать дистрикт! — рычу я, безуспешно пытаясь высвободить кисти из крепкого захвата. — Раньше, солнышко, раньше! — мужчина дышит кислым запахом перегара прямо мне в лицо, яростно сверкая глазами, и я слышу как за спиной что-то кудахчет Тринкет. — Вспомни, где ты была, когда его спасли из плена? С кем ты проводила время? Уже забыла? А когда Койн направила Пита в «Звёздный отряд»? Или мне напомнить? А после того, как Революция закончилась? Где, Китнисс? Ты жалела лишь себя любимую! Ты сама его бросила, детка! Сама! Неужели ты до сих пор этого не поняла?! Передо мной все плывет и я хватаю воздух ртом, силясь не задохнуться от колючей правды. Изнутри что-то больно давит на грудь, а глаза покалывает от слёз, но я держусь. — Моя сестра погибла! — воплю я, защищаясь. — Или мне напомнить? — передразниваю Эбернети, вырываясь, наконец, из его мертвой хватки. — Семья Пита тоже погибла, если ты забыла! — яростно парирует Хеймитч. — Парня почти свели с ума люди Сноу, но это не помешало ему не дать тебе съесть капсулу морника после убийства Койн на Круглой площади. — Я его об этом не просила! — выпаливаю быстрее, чем осознаю сказанное, прикрывая рот рукой. — Вот видишь, солнышко, — уже спокойнее произносит ментор, выждав небольшую паузу. — Ты и сама все понимаешь. — Но почему она, Хеймитч? — чувствую, что мои губы дрожат. — Почему ты скрывал от меня правду? Почему бросил в Двенадцатом? — мне нужны ответы. — Именно поэтому, — мужчина, выпуская мои запястья, устало вздыхает и отпивает из фляжки, садясь обратно на стул и небрежно откидываясь на его спинку. Эффи, стоящая позади меня, вновь присаживается на своё место, в очередной раз коротко сжимая плечо Эбернети. Я же остаюсь стоять, скрестив руки на груди и мотая головой в знак непонимания. — Китнисс, он был тут совсем один. Я должен был быть с ним, — твёрдо чеканит он. — Обязан. Молчу, кивая и выжидающе глядя на постаревшее лицо ментора, и тогда он продолжает: — С самого первого дня, когда она появилась в его палате, она верила в него так, как не верил даже я сам, — кажется, мужчине трудно признаваться в этом вслух. — Она всегда была рядом с Питом. Даже если у него случался приступ, она никогда не убегала и не звала санитаров. Милагрос всегда оставалась с парнем, выставляя меня за дверь, если я оказывался рядом. Вздергиваю бровь, услышав как Хеймитч называет эту блондинку по имени, а внутри расплескивается едкая горечь. — Пит мог разгромить половину палаты, но она всегда находила способ его усмирить. Не спрашивай как, — предвосхищает мой вопрос Ментор. — Я не знаю. Какое-то время он был нестабилен, но доктор Кавани нашла к нему какой-то особый подход. Пит постепенно становился спокойнее, и она строго-настрого запретила мне напоминать ему о прошлом. И в особенности о тебе, боясь, что у парня снова начнёт срывать крышу. Как в Тринадцатом, помнишь? — Кто бы сомневался, — презрительно фыркаю. — Сама-то на него глаз положила. — Ты бы, солнышко, лучше спасибо сказала, — разочарованно выдыхает Эбернети. — Она вытащила парня из его персонального ада. — Знаю, — нехотя признаю его правоту. — Но как ты позволил ей занять моё место?! — снова повышаю голос, не в силах держать себя в руках. — Он не знал, детка, — внезапно начинает защищать мужчину бывшая сопроводительница. — Эффи права, — Ментор потирает переносицу и подпирает рукой подбородок. — Ты же знаешь, что по этическим соображениям в Панеме запрещены какие-либо отношения между врачом и пациентом? — Однако это ей не помешало! Только не говори, что ты ни о чем не догадывался! — с силой сжимаю зубы и больно впиваюсь ногтями в ладони. — Я, конечно, замечал как она смотрит на Пита… — тянет Эбернети. — Но я и не подозревал, что он может ей ответить, — снова отхлебывает несколько глотков из фляги. — Парень никогда не говорил со мной о ней. А вскоре после окончания лечения репортеры сняли их вместе на каком-то приёме. — Но почему ты не сказал мне? — выделяю последнее слово. — Почему продолжал вешать на уши лапшу? — А что я должен был тебе сказать, солнышко?! — разражается мужчина. — Что у Пита теперь новая возлюбленная? — Но ты мог хотя бы поговорить с ним! — в моем голосе звенит металл. — Детка, ты думаешь, я не пытался?! — недовольно бурчит Хеймитч. — Он и слушать меня не стал. Просил лишь никогда не вмешиваться в его личную жизнь. Он очень изменился, Китнисс. — Так изменился, что вчера ночью спал со мной? — выпаливаю прежде, чем осознаю всю двусмысленность произнесенного, и две пары глаз мгновенно начинают сверлить во мне дыру. — В прямом смысле слова, — торопливо поправляю, ощущая как въедливая пунцовая краска заливает мои щеки, и они начинают пылать. — Теперь все понятно, — мужчина хмыкает, глядя куда-то в сторону, и я непроизвольно следую за его взглядом, замечая на спинке дивана знакомый пиджак, в котором Пит был сегодня на аукционе…