Вкус летнего дождя

Съемочный день начинается ближе к обеду и продолжается несколько часов. Внутри строящегося корпуса госпиталя повсюду разложены какие-то провода и кабели, похожие на гремучих змей, притаившихся в ожидании жертвы. Осветительные приборы непохожих форм закреплены на шестах различного размера. Они опоясывают помещение и слепящими пучками высвечивают нужные клочки пространства, загоняя в самые дальние углы безликие и холодные тени мрачного дождливого дня, сизый свет которого едва просачивается сквозь зияющие в сером бетоне, словно пустые глазницы, окна будущей больницы. Большие черные короба, по виду весьма тяжелые, беспорядочно расположенные вдоль всего периметра, словно хитроумные ловушки, вынуждают лавировать между ними как по минному полю, дабы ненароком не сломать себе что-нибудь, внезапно наткнувшись спиной на одну. Мне сказали, что именно в них приехало из Капитолия все оборудование для съемки. К началу работы над сюжетом, о котором я не имела никакого понятия до сегодняшнего дня, приехали также Пит, Джоанна и Эффи. Последняя, очевидно, приставленная сопровождать меня и Мейсон (а вот это уже что-то новенькое), заставила всех присутствующих водрузить на голову каски — якобы по технике безопасности без них теперь запрещено находиться на стройках — и втолкнула в руки каждой из девушек, то есть мне и Джоанне, карточки со словами и заставила внимательно ознакомиться с текстом, пока та занимается нашим внешним видом. Седьмая лишь презрительно фыркнула, бегло пробежав глазами по словам, и под неодобрительное роптание Тринкет швырнула карточку за пресловутый ящик, что стоял позади нее. Я же, зная свой «талант» к произношению речей на камеру, решила не пренебрегать помощью и несколько раз перечитала написанное. Итак, мне уготована короткая речь и небольшой диалог с ведущим. Довольно нехитрый монолог не пестрит пафосными речами, вопросы корреспондента и мои ответы тоже весьма просты. Надеюсь, я справлюсь. К моменту, когда Эффи заканчивает с макияжем, который, к слову сказать, оказывается весьма сдержанным, в здание входят Милагрос и Гейл, которым тут же выдают точно такие же оранжевые каски, как и у всех нас — даже бедняжке Эффи пришлось немногим ранее подпортить свою идеальную укладку. Их одновременное появление меня несколько напрягает. Я все еще зла на последнего, в связи с чем компания, в которой он является сюда (признаться, я до последнего была не в курсе, что и будущего мужа решили задействовать в этом мероприятии) и вовсе выводит меня из себя. Ведь всего несколькими днями ранее жених обмолвился, что был немного знаком с этой смазливой красоткой еще со времен Тринадцатого! Первая же выглядит так, будто собралась читать лекцию, не меньше — строгое платье, высоченные шпильки и собранные в красиво заплетенную косу волосы. Пит что не мог выбрать себе менее красивую и не столь изысканную невесту? Пока сопровождающая занята Мейсон, я, стоя за ширмой, зло натягиваю на себя вещи, которые дала Эффи: белая майка без рукавов, приталенные, но удобные черные брюки повседневного кроя, черный пиджак в таком же стиле и закрытые туфли на шнурках, но без каблуков! Одежда мне нигде не жмет, обувь тоже очень удобная. Мысленно благодарю Тринкет за это и облегченно выдыхаю. Около часа спустя, когда все приготовления съемочной группы подходят к концу, а в импровизированном павильоне появляется какой-то незнакомый мужчина лет тридцати пяти в строгом костюме, коротко приветствуя кивком Гейла, а затем Пита, мы, наконец, начинаем. Напротив камеры становится Пит, операторы и осветители настраивают на нем оборудование, о чем-то негромко переговариваясь с пекарем, а затем кто-то объявляет готовность двадцать секунд, призывая всех присутствующих к молчанию, и начинается обратный отсчет. Двадцать, девятнадцать, восемнадцать, … три, два, один. — Кадр один, дубль один, — раздается за кадром, а хлопушка перед камерой издает в пронзительной тишине резкий звук, который коротким эхом пробегает по стенам и, застревая в тишине, так же внезапно, как и появился, исчезает. — Уже не первый год Капитолий продолжает вкладывать существенные средства в развитие здравоохранения Панема. Каждый месяц я рассказываю о том, как возводятся новые заводы и фабрики, открываются детские площадки, сады и университеты, прокладываются коммуникации между дистриктами и столицей. Проще говоря, о том как все мы вместе строим новый Панем — страну для наших детей, где больше нет места диктатуре и насилию, — Пит говорит твёрдо, уверенно и четко, даже не глядя на бегущую строку на экране чуть справа от камеры. Моя челюсть падает куда-то на пол, а весь дух горячим огнем вспыхивает под ребрами и ярким пламенем срывается в пропасть. Я как болванчик хлопаю глазами и часто дышу в попытке унять жар внутри, который разгорается с каждой секундой все сильнее. И я даже не могу точно сказать, что больше выбивает меня из колеи — то, что Мелларк регулярно появляется на экране (а судя по его словам это именно так) или то, что он говорит о детях, появление которых у него самого явно не заставит себя ждать, ведь скоро он женится. Непроизвольно взгляд падает на живот его невесты, стоящей чуть справа от нас, который выглядит в строгом облегающем платье абсолютно плоским. Почему-то это меня немного успокаивает. Поднимаю глаза на лицо Милагрос и тут же встречаюсь с внимательным голубым взором, в котором ясно читается, что она все поняла. Стыдливо прячу взгляд в кадре, где Победитель уже ведёт диалог с незнакомым мужчиной, пришедшим перед самым началом съёмки. — Августин, расскажите о ходе строительства госпиталя, — Пит ведет себя так, будто делал это уже тысячу раз. — Возведение двух корпусов больницы за летнее время заметно продвинулось и проходит с опережением графика, — несколько сбивчиво и торопливо вещает неизвестный мне собеседник, вероятно, являющийся каким-то строительным чиновником, — Блок А поднялся до последнего, шестого, этажа, началось устройство наружных стен. Здание блока Б возвели до третьего этажа. — Сколько рабочих задействовано на строительных площадках? — На текущий момент на них работает двести восемьдесят человек, в том числе, двести тридцать пять рабочих, из них двадцать семь каменщиков. В первой половине сентября количество каменщиков должно увеличиться ещё на сорок человек. Так как на стройплощадку поступило полтора миллиона штук кирпича, и в ближайшее время подвезут ещё столько же. — Когда планируется сдача объектов в эксплуатацию? — глаза Победителя серьезны. — К новому году мы рассчитываем передать их в распоряжение местных властей, а в конце января госпиталь уже сможет принять первых пациентов со всего Панема, — без ложной скромности сообщает мужчина, поправляя очки в тонкой оправе. Все время, что мы проводим на стройке, я старательно игнорирую присутствие Пита и его невесты. И мне даже удается преуспеть в этом нелегком деле ровно до тех пор, пока не подходит та часть репортажа, в которой мне предстоит беседа с корреспондентом, то есть, как я теперь уже знаю, с Мелларком. Он задает совершенно не те вопросы, что были в карточке, я теряюсь, запинаюсь и краснею, глядя в аквамариновые глаза и мысленно проклиная блондина за свои мучения. Мне хочется убежать подальше отсюда, забиться в самый укромный уголок и больше никогда оттуда не выходить, но дубль за дублем, пекарь с упорством продолжает свою пытку словом. Я снова говорю невпопад, будучи не в силах находиться с Питом так близко — душа еще слишком ясно помнит как бесцеремонно он отверг мои признания, навсегда утонувшие в зыбучих песках ночного побережья. В конце концов, после четырнадцатого неудачного дубля, съемочная группа не выдерживает и предлагает Мелларку снять сначала подводку к финальному дублю. Его ставят ближе к концу помещения, откуда просматривается еще один корпус строящегося госпиталя, и в мгновение ока вокруг Победителя вырастают осветительное оборудование, камера, суфлер с бегущей строкой, а так же Эффи с пудреницей и кистью, словно коршун кружащая над ним. — Минутная готовность, — возвещает низкий голос за кадром, и возня прекращается так же быстро, как и началась, а я успеваю заметить обладателя этого баса — немолодого грузного мужчину с бородой. — …Три, два, один, работаем!  — Сейчас я нахожусь на третьем этаже корпуса Б, где всего через несколько месяцев будет открыто отделение хирургии с многочисленными палатами и несколькими операционными, — блондин в пол оборота неопределенно указывает рукой в сторону, медленно пятясь. — Пребывание пациентов в условиях стационара будет комфортным. Палаты рассчитаны на одного, максимум — на двух человек. В каждой будет размещена система наблюдения за больными, — взгляд Мелларка ни на секунду не отрывается от камеры. — Новый корпус соединят с соседним надземным переходом, который расположится как раз позади меня. Пит отводит руку за спину, будто демонстрируя сказанное зрителю. Затем делает еще несколько шагов назад, внезапно цепляясь той самой ногой за один из бесчисленных проводов, устилающих бетонный пол замысловатой сетью. Размахивая руками в разные стороны, словно лопастями мельницы, и делая по инерции ещё пару шагов назад, он срывается с недостроенного бетонного перекрытия куда-то вниз, исчезая из поля зрения. Спустя, кажется, целую бесконечность ужаса, огненной молнией пронизывающего меня насквозь, раздается тяжёлый глухой удар и какой-то хруст, напоминающий треснувшую скорлупу. Дальше все происходит как в замедленной съемке, стирая пределы реальности и кроша в пыль окружающую действительность. Нет больше ни Четвертого, ни холодных стен, ни камер, ни людей. Мне кажется, будто я вновь на Арене Квартальной бойни, а Пит… — Пиииит! — забывая кто я, где я, все недавние обиды, с быстротой гепарда срываюсь с места и, как в тумане, несусь вниз по серым холодным плитам, усыпанным мешаниной из строительного мусора, хрустящего под ногами, съемочного оборудования, оплетенного кабелями и норовящего цепко ухватить за ноги, маневрируя меж проклятых пустых коробов из-под всего этого реквизита для репортажа, и не замечая ничего. Кажется, я несколько раз спотыкаюсь о что-то, едва удерживаясь на ногах. Но все это происходит будто на задворках сознания или в параллельной вселенной, и я даже не понимаю происходящего, словно фоном играющая музыка где-то за вакуумом мглы, коконом опутывающей меня, в которой лишь оглушающим колокольным звоном стучит пульс в висках. Не знаю сколько проходит времени, прежде, чем я добираюсь до парня. Кажется, что проходит целая вечность. Падаю на колени прямо на россыпь из мелких камней и щепок, выкрикивая имя Победителя и размазывая капающие на его лицо собственные слезы. Я бью его по щекам, но он не реагирует. — Пит, очнись! — плачу я. — Пожалуйста! — но лицо блондина остается таким же безжизненным. — Пиииит! — наклоняюсь к Мелларку, чтобы прощупать пульс, но руки трясутся от страха и, я никак не могу его найти. — Прости, это я во всем виновата! Я должна была быть с тобой! — уже тише всхлипываю. — Уберите ее! — истерично шипит девушка сзади, голос которой я узнаю, и я ощущаю как чьи-то сильные руки подхватывают меня, но я продолжаю что-то бессвязно шептать, растирая по лицу соленые капли и встречаясь с тяжелым взглядом Хоторна. Гейл лишь пару секунд смотрит на меня со смесью осуждения и обреченности, а затем отпускает и молча уходит прочь, а я остаюсь, глотая слезы, наблюдать за тем, как доктор Кавани пытается оказать первую помощь своему жениху, умело прощупывая пульс и проводя искусственную вентиляцию легких, и не замечаю, что подоспевшая Джоанна ушла вслед за Охотником…