Вкус летнего дождя

— Привет, — знакомый голос звучит слегка натянуто, а у меня от него внутри все выкручивает наизнанку как в мясорубке. — Привет, — Мелларк явно обескуражен, но быстро берет себя в руки. — Как ты вошла в дом? — теперь в его тоне скользят нотки металла. — Вместе с Энобарией, она-то еще не в курсе, что ты меня бросил, — принужденно отвечает собеседница, с нажимом выделяя последнее слово. Не знала, что Вторая обитает в одном доме с Питом. — О том, что тебя должны были выписать узнала еще три дня назад, — блондинка явно предвосхищает следующий вопрос парня. — Почему ты не предупредила, что приедешь? — мне кажется или Победитель злится? — Я звонила утром, — так вот значит кто нас разбудил. — Прости, не думала, что у тебя гости. — Что с котом? — о чем это он, с каким еще котом? — У ребенка аллергия на шерсть, — тон докторши мгновенно меняется с наигранно-дружелюбного на заботливо-обеспокоенный. — Ну не выбрасывать же его теперь на улицу. Какого черта здесь происходит?! Какие дети? Какие коты? Терпение лопается внутри подобно воздушному шарику — совершенно внезапно, и я делаю шаг к двери, обнаруживая свое присутствие. Кавани выглядит совсем иначе, нежели представала передо мной некоторое время назад: светлые волосы небрежно собраны на затылке, свободные спортивные брюки и футболка скрывают все достоинства фигуры, кеды на плоской подошве значительно убавили ей роста, а фарфоровое лицо без грамма косметики выглядит абсолютно безжизненным, словно восковое. Заметив меня, докторша тотчас меняется в лице, на котором за долю секунды мелькает целая мозаика из эмоций — от удивления до порицания, когда она демонстративно оглядывает мои голые ноги, едва прикрытые мужской футболкой. Черт, я совсем забыла об этом… — Надо же как все быстро, — фыркает девушка, спешно протягивая Питу небольшого серого кота, скорее даже подросшего котенка, с прижатыми к голове ушами, будто он чего-то испугался, которого я не сразу заметила из-за сходства его шерсти с оттенком майки мисс Чудо. — А с кем ты оставила ребенка? — отчего-то Победитель смягчается, принимая серебристое животное в руки. И каково мое удивление, когда эта мохнатая тварь после короткого обонятельного упражнения, обхватывает его лапами и начинает громко урчать. — С няней. Она занимается малышом, когда я дежурю в клинике, — пора заканчивать эту «увлекательную» беседу, она мне порядком надоела. — Милагрос, прости, ты не совсем вовремя, — встреваю в их «задушевную» болтовню, стараясь говорить нарочито вежливо. — Мы с Питом немного заняты, — понимаю всю двусмысленность фразы лишь по холодному взгляду голубых глаз, которые испепеляют меня неприкрытой злобой. — Если понадобится помощь с малышом дай знать, — сообщает Мелларк прежде, чем я захлопываю дверь. — Чей ребенок? — внутри все холодеет, инеем замораживая прежнее умиротворение. Надеюсь это не то, о чем я думаю. — Сейчас не самый удачный момент, Китнисс, — пекарь меняется в лице, на котором мелькает с десяток различных эмоций, но все до единой наполнены какой-то неизъяснимой печалью и тоской. — Это долгая история… — теперь мне становится уже по-настоящему страшно. — Я никуда не тороплюсь, — скрещиваю руки на груди. Котяра внезапно отлепляется от парня, внимательно окидывая меня по-кошачьи любопытным взглядом, и спрыгивает на пол, пригибаясь на полусогнутых лапах к пушистому ковру и старательно обнюхивая мои ноги. — Китнисс… — Пит обреченно вздыхает. — Ребенок твой? — выпаливаю на одном дыхании, не давая возможности выдумать новую отговорку и в то же время не желая знать ответ. Хочется зажать уши руками, как в детстве, и начать петь какие-то глупые песенки, да погромче, чтобы не знать, что скажет блондин. Но я лишь крепко сжимаю ладони в кулаки, больно прикусывая нижнюю губу. — Китнисс, ты все не так поняла, — голубые глаза увеличиваются от изумления. — Тогда объясни, наконец, что вообще происходит! — перебиваю, не выдерживая, и мой голос звенит как натянутая до предела струна. Кошара у моих ног вдруг начинает утробно подвывать, переключая все внимание на себя. — Эй, тише, Филин, успокойся, — пекарь обеспокоенно присаживается на корточки, ласково поглаживая лохматую зверюгу по вздыбленной шерсти. — Китнисс просто немного разволновалась, — животина же, явно довольная, что все внимание теперь приковано исключительно к ней, выворачивается и начинает тереться мордочкой о руку парня, громко урча. Сколько чести для наглого кота. Будь моя воля, уже давно бы отправила его за дверь. Котище, похоже, чувствует мой настрой и, опасливо приподнимая мордочку, настороженно таращится на меня. Только теперь обращаю внимание на его большие желтые глаза, понимая, что он и впрямь похож на сову: мохнатая серая морда, огромные золотистые глазищи, чуть загнутые ушки. Не удивлюсь, если этот Филин умеет ухать по ночам. — Наверное завтрак уже остыл, идем на кухню, — хочу возразить Победителю и потребовать ответ прямо сейчас, но таймер на духовке оказывается иного мнения, начиная заливисто верещать через всю квартиру. — Я все тебе расскажу, Китнисс, не стоять же теперь в коридоре, — блондин поднимается и, аккуратно подталкивая меня в спину, направляется в сторону источника звука, зовя Филина следом. Так я узнаю, что младшая сестра Кавани, которой было около двадцати, умерла несколько месяцев назад, сразу после рождения дочки. Восемнадцатилетний отец малышки не признал ребенка, так как пара не состояла в браке. Вероятнее всего новоиспеченный горе-папаша не желал в столь юном возрасте взваливать на себя эту непосильную ношу, и докторша подала документы на удочерение. Но прежде мисс Чудо некоторое время боролась с сильнейшей депрессией, настигшей ее после трагического события. Одним из ключей к возвращению девушки к нормальной жизни и стал этот противный Филин. Когда Мелларк говорит о том злосчастном дне, его взгляд становится стеклянным, блуждая в пустоте, а голос наполняется какой-то тягучей тоской. Наверное, он был лично знаком с этой Лисией, но отчего-то мне все равно начинает казаться, будто Пит что-то не договаривает. Так некстати в памяти всплывает разговор в клинике, когда Пит был еще без сознания.  Я развернула согнутую вдвое стопку бумаг, скрепленную в левом верхнем углу скобой, и недоуменно посмотрела на испечатанные типографским шрифтом белоснежные листы.

Выпуск 26. Дистрикт 4. Новый госпиталь.

— Что это? — глаза пробежали по первому абзацу, текст которого мне был смутно знаком.

Подводка.

Пит Мелларк: Уже не первый год Капитолий продолжает вкладывать существенные средства в развитие здравоохранения Панема. Каждый месяц я рассказываю…

— Сценарий того самого репортажа из Четвертого. ЕГО сценарий, — недобро отозвалась Милагрос. — Полистай дальше. Повинуясь скорее любопытству, нежели просьбе девушки, я перевернула страницу и… С нижней половины листа, где пространство было свободно от текста, на меня смотрело собственное лицо… Портрет был нарисован обычной синей пастой, будто бы между делом, но я ни капли не сомневалась в том, КТО был его автором. Внутри все похолодело, и я странно замотала головой прежде, чем заметила еще одну небольшую деталь. В правом верхнем углу аккуратным ровным почерком, который я, разумеется, сразу узнала, была написана странная заметка:

Попросить Эффи заказать цветы для Милагрос.

— Что это? — крошечная пометка казалась совершенно абсурдной на фоне моего портрета, занимающего добрую четверть страницы. Хотя нет, наоборот, именно мое изображение казалось совершенно нелепым и бессмысленным рядом с небольшим примечанием чуть выше. Ведь именно Пит так бесцеремонно отверг мои признания на побережье всего за несколько дней до того злополучного дня. — Он так и не смог тебя забыть, — горестно и в то же время враждебно отозвалась докторша. — Я смогла вылечить его от охмора, но у меня так и не вышло избавить его от наваждения по имени Китнисс Эвердин. Внезапно мне становится жаль Милагрос, когда я узнаю, что младшая сестра была ее последней оставшейся в живых родней. А когда пекарь рассказывает, что ее старшая сестра погибла на Играх (которые я практически не помню, поскольку мне тогда было всего восемь), а завод, на котором в тот момент заканчивали рабочую смену родители, был взорван по приказу Сноу, мне становится не по себе. Смерть мистера и миссис Кавани тоже на моей совести. Выходит, теперь я вечная должница перед девушкой, которая была моей соперницей, но никогда не смогу вернуть этот долг. Вместо этого я лишь отняла у нее еще больше. Отныне мне остается лишь надеяться, что ребенок Лисии станет для Милагрос тем светом в беспросветно-черном тоннеле, которым стала ее жизнь. И быть может однажды блондинка встретит свое счастье.