not today

Юнги не хотел, чтобы было как у Хосока. Не хотел, чтобы душило кашлем и цветами колючими, чтобы видеть каждый день, но быть незаметным, чтобы задыхаться постоянно. Юнги не хотел, бежал в всегда дальше и не оглядывался, потому что ему такого не надо, хоть и счастье на всю жизнь, если повезет и з а м е т я т. Ему счастья не хочется, только чистые легкие и свежий воздух. Юнги не хотел, но его не спрашивали. Просто столкнули вместе, и то, не до конца, и делайте, что хотите, хоть мимо пройдите, хоть знакомьтесь и любите друг друга до гроба. Юнги хочет ничего, но в глубине души второе больше. Он извиняется, что голова закружилась, и уходит больше не сказав ни слова. Юнги неприятно и в глотке саднить начинает. Юнги е г о уже ненавидит. Каждый раз проходят мимо, не касаясь, не останавливаясь, даже воздухом рядом друг с другом не дыша. Но цветы у Юнги все равно гниют, лепестки опадают постепенно и больно каждый день. Юнги готов зарыдать и на колени упасть, чтобы закончилось это все: и влюбленность в первого встречного, и страдания в подушку, и режуще-колющее в районе ребер. Только если зарыдает, все равно не получится ничего, сколько слезы не роняй. Юнги понимает, что действовать надо, Хосок тоже осуждает, но вообще все равно. Духу не хватает. Страшно, что оттолкнет и не вспомнит потом даже. Юнги жить так не может, не хочет, и не надо было ему всего этого, а кашель душит и открывает все, как есть. Юнги находит по всему дому лепестки ромашки. Чувствует каждое утро вкус засохших цветов во рту и морщится — осточертело все. Настолько, что хочется не существовать, не дышать и не видеть е г о. А он словно и не замечает ничего, идет дальше и взгляд не поднимает, утыкается в телефон, а Юнги успевает прочитать на бейджике имя: Ким Тэхен. Теперь Юнги хотя бы знает имя того, кто его убивает постепенно и уже на полпути. Хочется закричать «какого хера!», скандал устроить фееричный и пойти сброситься с моста, как в глупых дорамах. Но он не в дораме, он живет жизнью настоящей, хоть и калечной немного, уже загубленой. Юнги все еще не надо, и он ненавидит этого Ким Тэхена всей душой. Он сидит за кухонным столом и кашляет цветами, прикрываясь рукой, чтобы выкинуть сразу. Хосок смотрит, жалеет, головой качает, мол, ну и дурак, сам же виноват. А Юнги страшно просто и руки дрожат мелко от природы. Юнги боится, что его найдут и полюбят, а сам он не. Боится видеть разочарование на лице и гиацинты на ладонях. Потому что Юнги болеет неизлечимо. У Юнги хронический Тэхен и гниющие цветы под ребрами. И гребаная черная дыра внутри. Дыра, потому что влюбленность прошла сразу же и не оставила ничего. Дыра, потому что Юнги проклинает тот день, когда встретил. Хосок смирится не может, что с другом плохо так — не знает, что все равно — и тащит за руку, сталкивая носами и приглашая в дом самостоятельно. Когда они доходят, Юнги понимает, что Тэхен наивный, как одуванчик, хоть и выше, но младше. У Тэхена огромные оленьи глаза и красивые губы. Тэхен смотрит нежно-нежно, говорит: — А я ромашки люблю! — и подпрыгивает на месте радостно, как ребенок. А Юнги не любит, но улыбается вымученно и принимает объятия и легкий поцелуй в щеку. Юнги Тэхена жалко. Что именно в него так глупо — жалко, что ранимый слишком — жалко, и что с детской душой — жалко тоже. Поэтому сбегает на балкон и курит, чтобы освободиться и забыть, но не выходит. Юнги задыхается от лепестков внутри, от никотина, тоже душащего, но больше щадящего, зажатого между тонкими пальцами, и от Ким Тэхена везде.