Колыбельная о монстрах

Садись, внучка, и я расскажу тебе сказку – о холмах, в которых танцуют фейри, о прекрасном Нуаде, короле Туата де Даннан, что спас однажды Англию от нашествия северных варваров и вернулся в свой дворец, куда не попасть смертным. О Морриган, любившей Нуаду всем сердцем и последовавшей за ним в царство Благого двора. О короле Самайна, в глазах которого полыхают костры древних эпох. И о твоей матери, что встретила юношу из народа ши и родила от него дочь. Тебя. Отчего так испуганы твои глаза? Сказка не будет светла и прекрасна – но ты любишь мрачные истории, не так ли? Подкинь дров в очаг, мои старые кости замерзли. Осенние холодные ветра завывают за дверью, стелятся. Время Неблагого народа наступает, и твой отец придет вместе с ними – навсегда юный, навечно прекрасный, он заберет свою дочь, он заберет тебя и даст тебе силы, о которых ты пожалеешь. Ты спрашиваешь, зачем я так шучу, внучка? Конечно, это просто бредни старой бабки, ведь давно уже не верят люди в фей, и даже в нашем городке Самайн – всего лишь веселый праздник. Но спроси об этом у своей матери, что мечется в тоске на изломе осени. Безвременье захватило её разум. Ты плачешь, дитя? Ты совсем еще мала, ты не понимаешь, о чем я говорю тебе. Отец твой пришел, когда в Самайн моя дочь решила пойти с подругами на танцы, нашел её среди огней и звона пивных бокалов, увел за собой. А через девять месяцев родилась ты, зачатая в Ночь Всех Ночей, и по твоим глазам я поняла, что одарили тебя фейри силой, способной нести смерть. Скажи, внучка, не хотелось ли тебе кричать, да так, что в горле твоем этот крик скребся когтями, рвался наружу? Я знаю, что хотелось, пусть тебе всего лишь десять лет. Я знаю, что ты сможешь увидеть чужую смерть, разгадать её во взгляде, ощутить прикосновением, стоит тебе хоть раз выпустить этот вопль наружу. И я знаю, что не могу позволить тебе превратиться в чудовище из холмов. У моей дочери светлые волосы, глаза – серые, как ирландское небо в дождливую погоду, а ты – рыжеволосая и синеглазая. Глядя на тебя, я знаю, как выглядел проклятый ши, что околдовал мою дочь. Я заперла дверь, не пытайся сбежать, только руки сколотишь о крепкие доски. В кармане моего фартука – железный нож. Не смей кричать. Не смей кричать. Не смей… Не… * * * Если король Туата де Даннан правил Благим двором, то брат его Финвар ушел к Неблагому народу – с тех пор, как понял, что в чертогах Дан Ши нет для него места. Королевство Туатов было потеряно для него с тех пор, как Морриган стала женой Нуады, отодвинув в сторону невесту его Мэб, – ещё в те годы, когда и самые истовые христиане запирали двери и ставни в ночи безвременья. И с тех пор ожесточилось сердце Финвара, вся жестокость, которой славился народ ши, проявилась в нем ясно. Он ненавидел людей, и, как часто бывает, не мог не тянуться к их смертной хрупкости. Но Йозефин была другой – большеглазая и светловолосая, она была словно создана для жизни в холмах. Йозефин полюбила его с первого взгляда, но душа её не выдержала темной страсти Финвара, разум её погас, и только рыжеволосую дочь оставила Йозефин королю Неблагого двора. Крик малышки достиг ушей Финвара, и он вскочил на коня. Холмы расступились, выпуская в мир разгневанного короля. Он был готов уничтожить любого, кто хоть пальцем дотронется до его дочери, но в домике, откуда доносился пронзительный, звонкий крик маленькой банши, он увидел только труп старухи, чье лицо было искажено болью, и девочку, вжавшуюся в угол. Она закрывала лицо руками и кричала. Его дочь. Финвар приблизился к ней, протянул руки, и девочка отняла от щек ладошки, доверчиво потянулась к нему. Пусть король Неблагого двора не может вернуть Йозефин, потерявшую разум, но дочь свою он не отдаст. На её голову он наденет венец, в котором, будто капли крови, сияют рубины, и пусть боится Морриган – малышка станет прекраснее неё, прекраснее и могущественнее, и её сила поможет Неблагим уничтожить Нуаду, и стылая зима накроет мир людей.