Колыбельная о монстрах

Джереми встретил этого парня на вечеринке. Обычное нью-йоркское сборище акул шоу-бизнеса, посвященное, впрочем, Хэллоуину, да кто в Большом Яблоке не любит принарядиться, и так маски носят каждый год? Джереми, устав таскать волчью маску, поднял её на макушку, рассекречивая инкогнито, ну и пусть, его всё равно узнают по глазам — прозрачно-голубым, как на классической фотографии свирепого животного. Нью-Йорк так и не смог переварить его талант пародиста — прожевал и выплюнул Джереми на обочину, заставив побираться по ночным, никому не нужным стэнд-ап передачкам, оплаты за которые хватало только на квартирку в Квинсе да еду. Хлесткие, злые шутки Джереми людям не нравились — им чудилось, будто он не шутит над ними, а оскорбляет их. Он и сам стал бояться своей работы, бояться критики, чужого мнения и скучающих лиц. Они снились ему по ночам: равнодушные физиономии, едкие заголовки. Джереми просыпался в холодном поту. С подозрением относился к каждому, кто пытался общаться с ним — вдруг над ним начнут насмехаться, завидуя его таланту, радуясь его неудачам? И бегал по кругу, вновь и вновь, не в силах отказаться от желания стать знаменитым и отчаянно этого страшась. Тот парень… он просто поймал взгляд Джереми, злой и раздраженный, чуточку пьяный, и салютовал ему бокалом, а через десять минут они уже курили на крыльце. Парень, кажется, от вечеринок получал искреннее удовольствие, а все вокруг знали его: с ним здоровались, хлопали по плечу, изумленно окидывая взглядом Джереми, будто сам разговор этого незнакомца с ним был чем-то из ряда вон. Это потом уже узналось, что Уэйлэк — странное имя для Востока США, впрочем, и для Запад тоже, — является главным акционером канала, где Джереми подвизался работать. А поначалу он о том и не знал. Откуда бы? — А ты… — Уэйлэк сощурился. В темноте взгляд его казался бездонным и мрачным. — Ты — тот парень, которого всегда в два часа ночи в эфир выпускают? Не самая лестная характеристика. Джереми поморщился, но отпираться не стал. Да, он. Включайте телевизор и увидите. Вовсе не в прайм-тайм. — Руководство моего канала совсем тебя ценит, да? — Уэйлэк стряхнул пепел на землю. — Или сам боишься? Джереми не знал. Он пожал плечами, так и не придумав достойного ответа. Должен был бы, наверное, заискивать и трепетать перед тем, в чьих руках сейчас могла быть его судьба, но в его крови было уже слишком много виски, а отчаяние выжгло его изнутри. Не хотят видеть его таланта — ну и пусть катятся к черту. Он вызывающе вздернул подбородок, чтобы прямо так Уэйлэку в лицо и заявить, и пусть его уволят к чертям собачьим, но, взглянув тому в глаза, отвести взгляда уже не смог. Его тянуло, тянуло в мрачную бездну чужих зрачков, и ему чудилось, будто на их дне красным полыхают огни и кровь, и голова у него закружилась… Наутро, измученный похмельем, он не помнил с вечеринки практически ничего — только Уэйлэка, наверное. И ещё — мрачный переулок в Квинсе, и женщину, спешившую домой, к своим детям, но как она была связана с Джереми? Он пил отвратительный на вкус кофе под новости, когда услышал, что в одном из переулков его района нашли истерзанное тело подростка. Женщина, которую показали на экране крупным планом — плачущую, с покрасневшим носом, некрасивую, с распухшими от слез щеками — была та самая, что мелькала в воспоминаниях Джереми, но он решил: встретил её небось на улице, дурацкое совпадение. То ли Уэйлэк поверил в него, то ли руководство канала решило дать Джереми, наконец, шанс, но его передвинули по времени чуть раньше, на одиннадцать вечера, и его стенд-ап неожиданно поимел успех. Люди стали звонить, писать и требовать дать ему больше экранного времени, и очень скоро Джереми осознал, как приятно купаться в славе. Его пародии, прежде казавшиеся жалкими даже ему самому, окрепли, влюбили публику в себя. Страх быть отвергнутым, ненужным, уличенным в бесталанности прошел, будто и не было его. Джереми наслаждался жизнью. До августа. С приближением осени беспокойство, смутно щекочущее его за ребрами, начинало расти с каждым днем. Он всё чаще вспоминал Уэйлэка, никогда не появлявшегося в здании, принадлежащем его собственному ТВ-каналу. Он видел по ночам бездну, скрывающуюся в его зрачках. Джереми перестал спать. Он перерыл интернет, но информации об Уэйлэке было слишком мало: родители его, в лучших традициях мрачных сказок, погибли один за другим, и Уэйлэка воспитывала тетушка, а, когда она умерла, он унаследовал небольшой, никому не нужный кабельный канал. Развил его и поднял до самого просматриваемого стенд-ап канала в стране, а потом — и в мире, разбогател, как Дьявол, но его редко видели вне его дома. Кажется, именно в его доме и проходила та злополучная вечеринка. Джереми взял отпуск за две недели до Хэллоуина. Больше не смог выносить бессонницу, изредка прерываемую снами, полными крови и смерти. Снами, в которых Уэйлэк вкладывал в его ладонь длинный нож и направлял его руку, пока лезвие кромсало чужую плоть. Снами, в которых тьма пробиралась щупальцами в его сердце. В Хэллоуин Джереми вышел на улицу. Никаких вечеринок, никаких больше костюмов — он сел в машину и отправился в Квинс, повинуясь внутреннему зову, настойчиво влекущему его в район, из которого он давно съехал, сняв квартиру на Манхэттене. Он ехал, сам не зная пункта своего назначения, не зная, где именно в Квинсе должен остановиться, а слабое сопротивление было подавлено ещё в зачатке. Он просто едет прогуляться. Хэллоуин — странный праздник, и все люди в его канун делают необычные вещи. Завтра он сам себе удивится. Мальчишка показался из-за угла. Он пинал футбольный мяч, заставляя отскакивать от стен, подпрыгивал на ходу и явно не спешил домой. Костюм на нем был явно перешитый с кого-то из старших братьев. Джереми опустил стекло. — Эй, пацан? — окликнул он. — Я заблудился, не подскажешь, как выехать отсюда? Пацан подсказал. Когда Джереми едва разлепил утром глаза, он был дома. Дрых в своей постели, во рту будто кошки нассали, а под веки словно песку сыпанули. Он потер ладонью лицо, и ему показалось, что от его пальцев едва уловимо пахнет кровью. Утренний выпуск новостей принес ему острое чувство дежа-вю. Снова та женщина, рыдающая перед камерой, снова убийство и смутные воспоминания о ноже, легко входящем в детскую плоть. О крови на чужих губах. О затягивающей бездне. О зле, которому нет названия. Всё забылось. И лишь на третий год, вновь пересматривая выпуск новостей, Джереми понял, в какой личный Ад он позволил себя погрузить. С его памяти словно содрали пелену, позволяя вспомнить всё: и детские крики, которые никто не услышал, и Уэйлэка, выходящего из тени квинсовских переулков, припадающего ртом к ранам на хрупких телах. И самого Джереми, чье сознание переставало подчиняться ему, стоило очередному ребенку возникнуть в его поле зрения. Люди, которых он встречал на обратном пути, будто не замечали его, а если и замечали, то восхищались его натуралистическим костюмом на Хэллоуин. Весь в крови, он напоминал косплей на какого-нибудь маньяка, но не Уэйлэк ли отводил от него чужие взгляды да мутил чужой разум, подкидывая им то, что они хотели бы видеть? Да и разве есть хоть один шанс встретить на улицах Нью-Йорка маньяка? Да прямо в Хэллоуин! Вы, наверное, шутите? Слишком просто. Джереми ненавидел себя. Цена, которую он платил за талант, оказалась непомерно высокой. Женщина, чьи дети три года подряд погибали от чьей-то руки, работала в супермаркете, в отделе молочных продуктов. Джереми вспомнил, почему её лицо казалось ему таким знакомым: живя в Квинсе, он ходил именно в этот супермаркет. И поначалу детей у неё было семеро, а муж погиб в Ираке, исполняя свой долг перед страной. Теперь детей у неё оставалось четверо. Трое. Потом лишь двое. Джереми хотел бы свалиться ей в ноги. Признаться, что смерть её детей — на его совести, что их кровь питала его славу, но что-то связывало ему язык, будто за раз он съел ящик хурмы, а в ушах звучал мягкий, до колик в животе пугающий смех Уэйлэка. «Ты никому и никогда не сможешь ничего рассказать». И Джереми знал, что стоит ему открыть рот — и его язык свернется узлом. Он ни слова не сможет выдавить. А его пародии становились всё лучше и лучше. Уэйлэк всё ещё смеялся в его снах. И смеялся, когда Джереми поднес нож к собственному горлу.