Боль хочет, чтобы ее чувствовали

      5:46       Он обхватил меня одной рукой за талию, прижимая ближе к себе, и я не могу пошевелиться. Я лежу на левом боку, лицом к окну, а Исак беспробудно спит, повторяя мою позу. Он такой милый: губы сложились бантиком, из-за того, что его рука под щекой немного примяла их в левую сторону. Исак дышит так тихо, что почти не слышно, и я раз за разом проверяю, дышит ли он вообще, потому что у меня начинается паранойя. Я могу смотреть на него часы напролет, сколько угодно любоваться его умиротворенным выражением лица, видеть, как сладко он спит и потягивается во сне, иногда что-то буркая сквозь сон себе под нос. Я не видел ничего милее в своей жизни, я никогда не испытывал таких сильных чувств к кому-то. Настолько сильных, что я чувствую, как они давят меня, своим многотонным весом прижимая к земле, не давая сделать ни малейшего вдоха.       Я лежу на одном боку уже, наверное, несколько часов, которые пролетели словно несколько секунд. Уже почти рассвело, но я за всю ночь так и не сомкнул глаз. Как можно спать, когда рядом находится твоя мечта, которая в любой момент может оказаться всего лишь моим бредом? Поэтому я должен насладиться этим мгновением небывалого счастья, которое может быть так же мимолетно, как и мои мысли – они не в состоянии задержаться на чем-то надолго. Мои демоны окрепли и вырвались из оков. Они не дают мне сомкнуть глаз, потому что если я, хотя бы на секунду, потеряю бдительность, я не смогу справляться со всем, что происходит внутри меня.       Слезы катятся на подушку. Я не контролирую их: мои эмоции будто живут собственной жизнью. Я смотрю на Исака, и за несколько секунд испытываю сразу все чувства, которые можно испытать: любовь, привязанность, страх, вдохновение, боль, восхищение, злость, страсть, обида, безнадежность, взволнованность, влюбленность, боль, любовь, страх, восторг, страх… Все, как большая безумная карусель, вращается по кругу, и ни одна из эмоций не останавливается надолго. Моя болезнь словно играет в рулетку: какую из основных эмоций выбрать для следующего приступа. Я молю бога, чтобы это было что угодно, но не депрессия. Потому что еще сильнее, чем она есть во мне все это время, я просто не вынесу. Забавно, что ты встречаешь тысячи людей, и никто на самом деле не берет тебя за душу, какими бы они чудесными ни были. А затем ты встречаешь одного человека, и твоя жизнь меняется навсегда. Я никогда не заморачивался по поводу своих чувств и ощущений так, как сейчас. Соня видела меня всяким. Она каждый раз либо убивала меня, либо спасала. Соня привыкла ко мне и моим демонам, она стала одним из них. Она может с ними договориться, сделать лучше, по крайней мере, она так думает. Но мне никто не сможет помочь, пока я не смогу договориться сам с собой. В этот раз я должен пересилить себя, перестать себя ненавидеть за то, что я так слаб перед глазами страха и болезни. Ведь она – просто мое дополнение, как, например, зубная щетка к зубной пасте, или гарнир к основному блюду…       Как только мысли заполняют картинки еды, живот сворачивает, тошнота подступает к горлу. Я пытаюсь отвязаться от них, но не могу: их становится только больше. Мне приходится выбираться из теплой постели, из медвежьих объятий, и бежать в туалет. Я сгибаюсь над унитазом: желудок неприятно пульсирует, пот катится градом по лбу и спине. Я испытываю непередаваемые муки, потому что внутренности желудочно-кишечного тракта тоже оказались под властью моих демонов. И они, кажется, хотят вырвать и выбросить из меня все, что отвечает за пищеварение. Я не ел со вчерашнего утра, но не чувствую голода. Я не чувствую ничего, кроме необходимости бежать отсюда, бежать как можно дальше и куда – не имеет значения, лишь бы избавиться от этого отвратительного чувства, растущего во мне. Лишь бы Исак не видел меня таким.       Я поднимаюсь с пола, встаю к раковине, упершись в нее руками, включаю воду и смотрю на водосток. Вода спиралью скатывается по раковине и уходит в трубу. Куда она ведет? Где выходит? Почему вода так закручивается, словно водоворот, словно спиральная вселенная, которых существует, наверное, бесконечно много. Есть ли хотя бы одна, в которой моя жизнь не похожа на дерьмо, где я – не бремя, а настоящий человек, который может жить так, как хочет? Вода все кружится, завораживая меня, гипнотизируя. Почему даже этот ледяной водопроводный водоворот напоминает мне кудряшки на голове Исака?       Я стою в такой позе, рассматривая воду, не знаю, сколько. Ухожу в мысли, да так глубоко, что не чувствую ничего, забываю, где я, будто бы даже теряю притяжение. Есть только я и мои мысли. И они сильнее меня. Почему сегодня? Почему сейчас и именно в этот период моей жизни, когда я наконец-таки чувствую себя счастливым, они опять хотят все разрушить? Неужели мое призвание – мучиться всю жизнь, терпеть эту невыносимую душевную боль, и надеяться на пощаду?..       Наконец-таки сумев отвести взгляд от раковины, я поднимаю голову, чтобы посмотреться в зеркало, и дергаюсь от неожиданности. Передо мной кто-то стоит: растрепанные волосы, синяки под глазами, бледная кожа и уставший вид в целом. Он смотрит на меня: его устрашающий взгляд задевает меня, сердце громко стучит внутри. Он ехидно улыбается, и делает пару шагов ближе ко мне; он словно хочет на меня набросится. А я не могу пошевелиться: стою, как вкопанный, смотрю на него, и понимаю, что еще чуть-чуть, и я закричу. Кто-нибудь обязательно придет на помощь. Лампочка начинает мигать, незнакомец в зеркале, словно в помехах, как в телевизоре, начинает искажаться. По моему телу проходит дрожь, я пячусь назад, к двери, но ноги не слушаются: они, словно каждая весит по несколько тонн, стали совершенно неподвижными. Я с трудом двигаю их с места, хватаюсь за дверную ручку, но не успеваю ее нажать, как дверь открывается, и я боком врезаюсь во что-то. Точнее, в кого-то. Мое больное воображение посылает различные кошмарные картинки, я хочу закричать, но ни звука не вырывается из моего рта. А потом я вижу рыжую шевелюру и коварную улыбочку, и все исчезает, весь шум в ушах и мигающий свет растворяются, будто и не было никогда. - Упс, - говорит Эскиль. – Не думал, что встречу…эм-м… - он оглядывает меня с ног до головы немного брезгливым взглядом. Наверное, выгляжу я не очень. – А ты кто, собственно говоря? - Это ты там…это… - я, как овощ, все еще находясь в шоке, вяло тыкаю пальцем в сторону раковины. Я хотел спросить, видел ли он этого чувака в зеркале, а потом понимаю, насколько глупо я, должно быть, буду выглядеть. - Нет, я тут, - говорит парень, поднимая одну бровь. И тут я замечаю, что он почти голый: на нем только трусы. От этого вида (да и от такой неожиданной встречи) мое сознание немного трезвеет. - Извини, я…м-м…- черт, как же трудно сформулировать связную речь. Я хочу схватиться за голову и почти осуществляю задуманное, но в последний момент обыгрываю это, делая вид, что убираю назад упавшие на лоб пряди. Я должен вести себя нормально, насколько это возможно. Эскиль тут же, после звука моего голоса, опирается одной рукой на косяк, прогибаясь в спине, и делает губы трубочкой. Или мне кажется, или он пытается флиртовать? – Эвен, - протягиваю руку и с трудом выдавливаю из себя одну из своих лучших улыбок. Я не должен сразу же показать, насколько мне нехорошо и как я хочу пнуть его и убежать, забиться в какой-нибудь темный уголок. Но у меня не будет второго шанса произвести первое впечатление. - Эскиль, - говорит парень, отвечая на рукопожатие. Его рука мягкая, но крепкая, а мою руку он сжимает чуть дольше, чем полагается.       После его ответа в голове гудит: «Да я вроде уже знаю», но я делаю вид, что вижу его первый раз и прячу руку за спину. Мои пальцы немного дрожат, как и тело, и мне становится немного холодно, хотя пару минут назад я умирал от жары. Мы стоим, пялясь друг на друга. Точнее, Эскиль пялится на меня, а я не могу зацепиться ни за одну нормальную мысль, потому что каждая так и норовит проскочить мимо, не задержавшись в моей памяти ни на секунду. - Не думал, что Нура такая быстрая, - говорит парень себе под нос, хищно рассматривая меня. - Эм, Нура? – я удивленно вскидываю брови. - Да, ты ведь…с ней? Или…о, оу, - Эскиль останавливает взгляд на моей футболке с тем самым религиозным принтом, и, кажется, теряет дар речи. Я смотрю на изображение на футболке, не понимая, что именно так привлекло его внимание, и яркие краски картинки распятия рябят у меня в глазах, параллельные вселенные снова туманят мой мозг, и мне приходится снова посмотреть на Эскиля. – Мило, - говорит он наконец-таки, кокетливо улыбаясь и указывая пальцем мне то ли на футболку, то ли в грудь. – Я всегда знал, что у Исака хороший вкус, - так и слышу этот подтекст, от которого становится немного смешно. Если бы мне сейчас не было так плохо, я бы был немного общительнее и живее, и не стоял бы, как столб, смотря в одну точку, и одновременно не смотря никуда. - Ты не против, я хотел бы… - едва совладаю со своим языком, но фразу так закончить и не могу. Нужные слова крутятся в голове словно бабочки, и я, словно ловец, бегаю с сачком, пытаясь поймать хотя бы одно. – Или ты тоже..?       На удивление, парень понимает, что я хотел донести. - Э, да, конечно, - тут же любезно отзывается Эскиль, разворачивается на пятках и собирается уходить, а потом внезапно останавливается и снова оборачивается ко мне. – Рад, что ты именно в этой футболке. До встречи, Эвен.       Я не понял ни черта из того, что он мне сказал, но отвечаю парню улыбкой и скрываюсь за дверью ванной комнаты. Свет режет глаза: мне неприятно и хочется закрыть их и не открывать, но я сдерживаюсь. Я подхожу к раковине и с напряжением заглядываю в зеркало, и снова шарахаюсь от отражения, но в этот раз хотя бы отдаленно себя узнаю в этом жутком незнакомце напротив. Зависнув немного, смотря другому себе в глаза, я снова ухожу глубоко в мысли. Они галдят, словно в моей голове целый стадион людей, каждый из голосов настаивает на чем-то своем, становясь все громче и громче, и это становится просто невыносимо. Они кричат на меня, говорят, что делать, давят на больное. Я ненавижу себя. Я хочу ударить кулаком в зеркало, чтобы разбить его, чтобы почувствовать какое-то живое, настоящее, человеческое чувство, которое может быть немного сильнее внутренней войны. И чтобы это все прекратилось.       Сжав руки в кулак, я опираюсь на раковину, опустив голову вниз, пытаюсь со всей силы сдержать свое желание, пытаюсь не идти на поводу у отголосков болезни. И, кажется, у меня получается. Ладоням больно: ногти впились в кожу рук. Я открываю воду и умываюсь ледяной водой, надеясь, что это поможет мне хотя бы ненадолго прийти в себя. Но тщетно. Ничего не изменяется. Я все еще чувствую себя разбито и не самим собой. Мысли в голове собираются в кашу. Пока не стало все совсем худо, я еще пару раз умываюсь, да так, что обливаю футболку, и иду обратно в комнату к Исаку. Мои монстры шипят, заставляя меня просто бесследно исчезнуть, но Исак слишком дорог мне, чтобы просто так уйти.       Тихонько подойдя к двери в комнату, я заглядываю в щель в приоткрытой двери: Исак отвернулся лицом к окну и развалился на весь диван. Кажется, он все еще спит, что, несомненно, огромный плюс для меня и моей непростой ситуации. Я не знаю, что мне делать. Хотелось бы оставить ему что-нибудь, чтобы мой уход не показался таким невежливым, но мне все равно хочется как-нибудь смягчить это, показать, что помню его, что я вернусь. Что я думаю об Исаке каждый миг, и всю чертову ночь я не мог отвести от него глаз. В нескольких десятках больных идей я отыскиваю одну, которая мне импонирует. С трудом уцепившись за нее, как за спасательный круг, я принимаюсь воплощать ее в реальность.       На цыпочках вхожу в комнату и иду к стене у дивана, на которой висит несколько мемов, распечатанных на принтере, и какие-то дурацкие вырезки и постер. Бессовестно сорвав кусок одного из мемов, я переворачиваю листок обратной стороной и, покопавшись в своем портфеле, который валяется у кровати, достаю ручку. Я хочу сказать так много, и одновременно не знаю, что сказать. Было бы легче, если бы я находился в нормальном состоянии, а не в этом леденящем мраке собственного разума. Я смотрю на Исака, и отчаянные бабочки в животе все равно принимаются танцевать, не смотря ни на что. Я улыбаюсь кудрявому затылку Исака, когда в поле зрения попадает яркий оранжевый фрагмент на стене. Поднимаю взгляд вверх и вижу, как волшебно пылает желтая штора от восходящего солнца. Она – словно лучик той сказочной и беззаботной параллельной вселенной, в которой существует маленький мирок только Исака и Эвена, перед чувствами которых нет никаких преград, где я бы хотел остаться до конца своих дней. Эмоции быстро меняются во мне: подавленное настроение приобретает слегка волшебный оттенок. Ловлю момент, пока это не изменилось: моя болезнь не только мой камень на шее, но и мощнейший источник творческой энергии. Я пишу на клочке бумаги Исаку сообщение. В голове, как только преподношу ручку к бумаге, сама по себе начинает кружиться песня Nas – «The Message», и мне никак не избавиться от этой навязчивой мелодии и текста. «Я не могу спать, потому что сон – родственник смерти», - рука сама пишет фрагмент текста той самой песни. Буквы скачут, и почему-то получаются все заглавные. Наверное, эта фраза – самое адекватное и подходящее, что я только мог написать, поэтому я не заморачиваюсь, ведь что-нибудь лучше я все равно бы не придумал. Во время приступов в моей голове никогда не бывает тишины. И то, что мои монстры включили сегодня – практически сводит с ума, оголяет мою душу, рождает новых бабочек в животе, делает только хуже и заставляет еще больше страдать из-за того, что я понимаю, что не могу просто так оторваться и уйти от Исака.       Исак дергает ногой, и мне приходится отклониться немного в сторону, задержав дыхание. Я, словно маленький мальчик, боюсь, что меня застукают за каким-нибудь нехорошим делом. И сейчас я боюсь потому, что будет неловко, если я не успею уйти до того, как Исак проснется. Я просто не смогу объяснить ему, почему я так поступаю. Словно я бегу от ответственности после совместной ночи. Но на самом деле я бегу от себя. Исак что-то тихо кряхтит в подушку, но не просыпается. Я облегченно выдыхаю и принимаюсь писать записку дальше.       «Мальчик, который не умеет держать дыхание под водой», - в мыслях всплывает вчерашняя шутка по поводу фильма. Интересно, если бы тогда ему не попала капля в горло, сделал ли бы я толчок, который подтолкнул Исака к поцелую?.. Если есть параллельная вселенная, вдруг там Исак смог задержать дыхание? И там поцелуя не произошло, и мы с Исаком сейчас все еще на стадии дружбы – это и есть тот самый «другой цвет занавесок», потому что там все происходит так же, но имеет другой исход. Я не думал, что все случится так быстро, хотя и мечтал об этом. Этот раскол, двоякое ощущение и сумасшедшей радости, и отвратительной горести преследует меня последние несколько часов. Я запутался окончательно и влюбился бесповоротно. А также я нуждаюсь в Соне сейчас, но видеть больше ее не могу, да и не знаю, как смотреть ей в глаза после всего. Если бы мы с Исаком не поцеловались тогда в бассейне, было бы все проще: при первом же признаке приступа я бы побежал к Соне, и расставаться с Исаком, возможно, не было бы так мучительно. Так глупо обманывать себя, ведь я знал уже тогда, когда мы ехали на велосипеде по ночному городу, что оно уже началось. Но остановиться я просто уже не мог, да и не хотел останавливаться.       От этих всех «Если бы...» на душе становится только хуже. Не знаю, сколько времени я думал, но в комнате стало немного светлее. На бумаге, чуть ниже надписи, я рисую мультяшную копию Исака в профиль: его необычные губы, прямой нос, густые брови, кепка козырьком назад и немного растерянный взгляд, смотрящий влево. Я пытаюсь передать его как можно более натурально. Настоящим, каким он был в пятницу ночью в бассейне, под водой. Рисую капельку в его горле, и подписываю ее, указывая стрелочкой. Ограничиваю это все небольшим прямоугольником, и рисую водяную поверхность волнами чуть выше макушки Исака. Рядом я рисую то же самое, только Исак уже с плотно зажатыми губами и с сосредоточенным взглядом, потому что где-то, в другом месте, все идет своим чередом. И я сейчас не сижу здесь, как у разбитого корыта, сочиняя дурацкий комикс, страдая от душевных мук, потому что в какой-то другой вселенной кудрявый парень по имени Исак не ворвался в мою жизнь и не поменял ее с бухты-барахты; в другой вселенной он смог задержать дыхание, и я успел признаться ему, во что превращаюсь время от времени, пока все не зашло слишком далеко. Над второй картинкой подписываю: «В то же время в другом месте в другой вселенной», и слезы снова неожиданно брызгают из глаз. Я вытираю их подолом и без того мокрой футболки. Собираюсь положить рисунок на подушку, но вдруг Исак снова шевелится, и я замираю в полу-наклоне к подушке. Он перекатывается немного ближе к стороне, на которой сегодня спал я, и ложится на спину, оголив торс и правую ступню. У меня перехватывает дыхание: мой мозг сейчас слишком податливый и впечатлительный, и любое, даже самое незначительное движение, или слово, или даже вздох того, в ком я души не чаю, может зажечь во мне мощнейший фейерверк желания, что и происходит. Я, кажется, даже забываю дышать, и едва не ломаю ручку пополам. Но в ту же минуту Исак снова ложится на живот и накрывается одеялом чуть ли не с головой. Я наконец-таки вспоминаю, как дышать и обо всем остальном, и вот, уже собираюсь уходить, но снова задерживаюсь у кровати. Я присаживаюсь на пол и дописываю кое-что на листке, что жжется, словно лава, на душе и сердце, а дым от этого идет в голову, затуманивая рассудок еще больше, чем есть.       «Ты горяч, когда спишь», - мысли путаются, я едва ухватываюсь за эти несколько слов, и забываю, как должны выглядеть буквы. Поэтому я делаю небольшую помарку в последнем слове, и сначала жутко огорчаюсь, что не вышло как-то неаккуратно, но, буквально в следующую секунду это чувство проходит, и я думаю только о том, что подарок не должен быть идеальным. Главное, чтобы он был от души.       Наконец-таки закончив рисунок, я кладу его на подушку, именно на то место, где осталось еле заметное мокрое пятнышко от моих слез, которые я проронил, когда любовался Исаком. Не хочу, чтобы Исак видел это. Хотя, может быть, он подумает, что это влага от слюней, которые я мог напускать во сне. А рядом с Исаком я, действительно, едва сдерживаюсь от этого, ведь он манит меня, как детей сладости.       С тяжелым сердцем я встаю с корточек, и, забрав свою высохшую тунику и лосины, выхожу из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Когда дохожу до коридора, я слышу тихий шум воды из ванной, и стараюсь удалиться как можно скорее, чтобы больше не нарваться ни на кого. Эскиля мне уже хватило по горло.       С трудом обув кроссовки, так как не мог совладать со своими пальцами и завязать шнурки, я открываю входную дверь и выхожу в подъезд. Почему-то меня преследует чувство, что сейчас все исчезнет. Я снова окажусь в той вселенной, где не могу прикоснуться к Исаку, где ничего не происходило и не происходит, и все, что было с пятницы по сегодня – действительно всего лишь сон, и я вот-вот проснусь. Страшно, что если я сейчас закрою дверь, то я сюда уже не вернусь. Но, переступив через себя, я все-таки закрываю дверь и, стараясь не потерять контроль у ближайшей стены, ухожу прочь.       10:37       Не знаю, сколько я уже иду. У меня нет сил, каждый шаг мне дается с новой болью, откликается в каждом нервном окончании, я чувствую ужасный упадок сил. И почему я решил идти домой пешком, а не сел на трамвай? Понятия не имею. Я был бы дома уже давным-давно. Выйдя из подъезда Исака, я будто бы потерялся, ноги сами понесли меня в знакомом направлении, в то время как мысли были где-то не со мной, или их вообще не было. Я чувствую себя так опустошенно, словно мое тело – это сосуд, который буквально только что был по горлышко заполнен, а теперь остался один корпус, и в этой пустоте внутри гуляют сквозняки. Я чувствую себя бумажным и ужасно хрупким, меня раздражает каждый поток воздуха, любой шелест и цвет осеннего Осло. На улице холодно, а я в одной толстовке, но холод идет не снаружи, а изнутри, и меня ничто на свете не сможет согреть. Боже, когда это прекратится? Я не могу так, когда мне хочется столько всего сразу, и одновременно не хочется ничего. А когда я вижу свой дом, я сначала не узнаю его, не понимаю, куда попал, что это за здание напротив, даже думаю уже, что заблудился, а затем отдаленно просыпается сознание, и я узнаю это место. Первый этаж, второй, третий…я едва преодолеваю ступеньки, а на последнем пролете вообще ползу по периллам, обессилев и не чувствуя ног. Ключи в портфеле нахожу с трудом, а вставить их в замочную скважину – для меня вообще настоящее испытание. Я не то, что раза с десятого попадаю в замок, я даже не могу понять, каким местом вставляется ключ и что с ним надо делать после того, как вставлю. Я закипаю, уже бью ногой дверь. Мне хочется ее выбить, разломать на щепки, а щепки на спички и поджечь это все. Тарабаня ногой по двери, я чувствую ужасную боль в суставах, и одновременно захватывает ощущение, что это все – не мое тело. Мне становится так противно от самого себя, хочется сбросить одежду, даже кожу. Я хочу быть змеей, и это желание овладевает мной, словно мерзкими щупальцами охватывает меня, и я начинаю бояться самого себя. Дернув ключ в замке, мне удается отпереть дверь, и я наконец-таки толкаю ее во внутрь.       Я – змея – для многих мерзкий пресмыкающийся хищник. Я – то, что под предлогом объятий задушит и вцепится в горло, как только дьявольская сущность проснется внутри. Я – бремя, бес, и приношу всем только боль. Я не заслуживаю жизни.       В квартире стоит спертый запах, и, кажется, в мусорке что-то завонялось. Эта омерзительная домашняя атмосфера только добивает. Я хочу вернуться в тот дом, где меня ждут, где все так же есть родители, вкусно пахнет едой и домашним уютом. Но эта отвратительная пустота вокруг только усиливает мою внутреннюю пустоту, будто бы она выходит за пределы моего организма и рассеивается вокруг, поглатывая все на своем пути, словно пески в засушливых пустынях. Еле волоча ноги, я дохожу до своей комнаты и просто мечтаю завалиться скорее в кровать, иначе вот-вот мое лицо встретиться с полом. Но, еще на пороге своей комнаты, я вижу непокоримую для себя преграду, о которой напрочь позабыл: лестница на второй ярус. Я ужасно огорчаюсь и уже смиренно волоку ноги к дивану, когда краем глаза замечаю на потолке маленький клочок бумаги. Замерев посреди комнаты, я смотрю на него и еще реальнее чувствую, как сильно у меня болит все тело, и как чертовски нехорошо я чувствую себя. Но, как только я вижу этот клочок бумаги с рисунком Исака, прикрепленный напротив подушки, и понимаю, что хочу быть ближе к нему. Хочу смотреть на самодельный рисунок Исака и думать, что все еще с ним, лежу на его подушке и наблюдаю, как хлопают его густые ресницы, как мило появляются морщинки на его щеках, когда он расплывается в улыбке. Вцепившись в лестницу, я, шаг за шагом, поднимаюсь все выше и выше, смотря только вперед и следуя мечте. Наконец-таки добравшись до постели, я плюхаюсь лицом вниз, словно труп, и не могу поднять ни руку, ни ногу. Но, кое-как перевернувшись на спину, я все-таки наслаждаюсь тем, зачем покорял такую головокружительную высоту. Этот рисунок – все, что у меня было, напоминающего об Исаке, а теперь на мне его вещи, а так же бесконечно теплые воспоминания о двух самых прекрасных ночах, проведенных вместе. Я смотрю вперед, на потолок, на мультяшную карикатуру кота-Исака, и монстры внутри меня смеются дьявольским хохотом. Жар разливается по груди, страх снова колотит меня, и я все-таки понимаю, что я должен признаться Исаку, все ему рассказать, как бы сильно не боялся его ответа.       17:30       Телефон мерзко вибрирует, раздражая меня все больше и больше, но я ничего не могу сделать с этим. Я лежу, смотря в потолок, уже, наверное, довольно долго, но время проходит мимо меня. Иногда я закрываю глаза и рассматриваю узоры на внутренней стороне век, которые складываются в странные слова, и их, наверное, могу понять только я. Я чувствую, как пустой желудок практически прилип к спине, но я совсем не голоден. Даже боль отступила. Нет ничего: ни запахов, ни желаний, раздражения, ни каких-то обычных человеческих чувств. Есть только я и мои кошмарные мысли. Пусть данный приступ длится не долго, я уже практически забыл, каково это, быть в «нормальном состоянии». В голове, один за другим, словно играя в перегонки, проносятся голоса, сначала обрывками и исподтишка, но раз за разом они звучат все громче, кульминационно пульсируя где-то внутри головы. Это – страшные суицидальные мысли и идеи, но я борюсь с ними, борюсь, как только могу. Я боюсь их с такой же равноценной силой, как мои монстры заставляют меня воплотить их в жизнь. В такие минуты я чувствую себя крайне уязвимо и думаю о событиях двухлетней давности, которые и привели меня к этому обрыву, где я балансирую все это время. Шаг вперед – это смерть, а сделать шаг назад я уже не могу. Интересно, Микаэль тоже себя тогда так чувствовал? Что было на душе у моего лучшего друга, когда он запутался в себе и просил о помощи, но никто вокруг не слышал этого?       Это отвратительное чувство захватывает меня еще сильнее, закручивает в своем вихре. Мысли гудят, кричат, тянут меня в бездну моего безумия, сладко приговаривают, обещая, что, если я совершу то, что они хотят – все закончится, и я наконец-таки стану свободным, не буду зависеть ни от монстров, ни от лекарств, ни от косых взглядов скептического общества.       Поднимаясь на локтях, я легко провожу по рисунку пальцем, с мыслью, что, наверное, ближе к Исаку, чем в эти выходные, я не буду уже никогда. Слезы заполняют мои глаза. Я думал, что справлюсь на этот раз. Что, найдя того, ради кого хочется что-нибудь еще чувствовать, я смогу противостоять своему диагнозу. Ведь я – режиссер своей жизни, черт меня подери! И смогу изменить все вокруг, изменив себя. Но теперь понимаю окончательно: я – ничто перед глазами болезни.       Все вокруг меня пляшет и наполняется образами, похожими на рисунки Ван Гога. Я часто нахожусь в бреду болезни, принимал разные виды наркотиков, но такого мне ни чудилось еще никогда. Это действительно страшно, ведь я не вижу свою обычную комнату, теперь она больше похожа на разноцветную мозаику, и я чувствую себя в ней игрушечным, будто бы меня заперли в калейдоскопе. С вертолетами, откуда ни возьмись, появившимися в моей голове, я спускаюсь по лестнице со второго яруса, и еле держу равновесие. Я даже едва не падаю с лестницы пластом, когда промахиваюсь мимо одной из ступенек: земля уходит у меня из-под ног. Это, действительно, похоже на действие сильного наркотика, однако наркотик распространяется по всему телу, а это сидит только в голове, словно вторая личность, нашептывая отвратительные вещи, которые, почему-то, не кажутся таковыми. Раньше было легче справляться с собой, а сейчас, запутавшийся в себе, всеми покинутый, и приобретший того, ради которого хочется измениться, я понимаю, что нужно было предпринимать что-нибудь раньше, а не делать только хуже, чтобы окончательно разозлить то, что живет внутри. О чем я думал, когда влюблялся в Исака? О его нестандартной, немного несуразной внешности, смешной мимике, да, черт возьми, только о нем и думал каждый момент! А монстры бессовестно давили, не давая опомниться, создавая из простого, на первый взгляд, интереса, новую почву для разведения ритуального костра, где, пригвожденный к столбу собственными чувствами, я буду плавиться от языков пламени моих беспощадных зверей.       Когда я все-таки чувствую ровный пол под ногами, телефон в кармане снова разрывается от вибрации. Я не хочу говорить с кем-то, а тем более, с тем, от кого у меня начнут трястись руки. В этот момент я буду один, мне не нужен никто на свете, когда я буду избавляться от этой боли раз и навсегда. Пошарив в шкафу в соседней комнате, я нахожу отличную веревку. Рассевшись на полу, я принимаюсь сооружать петлю, но руки не слушают меня: они словно деревянные, не поддаются ни в какую моим уговорам. Я не могу завязать ни единого узла, и вся эта ситуация уже начинает меня выводить, ибо даже в мыслях я не могу сложить точную картинку, как должна выглядеть виселица. Я мотаю и мотаю один конец веревки о другой, мысли ворочаются крайне медленно, и в итоге я опускаю руки, так и не сумев соорудить правильную петлю. Я ужасно огорчаюсь из-за этого, я хочу расплакаться, или от злости ударить кулаком в пол, но я не могу совладать ни с одной мышцей, отвечающей за эти функции. Чертов самоубийца, который даже повеситься нормально не может. Слезы давят, в груди острыми когтями скребутся обезумевшие монстры, а я сижу на полу, среди какого-то хлама, и веревка, длинною в метров пять, не меньше, словно гигантские тошнотворные внутренности, окружает меня.       Щеки мокреют, слезы скатываются по лицу сами, будто прорвало трубу у моих слезных желёз. Они неприятно стекают на подбородок и шею. Я смотрю в одну точку перед собой. Это угол полки в книжном шкафу. Он почему-то кажется мне необычным, и я рассматриваю его внимательнее, чем картины на моей любимой выставке. Этот угол полки, покрытый толстым слоем пыли, вгоняет меняв ступор и будто бы говорит: «А задумайся: кто ты? Почему так? Если ты хочешь чего-то больше и навсегда, ты не думаешь, что это потеряет для тебя всякий смысл? Например, повтори много раз свое имя. Что произойдёт?» Я пытаюсь сделать то, что сказал мне голос. Сначала я едва могу вспомнить, как меня зовут, а потом поставить буквы имени в правильную конструкцию. Я повторяю и повторяю – это дело затягивает меня, и одновременно будто бы отдаляет еще больше от крупиц моего здравомыслия. Почему, повторяя свое имя снова и снова, наступает ощущение, что говоришь какой-то бред, и что это даже на слово и не похоже, не то, что на имя, которым можно назвать живого человека? Тогда я, также, принимаюсь повторять единственное имя, прочно сидящее у меня в голове. Я его помню лучше, чем свое собственное. Сконцентрировавшись на имени Исака, я проделываю то же самое, однако здесь я сразу же, без ошибок, могу произнести его в своей голове. Оно кружится во мне все быстрее и быстрее, я уже не понимаю, что делаю и зачем. Имя парня, в котором вижу смысл своего существования, убегает от меня, рассыпается по буквам и звукам, становится похожим на что-то невразумительное. А я изо всех сил пытаюсь поймать его, протягиваю руки, пытаясь зацепиться за него, прижать к груди и оставить хотя бы еще ненадолго рядом с собой.       Шум в ушах, все вокруг будто в помехах, словно мне у меня в голове сломался телевизор – и давно это происходит? Я даже не заметил сначала, что это началось. Эти помехи продолжаются недолго, или мне так кажется, когда начинают постепенно стихать, а потом и вовсе, с каким-то странным звуком, сходят на ноль. Все вокруг – кромешный мрак, в голове что-то сильно пульсирует, душу давит тяжесть и суицидальные мысли прочно укрепились в моей голове, но, эта броня, закрывающая мое сознание, дает едва заметную трещину. И, пока мои внутренние демоны не устранят сбой в своем идеальном дьявольском механизме, у меня – точнее, у частичек моей нормальности – есть шанс ненадолго прорваться и оценить масштаб катастрофы. Здравый смысл тоненьким, еле слышимым голоском, пытается до меня докричаться: «Очнись! Посмотри, что ты делаешь!!!» и я, как ни странно, слышу его.       Я смотрю вокруг себя и ничего не понимаю, потому нахожусь в темноте. Темнота реальна, но такое чувство, будто бы просочилась из моей головы. Я плохо вижу фрагменты собственной квартиры, а белая веревка, все так же лежащая на полу, является самым ярким предметом в этой комнате. Понять, что произошло, я не могу, потому что, когда я заходил сюда, отлично помню, было еще довольно светло. И сколько же времени я здесь просидел? По моим ощущениям, не больше пяти минут. Телефон снова издает противные вибрирующие звуки, и я, все еще хватаясь за пылинки своего чистого разума, словно утопающий за соломинку, пытаюсь удержать равновесие на этом обрыве. Достаю непослушными пальцами телефон из кармана спортивных штанов, одолженных у Исака, и смотрю на экран: бесконечное множество пропущенных. Почти все – от Сони, пару, на мое удивление, даже от мамы, остальные – от Исака. Адекватность ускользает от меня, когда я вижу, что он мне даже написал. На этот раз виной тому не звери, а бабочки, которые, словно безумные, так быстро и головокружительно начинают порхать в животе, что я почти отпускаю ту самую соломинку, за которую так отчаянно пытаюсь держаться, чтобы не пойти ко дну.       «Отличный рисунок. Возьми трубку, кстати»       Почти уйдя с головой в это болото психического расстройства, я все-таки нахожу силы и делаю глубокий вдох. Наверное, за этот период, сейчас – последний раз, когда я могу зацепиться за реальность, но я готов отдать весь воздух, отдать все, что у меня есть, чтобы еще хоть раз увидеть свет – увидеть Исака. Меня начинает потряхивать, но я все равно делаю то, что хочу. И хочу именно я, а не те демоны, которые дергают меня за ниточки, как марионетку.       «Прости, был занят весь день. Плавал в бассейне моей тети. Шучу. Поговорим завтра»       Пишу быстро, пока чувствую себя собой. Не знаю, как мне удалось написать это без ошибок, да и еще найти силы на шутку, так как мне элементарно тяжело держать в руках телефон. А возможно, и не шутка, ведь я реально весь день плавал, только в не в бассейне, а в болоте своего ума. Я делаю последний штрих – отправляю сообщение, и время его отправки больно врезается мне в глаза: 21:21. Эта комбинация меня преследует, и возвращает в тот прекрасный вечер пятницы, который стал для меня чем-то, вроде второго рождения. От этих прекрасных воспоминаний ноет сердце, и хочется крушить все вокруг, потому что все хорошее, оставшееся от этих выходных, каждую минуту превращается в прах, страх и хаос, разжигает во мне все больше огня.       «Ты горяч, когда спишь», - отправляю следом за первым сообщением, и не успеваю опомниться, как телефон тут же снова громко жужжит. Свет от экрана ярко бьет мне в глаза, и я вижу имя, от которого ком застревает в горле. Я тут же машинально отвечаю, хотя ужасно этого не хочу, но то живое и настоящее во мне пытается бороться с демонами, и я хочу дать этому шанс. Оно говорит, что так будет лучше. У меня есть выбор, но нет ни единого шанса оклематься, не заручившись поддержкой единственного человека, который на данный момент готов протянуть мне руку помощи. - Я дома и только что чуть не убил себя, - говорю, судя по всему, убийственно ровным тоном, и руки начинают трястись.       Абонент по ту сторону что-то в ужасе (или в гневе) кричит, но я не слышу, потому что телефон выскальзывает из рук и падает на пол, а я утопаю в своей панике, в своем страхе, в своей болезни. Она – капля в моем горле, которая раз за разом требует, чтобы я остановился на полпути и потерпел поражение. Исак в своем случае воспользовался шансом, чтобы доказать, что чего-то стоит. И это дало возможность показать ему себя настоящего. Я последую примеру Исака, потому что больше всего на свете хочу получить хотя бы единственный шанс увидеть его, потому что даже мысль о минуте рядом с Исаком для меня – лучший стимул к борьбе. И я постараюсь быть сильнее, чтобы получить как можно больше времени в нормальном состоянии, которого так катастрофически мало, и посвятить его Исаку без остатка. А пока я не могу трезво мыслить и твердо встать на ноги, только Соня может помочь мне. Она придет и обязательно найдет меня в этом мраке собственной души, и выдернет из пучины ада.