Твёрдыми шагами во мрак

      Стив отрешённо наблюдал, как солнце торопливо прячется за вершинами лесов Ваканды, и неожиданно ощутил, как в нём самом что-то невольно закатилось, ушло, исчезло, оставляя после лишь полумрак сумерек. В нём как-то серо и всё сливается в одно пятно, пропадают цвета, очертания, запахи, которых в африканском воздухе до головокружения много. Они настолько плотные, густые, терпкие, что даже самый дорогой виски не сравнится.       Он бы сейчас с удовольствием выпил, а ещё лучше, напился. До беспамятства, до одури, до смерти. Чтобы потонуть в нахлынувшем цунами боли и отчаяния. Но такой роскоши у Стива нет.       Забавно, ведь раньше он считал это хорошим побочным действием сыворотки.       Но это было раньше. Раньше вообще много чего было. И не было.       Например, тоски, которая разрывает за рёбрами и выворачивает наизнанку. Необоснованной паники, которую до безумства хочется из себя выблевать. И вины, которая кровь отравляет так сильно, что даже организм Стива не в состоянии справиться.       Хотя последнее — ложь. Вина была всегда, только никогда настолько сводящей с ума, вызывающей желание разорвать каждый сантиметр кожи, содрать её с себя, чтобы выпустить всё, что под ней живёт, наружу.       Даже когда Стив думал, что потерял Баки в той чёртовой пропасти, когда осознавал, что и похоронить-то друга не сможет.       Зато сейчас, когда друг жив и относительно цел, когда, казалось бы, все молитвы, которые шептались в ночи, услышаны, его виной ломало. Рубило, резало изнутри на куски по живому, бьющемуся жизнью, словно на столе у вивисектора, который решил превратить во что-то изощрённое, уродливое и неестественное.       И ни извиниться, ни объясниться, потому что не позволят. Оттолкнут, растопчут, выкинут, как ненужный хлам.       Понимать и принимать это больно, горячо и невыносимо. Но разве Стив не поступил бы так же?       Ему хочется думать, что он нашёл бы силы если не простить, то хотя бы выслушать. Но это опять ложь.       Пора с ней завязывать. И пора перестать обманывать себя, заставляя считать, что поступил правильно и ни о чём не сожалеет.       Неправильно поступил. Может, не когда спасал Баки, но когда решил промолчать, оправдывая себя тем, что оберегает Тони, и когда оттолкнул все его попытки что-то удержать целым.       Об этом и сожалеет. Потому что, возможно, жизнь Баки и стоила многого, но не Тони. И не будущего с ним. Того, в котором, Стив уверен, был бы счастлив, в котором нашёл бы дом и покой. Ведь Тони, каким бы ни казался с первого взгляда неспособным любить, любил, умел это делать так, как никто другой. Пусть немного неуклюже, но искренне и открыто. И, что самое важное, не причиняя боли.       Это Стива поражало больше всего, казалось нелепицей и абсурдом, но потом он понял, в чём причина того, что Тони бережен с теми, кто дорог.       Тони самого столько раз ранили, столько раз били в самое больное и незащищённое, что он знает, каково это. Знает, как тяжело умирать, а после по кусочкам себя собирать, склеивать и продолжать жить, несмотря на шрамы и трещины.       И тёмными ночами, успокаивая Тони и отгоняя его призраков и демонов, которые кошмарами пробирались из глубин подсознания, Стив обещал себе, что не позволит им крепнуть и расти, не станет одним из них.       А теперь…       А теперь, скорее всего, стал самым ужасным и жестоким.       Стив зажмурился и тяжело опёрся о стекло.       Пожирающий жар в груди стремительно расползался, заставляя лёгкие сжаться, а сердце сбиться с ритма, но вскоре всё прошло, и только отвратительный привкус железа на корне языка остался напоминанием.       Всё нормально. Всё нормально. И всё скоро наладится, ведь так?

***

      Тони краем глаза смотрел за тренировкой Роуди, стуча по экрану планшета, и запустил проверку на прочность, введя новую величину коэффициента жёсткости. Последние два дня он пытался добиться идеального соотношения упругости и прочности материала протезов, чтобы обеспечить более долговечную их работу без значительных деформаций.       В прежние времена на решение этой задачи у него не ушло бы и суток, может, чуть больше, а сейчас он едва заставлял себя сосредоточиться на формулах и расчётах. Но мозг словно заклинило, и он всё прокручивал и прокручивал события последних дней. И сердце каждый раз при этом заходилось болью, словно впервые.       Вина, боль, горечь, обида и ещё столько всего, что, казалось, ставшая внезапно слишком восприимчивой мышца в груди просто разорвётся, не выдержав нагрузки.       Слова, голоса, интонации, взгляды били снова и снова не слабее кулаков, даже, возможно, сильнее. Изнутри давили, распирали, сносили подпорки и основания, крушили без жалости и продыху.       Еле слышный за внутренним криком призыв остановиться, не терзать себя, сосредоточиться на настоящем не находил достаточного отклика, чтобы сопротивляться. И если днём держать лицо, плыть по течению жизни удавалось, то ночью всё рассыпалось, еле стоящие стены падали кирпичик за кирпичиком, выпуская самое гнетущее и невыносимое.       И Тони начинал тонуть. Захлёбываться криками и беспомощностью, теряться среди несуществующих теней, разрывающих на части, растворяться в фантомной боли и пустоте, замерзать в ледяной пустоши и сгорать в агонии.       Лишь одно средство помогало хоть отчасти заглушить чувства, отгородиться от них за стеной опустошённости — старый добрый виски. Или водка. Или бренди. Да неважно что, лишь бы с немалым содержанием алкоголя в составе.       Только тогда всё словно притуплялось, и раздирающая боль за грудиной становилась глухой, а не нестерпимо острой. И уснуть получалось без кошмаров, пусть и с жутким ощущением обречённости и ненужности.       Но это лучше, чем разрываться от желания выкричать из себя всё гнилое и пустить пулю в лоб.       А такие мысли были. Проскакивали порой внезапной вспышкой, оставляя ослепшим на мгновение от страха и в то же время необузданного желания покончить, наконец, со всем.       Но стоило лишь вспомнить о Роуди, как отпускало. Тони выдыхал, крепко зажмуривался, отгоняя начинающуюся головную боль, и повторял, как мантру: «Надо взять себя в руки и двигаться дальше».       Но сделать сложнее, чем просто подумать.       И всё же Тони старался. Изо всех сил, какие ещё остались, рвал жилы, разбивал руки в кровь, но шёл против сильного течения горькой тоски и отчаяния. Пытался найти новый смысл, новую путеводную звезду, свет которой разогнал бы мрак и вытянул на поверхность.       Не было легко, и стёртые в пути ноги с каждым новым шагом подводили. Привалы у алкогольных берегов становились всё чаще и чаще, но жажду не утоляли, только распалять стали сильнее отчего-то и обжигали открытые раны, не давая им стянуться.       И тогда им на замену пришло другое старое средство, с которым Тони познакомился ещё в лихие студенческие годы.       С тех пор маленькие жёлтые или розовые — тут уж как повезёт — таблеточки верно прописались во внутренних карманах пиджаков и в жестяной коробочке на столе в мастерской.       Стало легче в разы, будто неподъёмный камень, впечатывающий в землю, растворился. Или Тони сам стал сильнее. Тревоги и все печали уходили, сменяясь радостью к жизни, желанием объять весь мир, который вдруг оказался прекрасным, как и каждый человек в нём.       Желание творить, работать, создавать подхватило и понесло, словно на крыльях, вперёд, к новой жизни. Главным было не забывать закинуться вовремя очередной маленькой таблеткой и таскать с собой всегда солнцезащитные очки.       Как в былые времена, каждую ночь Тони приводил домой хорошенькую гостью или гостя, иногда сразу двоих, потому что бешеная энергия требовала выхода, а тело — удовольствий.       Всё стало замечательно. Протезы Роуди работали идеально, дела СтаркИн шли в гору, как и дела самого Тони.       Пока однажды он не забыл закупиться новой партией.       И пелена спала.       Оказалось, что ничего не хорошо. И серость никуда не уходила, она только притаилась за углом, копя силы, чтобы ударить и снести с дрожащих ног, заставить беспомощно лежать на обочине в грязи, пока другие движутся вперёд и даже не оглядываются на него.       Тони понял, что так жить нельзя, что это не жизнь, а прозябание в собственных иллюзиях, рождённых даже не им самим, а химией в крови.       Энергичность сменилась апатией, блеск расширенных зрачков — тусклой радужкой, веселье и радость — тоской и горечью, желание обнять мир — жаждой спрятаться от него как можно дальше, а блаженная улыбка — сутулыми плечами. Лишь очки никуда не делись.       Но набирать номер курьера Тони не собирался. Пусть такая блёклая, застывшая жизнь ужасна, но она реальна, она принадлежит ему вся без остатка.       Разве Тони отказывался от своего?       Время шло, текло приторной патокой, от которой во рту потом становилось кисло до омерзения. Жизнь не налаживалась, но стало терпимее, не так больно и горько. Кошмары во сне и наяву продолжали преследовать, вынуждая оглядываться назад, когда не хотелось, но, проваливаясь в беспокойный сон, Тони не мечтал не проснуться. И этого пока оказалось достаточно, чтобы барахтаться и не уйти под воду.       И Тони грешным делом подумал, что вот оно, начало к чему-то стабильному, к чему-то, что не будет сотрясаться под ногами от каждого неаккуратного движения, грозясь засыпать обломками.       Ведь время лечит. Время лечит любые раны, даже самые глубокие и сильно кровоточащие. Тут главное — обеззаразить, швы наложить и не забывать про антибиотики. И весь гной, вся дрянь и мерзость, успевшая внутрь проникнуть, забудется, расщепится на атомы и сгинет в потоке частиц.       Но, как оказалось, Тони ошибся.       Он смотрел на грёбаную коробку службы доставки, телефон и жалкий клочок бумаги и проклинал мир. Стива. Самого себя за то, что позволил надеяться на хорошее, на избавление от мук и покой.       И будто сквозь пальцы начало что-то ускользать. Лёгкое, невесомое и прохладное, как поток свежего весеннего ветра. Только вот чувства свободы оно не приносило, а лишь забирало, отнимало у Тони то, что ещё держалось за рёбрами, что было живым и трепыхалось загнанным мотыльком. Увлекало по клеточке, по молекуле, рождая в глубине сердца чувство никчёмности и одиночества, в темноту, в ледяную пропасть, где пронзало насквозь острыми пиками.       Сорвало. Все ограничители, все пломбы, заглушки и тормоза. Вырвало с мясом, и мир затопило густой и чёрной, как смола, болью. Кровь вскипела, пенилась, пузырилась, оставляя в теле концентрироваться обиду и злобу. Они в каждую пору проникали и выжигали остатки самообладания, силы держаться и пытаться хоть что-то делать.       Едва различая предметы перед глазами, пытаясь прогнать серый туман, застилающий взор и превративший в одну секунду мир в узкий и тесный коридор, Тони дрожащими руками набирал сообщение курьеру.       Тот прибыл почти сразу же, под завязку набитый знакомыми таблетками, но это было не то. Тони знал, был уверен, что на этот раз они не помогут, нужно что-то сильнее, чтобы моментально выбить из себя гниющие уже давно чувства и освободиться от них.       И уже через несколько минут на столе был аккуратной дорожкой рассыпан кипенно-белый порошок, который после вдыхания почти сразу же должен был унять всё раздирающее за грудиной.       Стало и правда хорошо. Тони и вспомнить не мог, чтобы ему было настолько блаженно, волна удовольствия накрыла с головой, эйфория накатила и унесла в край без тревог. Там не было ничего плохого, неприятного, давящего, только лёгкость и невесомость. Никакого оцепенения, опустошённости, разрухи и слабости. Никаких дурных мыслей и терзающих чувств.       Только долгожданное и сладкое чувство парения и отсутствия проблем.       Тони летел куда-то ввысь, за границу облаков, поднимался выше и выше, растворяясь в воздухе.       А потом его резко швырнуло обратно на землю, в реальный мир, полный черни, грязи, мерзкого запаха гнили, который исходил из разлагающихся останков счастливой жизни. В них уже завелись белые толстые черви, чьи мелкие тельца, обтянутые блестящей кожицей, противно извивались и дёргались. Их грязно-жёлтые челюсти прогрызали туннели и ходы, испещряли и оскверняли мёртвое будущее, лежащее в луже воды и грязи на дне наспех вырытой ямы, над которой даже крестика из связанных шнурком веток и сучьев не было.       И никого вокруг, только густая темень, которая ледяным касанием пробиралась за ворот и спускалась вдоль позвоночника, — самый верный спутник и соратник.       По щекам покатились гроздьями слёзы. Тони зло и остервенело их стирал, размазывая по лицу, в приступе самоненависти за жалость к себе и своей судьбе. Он не хотел такой жизни и таких мук, не хотел ничего этого, только простого спокойствия и уюта.       И к чёрту всё! Он не будет больше страдать, не будет сгорать и тонуть изо дня в день. Не будет пытаться выживать, судорожно цепляться за попытки удержаться на плаву.       На столе появилась ещё одна дорожка, на этот раз длиннее предыдущей.       Краем сознания, которое ещё держалось ясным, Тони понимал, что нельзя, опасно! Его организм и так истощён непрекращающейся бессонницей, алкогольными ночами и питанием исключительно кофе, он и так на пределе работает, всё чаще и чаще в последнее время давая сбои: то рука левая немеет, то перед глазами темнеет настолько, что не видно абсолютно ничего, и уши закладывает, то под левой лопаткой колет так, что дышать становится трудно. Но дикое желание снова почувствовать на языке сводящий с ума вкус свободы затмило всё, заставляя наклониться и втянуть белый порошок сначала одной, потом другой ноздрёй.       В этот раз пробило сильнее, моментом вышибая из тела. Тони даже не успел откинуться на спинку дивана. Но ожидаемое облегчение всё не приходило, только жажда, какая бывала по утрам после бурной ночи, и руки задрожали как у заядлого алкоголика. Прошибло потом, но жара не было. Перед глазами всё поплыло как-то нехорошо, сердце билось быстро и сильно, глухо стуча о рёбра изнутри. И спать хотелось жутко.       Внезапно в груди сжалось неприятно, отдалось вспышкой по всему телу, не утихая ни на секунду, будто под прессом сдавливало.       Тони завалился на бок, держась за футболку на груди, цепляясь пальцами в попытке разодрать, выпустить боль из тела, чтобы вздохнуть хотя бы. Он хватал ртом воздух, подтягивая ноги выше, сжался и еле смог позвать ПЯТНИЦУ. Та что-то ответила, но за шумом сердца в ушах он ничего не разобрал и всё пытался удержать себя в сознании, а не провалиться в темноту.       Но сил оставалось всё меньше и меньше с каждой минутой, утекающей и быстро, и мучительно медленно, и, заслышав от ПЯТНИЦЫ, что медики на подходе и уже поднимаются на лифте, Тони погрузился в тёмное марево и холодную пустоту, словно опять проваливаясь в бесконечную пучину космоса.       Он несколько раз приходил в себя, оказываясь постоянно в разной обстановке, не успевая оглядеться, снова падая в пропасть небытия. Успевал урывками что-то ухватить: крышу машины скорой помощи, резь в глазах от яркого света и лицо — мужское или женское, он не понял — медика; громкие встревоженные голоса, странное чувство, будто его катили куда-то, и неприятный запах медикаментов, который раздирал сухую глотку; обилие белого цвета, писк где-то над головой и, кажется, прикосновение чьих-то пальцев к ладони с тихим, тусклым и усталым: «Тони…».       Это, он был уверен, его имя.       Когда он пришёл в сознание в следующий раз, прикосновение на ладони всё ещё грело кожу, но внезапно исчезло, послышался шорох и шаги кого-то ещё, у кого голос был жёстким и чётким, будто молотком стучали по черепу.       Слов было не разобрать, но, судя по интонациям, которые сознание какими-то силами могло распознать и классифицировать, шло бурное обсуждение чего-то очень важного, такого от чего зависела чья-то жизнь.       Может, его жизнь?       Обдумать это не получилось: поверхность, на которой он лежал, будто разверзлась и чёрное облако мягко и быстро поглотило его.       Очнувшись опять, он чувствовал себя иначе. Теперь он точно знал, что его зовут Тони. И мог вспомнить всё, всю свою жизнь, за исключением того, как оказался здесь. И как давно он тут находится: дни? недели? месяцы?       Цепкий взгляд анализировал помещение. В прошлый раз, когда он слышал спорящие голоса, стена напротив была белой и обычной, бетонной, а не стеклянной.       Это вызвало странное неприятное ощущение: за ним наблюдают, смотрят, изучают. Как лабораторную крысу.       Справа послышался шорох, на ровной стене появилось очертание двери, которая отворилась, и вошёл пожилой мужчина, его загорелая кожа, покрытая глубокими морщинами, ещё сохраняла свежесть, глаза за линзами очков блестели и излучали живость и энергию, которой у стариков обычно не наблюдалось. На нём был ослепительно белый и идеально выглаженный халат без бейджа или какой-то ещё опознавательной детали, только на нагрудном кармашке висела автоматическая ручка.       — Здравствуйте, мистер Старк, — мягким и ровным голосом произнёс мужчина, улыбаясь по-старчески доброй улыбкой. — Меня зовут доктор Чарльз МакКомб. Как вы себя чувствуете? Есть какие-то жалобы? — Он подошёл ближе и, поставив стоящий у стены стул рядом с кроватью, сел.       — Я в порядке, — ответил Тони немного резко и грубо, на что доктор лишь усмехнулся.       — Я прекрасно понимаю ваш скептицизм и отвечу на все интересующие вопросы. Но сначала вы позволите проверить вашу реакцию на свет? — Он достал из левого кармана маленький фонарик и дожидался ответа. Тони кивнул, начал следить за ярким огоньком и, как только он погас, спросил:       — Где я? Как тут оказался?       — Вы недалеко от Нью-Йорка, на исследовательской базе. Восемь дней назад вас с передозировкой кокаином в критическом состоянии доставили на скорой в одну из городских больниц. Уже в больнице у вас отказали надпочечники, дважды остановилось сердце. Вы были на грани смерти, мистер Старк, но позволить вам умереть было бы ужасно. Поэтому с разрешения полковника Роудса три дня назад вас перевели сюда и ввели экспериментальный вирус. Экстремис. И теперь вы не просто не умираете, а живы и здоровы. Правда, вам придётся погостить у нас ещё несколько дней: необходимо провести ряд исследований и тестов, чтобы окончательно убедиться, что вашей жизни больше ничего не угрожает.       Передозировка… Вспышкой пронеслись попытки уйти от болезненной реальности в невесомость и покой, безграничная тяжесть обречённости, какая-то ненормальная злость вперемешку с горькой обидой.       Новость о почти смерти на удивление ничего не всколыхнула в сознании, будто это пустяк, не требующий ни капли внимания, а вот упоминание вируса породило множество вопросов.       — Что за Экстремис? Будут ли последствия?       — Это довольно трудно объяснить, мистер Старк. Этот вирус восстановил ваш организм, если можно так сказать, обновил вас, заменил все внутренние органы и ткани, имеющие хоть какой-то изъян, на новые, здоровые. Мы здесь работаем над ним уже довольно долгое время, и многочисленные испытания и опыты показали, что у версии, введённой вам, отрицательные последствия практически отсутствуют. В некоторых случаях могут возникнуть кратковременные головные боли, приступы паники, бессонница и галлюцинации. Собственно, по этой причине вам и придётся задержаться тут: негативная реакция на вирус проявляется в первые дни после введения. Но, будем надеяться, что вам повезёт и все негативные последствия вас обойдут стороной. Что-то ещё? — спросил доктор, поднимаясь и пряча фонарик, который он вертел, в карман.       — Я могу связаться с Роуди?       — Боюсь, что нет, но мы сейчас же сообщим ему, что вы пришли в себя, и он сможет навестить вас, — всё с той же добродушной улыбкой ответил доктор. — А пока отдыхайте, через полчаса вам принесут поесть. — И он развернулся и вышел из помещения. Дверь за ним закрылась и спряталась в стене.       Тони остался один на один с собой и мыслями, которые скопом набросились на него сразу после ухода доктора.       Роуди пришёл следующим утром. При взгляде на него под рёбрами сердце сжалось и сильно ударилось о грудную клетку, а чувство вины заставило стыдливо опустить взгляд в пол.       Тони всегда знал, что друг из него не очень, но сейчас это не помешало ему мысленно втоптать себя в грязь. Как бы ни было ему самому трудно и невыносимо плохо, он не должен был так поступать, не должен был позволить себе эгоистично увязнуть в собственной боли, забывая о Роуди. Ведь он ему нужен, и не только потому, что лишь Тони может разработать протезы, а потому, что… Это всегда оставалось непонятным — зачем Роуди с ним нянчится и возится, но причина была, пусть и неясная Тони.       А он забыл об этом, забыл, что нужен кому-то, сосредоточившись на том, что не нужен кое-кому другому.       Роуди имел право начать ругаться, но он вместо этого присел на кровать и, положив ладонь на плечо, тихо спросил:       — Эй, Тонс, ты как? Ты меня жутко напугал, приятель. Если честно, то руки чешутся отвесить тебе подзатыльник, но… — Он тяжело вздохнул и тоскливо улыбнулся. — Обещай, что больше никаких глупостей, идёт? Пожалуйста, Тони, пообещай мне, что не станешь снова переживать всё в одиночку и справляться такими способами. — Тони поднял глаза, которые начало щипать от слёз, и кивнул, не находя слов для ответа: в голове билось только «Прости-прости-прости». Роуди снова вздохнул и крепко обнял его, похлопав по спине.       Тони прикрыл глаза, улыбнулся и расслабился в его тёплых руках, чувствуя, как что-то тяжёлое на сердце отпускает и даёт дышать свободно. Внезапно голову пронзило чем-то необъяснимым, чем-то… Он понял, ощутил, почуял, что в заднем кармане брюк Роуди лежит телефон. И словно втянуло туда, в его начинку, и перед Тони будто оказался дисплей, интерфейс которого был схож с тем, что в костюме. Мелькали буквы и цифры, строчки кода, открылся журнал звонков и сообщений.       Вижен, Пеппер, иногда Наташа. Недолгие разговоры, переписки недлинными предложениями, порой даже одним-двумя словами.       Какого?..       — Мы все за тебя волновались, — произнёс Роуди, и всё исчезло. Тони рассеянно тряхнул головой и пытался сфокусироваться на его словах. — Вижен себе места не находил, так что готовься к гиперопеке с его стороны, когда вернёшься домой, — усмехнулся Роуди. — И хорошей взбучке от Пеппер. Ну, ты и сам отлично знаешь, что тебя ждёт.       — О да, — рассмеялся Тони, — гнев Пеп — самая страшная вещь на свете. — Он опустил голову и замолчал, через несколько секунд продолжив: — Прости, я… идиот и…       — Не стану отрицать это, — перебил Роуди с улыбкой, а потом серьёзно сказал: — Я всё понимаю, Тони. Не скажу, что не осуждаю, но… Давай просто забудем об этом, а ты, глядя мне в глаза, поклянёшься, что не станешь больше закрываться. Я представляю, как тебе тяжело, знаю, что такое сразу не проходит, но всё наладится. Ты справишься, Тони. Мы справимся, верно? — Он сжал ладонь Тони в поддержке и выпрямился, разом меняясь в лице. — Ну, а теперь рассказывай, как тебя тут кормят. А то Вижен уже собирался тебе передачки начать готовить.       Тони отпустили через два дня. За это время все проведённые проверки, тесты и анализы не выявили никаких отклонений, который могли бы нести угрозу здоровью, но зафиксировали ряд изменений в организме. Теперь он стал выносливее, сильнее, метаболизм ускорился, а с ним и регенерация тканей, повысился уровень восприимчивости органов чувств и в дополнение ко всему уровень IQ, который и до этого был высоким.       О случившемся во время визита Роуди Тони решил умолчать, полагая, что это станет поводом удерживать его ещё дольше. А продлевать заточение пришлось совсем не по нраву. К тому же ему самому был интересен этот побочный эффект и возможности его использования.       Как Тони успел узнать, он распространялся не только на телефоны, но и на более сложную технику — планшеты, компьютеры и, кто знает, возможно, что ещё мощнее, спутники, например.       Это было удивительно, словно сознание погружалось туда, в железный мозг, позволяя управлять всеми процессами дистанционно, просматривать все данные, хранящиеся даже в запароленных и защищённых базах, переносить эту информацию на другие носители и серверы… Вообще делать всё то, что мог Тони сделать с подобной техникой, только без преград, без лишних движений и прикосновений к клавиатуре.       И мир вокруг изменился. Тони он и раньше казался, скорее, полем деятельности, на котором можно развернуться, усовершенствовать, изменить, перед этим досконально изучив. Теперь же он напоминал какой-то парк аттракционов, где вокруг разнообразие сверкающих и манящих, пока ещё незнакомых аппаратов, машин и лавочек, в которых можно выиграть игрушку или какую-то забавную вещицу. Азарт и интерес требовали всё проверить, посмотреть, везде побывать и заполучить приз.       Но самым приятным оказалось то, что никто не мог помешать, не было преград и препятствий, которые Тони не смог бы преодолеть.       Это придавало всему сладкий вкус безграничных возможностей.       Башня теперь тоже будто обновилась, открылась с новой стороны. Ещё на подходе к ней Тони связался с ПЯТНИЦЕЙ без каких-либо устройств, вызвал лифт, запустил компьютеры в мастерской и, поднимаясь на жилой этаж, чуть ли подпрыгивал от нетерпения как можно скорее узнать, что ещё он способен сделать.       Взломать базы данных ООН, ядерные коды США, Пентагон? Узнать все их грязные секреты?       И никто не сможет его отследить. Как? Ведь у мозга нет IP-адреса.       Тони усмехнулся. Да, тут только не хватало злодейского смеха и потирания ладоней.       Выйдя из лифта, он сразу же двинулся в сторону мастерской, но остановился: взгляд зацепился за какой-то предмет на столике перед диваном. Подойдя ближе, Тони замер в оцепенении, разглядывая ту самую коробку службы доставки.       Пальцы рук похолодели, а глаза заволокло полупрозрачной серой дымкой. И только злосчастная коробка ярким пятном мигала и пульсировала.       Кровь будто стала желчью и мгновенно разнесла по телу отравляющую злость, нет, ярость сразу на всё и всех, заставляя дышать тяжело и через раз, стискивая челюсти до хруста костей.       Чёртов Роджерс! Мало ему было просто исчезнуть, вонзив перед этим острый нож в спину и расколов команду, нет, больше — дело жизни, цель и смысл существования, выставив предателем и уведя друзей. Хотя вряд ли Тони мог назвать друзьями этих ублюдков, которые никогда не уважали, не воспринимали всерьёз, лишь осуждали, порицали, обвиняли во всех грехах и бедах, когда и сами были не меньше виновны.       Но, разумеется, Роджерсу этого было мало, мало унижений и высмеиваний. Он ещё и прислал эту сраную записку с лживыми, лицемерными извинениями, полную пафосных слов, которым на деле грош цена, за которыми не стоит ничего, кроме обмана, пыли в глаза, которые написаны лишь бы отделаться, сделать вид, что ему не всё равно, что он хороший парень.       Но Тони знал, теперь узнал, что это брехня, красивая ширма, прячущая гнусного подлого обманщика, бесчестного и двуличного мерзавца, лжеца, который всё это время смотрел в глаза, целовал, трахал, признавался в любви и молчал, скрывал правду, покрывая своего ненаглядного грёбаного Баки. Жестокого убийцу, сделавшего Тони сиротой, лишившего самых близких и дорогих людей жизни без капли жалости, и плевать, что действовал он по указке.       Тони готов был принять, что вина Гидры за этим есть, и не просто есть, она огромна и требует отмщения. И Тони отомстит, растопчет её, отрубит все головы и оставит на съедение червям и падальщикам, но не только Гидра повинна в том, что случилось, в том, кем стал Тони и как он вынужден жить.       И все эти люди ответят, поплатятся за содеянное, поняв, наконец, что Старку переходить дорогу нельзя, что он не прощает, не забывает ничего и рано или поздно, но приходит за долгами. Они почувствуют всю ярость и ненависть до последней капли, боль и муки, которые Тони был вынужден по их вине пережить, испытают их на себе и будут страдать, пока не начнут просить, умолять о смерти и освобождении.       И только тогда Тони пощадит.       Возможно.