Into the Darkness

Воздуха постоянно не хватало. Пакостное чувство удушья — и это когда его не было, когда дышать на самом деле вполне получалось, но все время казалось, что вот-вот задохнешься, еще чуть-чуть — и получаться перестанет. Ньют смутно осознавал, что ему отчаянно повезло — коготь пробил трахею и не пошел дальше, не задел крупные сосуды. Несколько дюймов в сторону, к кровеносным сосудам шеи — и Персивалю пришлось бы выбираться одному. Второй раз ему повезло в том, что Грейвз знал, как нужно поступать при подобных ранениях. Абсолютно маггловский способ, даже странно, что американские авроры, оказывается, и такое умеют... — Ньют? — Персиваль опустился на колени рядом, обеспокоенно позвал. — Там еще одна комната. Даже несколько. Не похоже на прежнюю... обстановку. Я уверен, что нам нужно туда. Ты сможешь сам, или тебя отлевитировать? Вместо ответа Ньют протянул руку, закидывая ее на плечи спутника. Грейвз все понял правильно, аккуратно поднялся, помогая встать и Ньюту, принимая на себя чужой вес, взмахом палочки убрал с пути остатки статуи дракона и сделал пару шагов по направлению к открывшемуся проему. Идти оказалось на удивление легко — если сравнивать с ожиданиями Ньюта. Горло сдавливало, но трубка сидела надежно, исправно позволяя делать вдохи и выдохи, обеспечивая телу столь нужный воздух. Удушье цеплялось собственными, нематериальными, но очень ощутимыми когтями за грудь, грозя лишить дыхания, и Ньют изо всех сил старался это игнорировать. Думать о чем угодно и как угодно, лишь бы не об этом. Передвигались они медленно, очень осторожно, пара десятков шагов заняли немало времени, но оно того стоило. Новое помещение и правда не было похожим на прежний лабиринт. Ньют жадно вцепился слегка мутным взглядом в светло-серые, покрытые барельефами стены, замечая общие детали — воины, конница, боевые слоны, леса, холмы... Судя по всему, комната рассказывала им историю, и Ньют был намерен ее услышать, прочесть, отвлекаясь от того, что в глазах то темнело, то рябило. А еще хотелось пить, но он пока опасался. Персиваль аккуратно сгрузил свою ношу в то же полусидячее положение у одной из стен, рядом со входом. Ньют не протестовал: добраться и остановиться оказалось неожиданно приятно. Огненные волны после обеззараживания раны еще прокатывались по горлу, но уже утихали, сменяясь сковывающим холодом и отсутствием всяких ощущений. Оказывается, в какой-то мере разведенное зелье все-таки работало как обезболивающее, это нужно будет учесть, может, даже записать... — Я осмотрюсь, — сообщил Персиваль, вставая, затем посмотрел неожиданно растерянно — видимо, его смущало то, что Ньют не может отозваться. Впрочем, слабое шевеление пальцами все же сошло за ответ. Грейвз кивнул, аккуратно шагнул назад, не отводя взгляда, затем все-таки повернулся спиной и отправился обходить комнату, осматривая стены, заглянул за угол — из помещения был еще один выход в виде арочного проема. Было видно, что ему тревожно покидать раненого спутника — и еще более тревожно оставлять без осмотра нечто новое, неизвестное, и значит — потенциально опасное. Ньют заставил себя сосредоточиться на деле. Это должно отвлечь. Вдох-выдох. Дыхание сопровождал хриплый свист. Кусок пергамента и зачарованное перо нашлись где-то в глубинах пальто. Где остался план, Ньют не знал и не желал знать — было ощущение, что он им больше не понадобится. Чары, когда-то наложенные на перо, почти выветрились, пришлось собрать все остатки сил, чтобы невербально влить в него новый поток магии. Перо дернулось, задрожало, подпрыгнуло пару раз, но все-таки подчинилось и стоймя замерло в верхнем левом углу пергамента, готовое записывать под мысленную диктовку Ньюта. Способ был не самый надежный, слова путались, могло получиться вообще не то, что хотелось записать. Важное письмо — или книгу, например — таким образом не сочинить. Но для текущего общения должно подойти. Теперь Ньют, по крайней мере, сможет что-то сказать Персивалю, когда тот вернется. «Если до этого стены были одинаковые, а здесь барельефы, это не может ничего не значить», — вывело перо, прежде чем Ньют спохватился и мысленным усилием остановил его. Наверное, сцены расположены по движению часовой стрелки... то есть, согласно ходу солнца. Значит, первая — вот она, слева от входа. Восемь фигур — пять всадников, двое пеших, боевой слон — выстроились друг напротив друга. Барельеф был самым обычным, маггловским, и не двигался. Поместье Скамандеров украшало несколько подобных, привезенных из Греции и заботливо сохраненных чарами и уходом. Предметы маггловского искусства этого периода семья сохраняла почти так же тщательно, как и артефакты. Ближе всех находились две фигуры всадников — замершие в яростном рывке вперед, в карьере, лошади вытянулись в несущиеся во весь опор струны, конные воины припали к их шеям, сжимая коленями каменные бока — ни седел, ни стремян не было. За каждым всадником виднелись еще по две фигуры — пеший воин в середине, второй конник дальше всех. За правой линией воинов пристроились еще три изображения помельче: человек, держащий под уздцы коня, и боевой слон. Греки против римлян, — определил Ньют по облачению воинов, — причем слоны — у греков. Африканские слоны, именно их использовали тогда в боях, причем только самцов, которых слонихи инстинктивно избегали, и поэтому не подходили для поля сражения. Отец очень любил историю античности и в добровольно-принудительном порядке ознакомил с нею обоих сыновей, причем как с магической, так и с маггловской. Скамандеры как род происходили из Греции, там же у них были родственники. Леонид Скамандер выбрал делом своей жизни изучение античности и наследия этого периода, и его увлечение не ограничивалось исключительно поддержанием традиций рода, который за несколько столетий плотно врос корнями в британскую почву. Вдох-выдох. Все следующие барельефы показывали развитие тех же событий — греческие кавалерия и слоны, застрявшие в лесистых холмах, пока пехота сражалась без них, удерживая позиции. Сражение, кажется, шло с переменным успехом, пока греки не взяли вверх — боевые слоны при поддержке всадников сминали вражескую армию. Предпоследняя батальная сцена изображала отступающих к лагерю римлян, преследуемых кавалерией. Последняя же художественно показывала потери сторон, разбросав по всему каменному полотну людские и конские тела. За всем этим наблюдал военачальник греков. На лице фигуры было просто мастерски изображено выражение невероятной досады — словно то, что он явно выиграл битву, его не радовало. Выиграл. Но не рад этому. Ньют переждал приступ головокружения, уставившись в пергамент, и снова окинул взглядом историю, показанную в камне. Боевые слоны, устройства против них, которые не сработали, начальное расположение войск, местность, детали облачения, сам ход битвы, и военачальник, похожий лицом на Александра Македонского... Не то, чтобы Ньют так уж хорошо помнил описание и ход одной конкретной битвы — он никогда не любил войны, в любом виде, но все, что он рассмотрел, отлично складывалось в общую картину. Кусок головоломки с каменным скрипом вставал на место. Стоит ли сейчас привлечь внимание Персиваля, который обследовал соседние помещения? Впрочем, он все равно опасался отходить далеко — возвращался регулярно, кидал на Ньюта короткий взгляд, получал в ответ молчаливое «Все в порядке» и снова исчезал. Голосом позвать, конечно, нельзя, но Ньют может, например, вытащить чашку и стукнуть ей по камню... Нет, лучше не надо. Персиваль все равно скоро объявится, а у Ньюта как раз будет время все обдумать и убедиться. С закрытыми глазами было отчетливо неуютно — еще более неуютно, чем без этого — и Ньют спешно их открыл, продолжая рассматривать рассказываемую камнем историю. Отец очень любил разбирать именно битву при Аускуле, он рассказывал, приводил другие похожие примеры, как из магической, так и из маггловской истории — разумеется, только периода античности, все остальное его не интересовало. Ньют никогда не думал, что этот урок может ему пригодиться в таком неожиданном месте. Персиваль вернулся уже через несколько минут, встал рядом, затем опустился на колени. Кажется, ему было неудобно стоя разговаривать с сидящим. Ньют перевел взгляд с него на перо и приложил усилия, чтобы текст получился максимально связным: «В других помещениях есть что-то?» — Нет, — покачал головой Персиваль. — Такие же, как и в остальном лабиринте, голые стены, только светлые. Арки, колонны. Статуй тоже нет. «Ты рассмотрел эти барельефы?» — перо пошатнулось, оставив неровную линию, и Ньют сосредоточился на том, чтобы перенести строку. — Нет еще, но собираюсь. Ты уже что-то понял? «Здесь ход битвы при Аускуле. Именно про нее говорят "Пиррова победа". Тебе знакомо это выражение?» — Конечно, — кивнул Персиваль, — одержать Пиррову победу — победить столь дорогой ценой, что это почти поражение. «Да. Мне кажется, это твоя подсказка. Выбраться можно. Но именно дорогой ценой». — Почему тебе так кажется? — настороженно спросил Грейвз. «Я заметил, когда именно появилась комната». — В такой момент? — поразился Персиваль. «Именно в такие моменты все идет или очень быстро, или очень медленно. Медленно. Секунды в минуты». — Хорошо, я понял, — Грейвз кивнул, перевел взгляд с пергамента на лицо Ньюта. — И в какой момент появилась арка? «Пока ты стоял, опустив палочку». — Когда я... — голос сорвался, но потом Персиваль взял себя в руки, — сдался? «Да». Вдох-выдох. Для того, чтобы перо выдавало связный текст, приходилось старательно концентрироваться, это было довольно сложно — но одновременно и проще, чем бесконечно пытаться ухватить воздух. Персиваль молчал, и Ньют заново сосредоточился на пергаменте. «Ты сможешь выйти, когда перестанешь верить, что выйдешь. Или когда»... Отголосок боли от раны и зелья ухватил горло, перо чиркнуло по пергаменту и остановилось. Ньют ненадолго отвлекся от письма, пережидая, затем продолжил: «Или когда решишь, что после такого тебе выходить незачем». Персиваль прочитал написанное и замер, тяжело выдохнув: — Ты уверен? Ну хоть сколько-то? «Нет, конечно. Не уверен. Только я не думаю, что это просто красивые картинки». На пергаменте появилась небольшая клякса. «Если это просто красивые картинки, то нам по-любому»... Усилием воли Ньют остановил перо, уже готовое послушно перенести на бумагу именно то, что он подумал, в конкретных словах, и не на английском. Искусно созданные, выступающие из камня фигуры не смотрели на них, уставившись блеклыми глазами вперед, на своих замерших противников. Тонко проработанные пряди лошадиных грив и хвостов развевались при скачке, махаут на спине слона решительно направлял свое боевое животное прямо на римскую пехоту, давно ушедший царь словно бы восклицал: «Еще одна такая победа, и я останусь без армии!». Персиваль молчал, изучая ближайший барельеф. Перо снова заплясало по бумаге. «Давай обманем лабиринт», — предложил Ньют. — Выкладывай, — хмуро произнес — почти что приказал — Персиваль. Кажется, он все еще обдумывал версию Ньюта. «Если ты сделаешь что-то, за что не сможешь себя простить, тебя выпустят. Может сработать, если ты достаточно сильно в это поверишь». Написать такое, кажется, выходило проще, чем сказать вслух, так что Ньют продолжил. Формулировки, конечно, получались донельзя корявыми, но объяснений Грейвз не просил. «Если ты убьешь меня, чтобы выбраться, ты же себя не простишь, да? Ты похож на Тесея. Думаешь, как он». Персиваль медленно кивнул, очень старательно глядя именно в пергамент. — Отличные у тебя идеи, надо сказать. «Лучше нет, извини». Комната словно потемнела, чернота сползала с потолка, наплывала с боков. Ньют судорожно втянул воздух, закрыл глаза. Ему надо было немного отдохнуть от письма. Все в порядке, все нормально, просто сужение поля зрения от потери крови, так бывает... Все же нужно выпить кроветворное. Сейчас, только чуть-чуть отдыха, ведь чтобы попросить, придется это написать... Или нет. Персиваль не дурак, догадается. Ньют медленно нащупал еще один нужный флакончик — надо же, остался, последний... Хорошо, что он им запасся, и не одним. Грейвз действительно все понял правильно, взял из рук Ньюта бутылочку, открыл, но подносить к его губам не стал — предпочел протянуть тонкую струйку зелья по воздуху с помощью магии. Глотать было больно и страшно, зато получалось. Трубка неприятно дергалась, но не смещалась, воздух поступал исправно. Ньют посидел еще некоторое время, зажмурившись, обдумывая слова, которыми он должен донести свою идею до спутника, затем открыл глаза, убедился, что мир перестал темнеть и исчезать, и снова мысленно взялся за перо. «Тот тип, который подделал свою смерть перед аврорами. Ты знаешь, как это сделать?» — Наверное, — аккуратно ответил Персиваль, прочитав. — Думаешь, это сработает? «Тебе решать. Лабиринту все равно, жив я или мертв на самом деле. Его интересует, что думаешь и чувствуешь ты». — В обычных условиях вряд ли я бы сильно разволновался от такого, — отметил Грейвз. — Если бы знал, что ты мертв... понарошку. Но они очень сильно необычные. И, честно — я не в порядке и очень далек от душевного равновесия. Может и сработать. Я могу и поверить. «Насколько хорошо ты знаешь заклинание? И что конкретно оно делает?» — Хорошо знаю, как его снимать, — усмехнулся Персиваль. — И это очень к месту. А сами чары — сочетание трансфигурации с чем-то лечебным. Останавливает дыхание, сердцебиение, временно превращает человека в точную копию его самого, только мертвую. Одному из моих коллег доводилось так притворяться ради дела — говорит, ощущения очень неприятные, словно действительно умираешь, так что заранее извини. «Ничего, мне и так неприятно». — А еще это рискованно... в твоем нынешнем состоянии. «Это скорее к лучшему. Больше шансов, что сработает так, как мы задумали». Возможно, еще больше шансов было бы, если бы заклинание накладывал Ньют на Персиваля — если оно и правда похоже на смерть, то должно спровоцировать первоклассную панику и отличное чувство безнадежности. Но это было настолько невыполнимо, что Ньют даже не стал об этом писать, экономя силы. Не в его состоянии баловаться наложением сложных и опасных чар на живого человека. Наверное, если бы все сработало как надо, и Персиваль попал бы в лабиринт один — то либо не вышел бы, либо вышел, признав свое полное поражение перед обстоятельствами. Этот кусочек тоже неплохо вставал в головоломку, но сосредотачиваться на «если бы» Ньют посчитал лишней тратой энергии. — Я знаю, что у нас нет времени, — заговорил Персиваль. — Но если мы собираемся сделать это, все-таки дай мне немного. Я должен точно вспомнить, как это делается, и собраться хотя бы ненадолго. Ньют вывел короткое и уже порядком кривоватое от усталости «Да». Самому предложить настолько рисковый ход было немногим страшнее, чем, ничего не предпринимая, просто ожидать, пока все не закончится само. Если можно действовать — лучше действовать. Объяснять Персивалю ничего так и не потребовалось, как и убеждать, что Ньют правда согласен. В каком-то смысле Грейвз оставался для Ньюта чужим человеком — но в иные моменты было впечатление, что в эту передрягу он угодил с Тесеем: настолько хорошо Персиваль понимал все и без слов. Идеальный напарник. Ньюту не пришлось задавать самому себе вопрос, точно ли он верит Грейвзу настолько, чтобы подставиться под опасное заклинание, более того — добровольно и первым высказать такую идею. Ньют мог сомневаться в том, что это сработает, но не в том, можно ли положиться в этом на Персиваля. Ньют ему верил.