Тихий лес

Слово «Акрей» с одного из древних языков означало «рак». Это Реммари, как и любой ребенок на Суле, узнал еще в школе. Конечно, во вселенной не так уж и много идеальных сфер, но Акрею не повезло особенно — весь изрытый впадинами и бугрящийся горными хребтами, без воды он напоминал панцирь игольчатого моллюска, и при известной доле воображения действительно можно было углядеть в очертаниях его материков силуэт ракообразного, так удачно созвучного с названием болезни. Зачем понадобилось моделировать поверхность Акрея без воды и показывать суланским детям — уже другой вопрос, но факт оставался фактом — крошечная планетка, подчинившая большую часть обитаемой галактики, была на редкость уродлива рельефом. Наверняка, будь Акрей человеком, ему, как и любому завоевателю, поставили бы десяток психиатрических диагнозов — от нарциссизма до комплекса неполноценности, причем половина из них попала бы в точку. Когда женщины перестали рождать женщин, каждая культура справилась или не справилась с этим по-своему. На Артее за первые пятьдесят лет решили все нерешаемые математические задачи, накопившиеся за последние пять тысяч; Каматор ударился в религию, причем настолько агрессивную, что все соседи тут же оборвали с ним связи, а любые корабли сбивали еще не подлете; на Савро изобрели робота, внешне неотличимого от женщины; остальные просто вымерли, не сумев наладить искусственное воспроизводство населения. А Акрей начал воевать. Причем — и именно в этом заключался секрет его успеха — не сам с собой. Именно тогда от Акрея путем мирного голосования отделилась одна из его первых и самых бесполезных колоний — Сула. С тех пор две сотни лет обе планеты жили, как поссорившиеся супруги, не замечая друг друга. Сула была бедна всем тем, что можно преобразовать в производственные мощности, в том числе энергетическими ресурсами, и долгое время военная экспансия Акрея обходила ее стороной. Что война с бывшей метрополией неизбежна, суланцы поняли, когда в один прекрасный день, глянув на модель своей системы, обнаружили, что Акрей теперь не сбоку от них, а везде. Тогда-то в школах и вспомнили про древние языки, забытые болезни и ракообразных. Так было благополучно выращено два поколения, на младшем из которых пропагандистский запал уже наполовину выдохся. Не имея военного опыта и слишком привыкнув полагаться на принципы самоопределения и нейтралитета, суланцы не смогли организовать качественную идейную обработку собственного населения. Реммари Эсвана принадлежал как раз ко второму, самому младшему поколению и политикой, как и половина его сверстников, не интересовался. В его жизни были заботы поважнее перманентно угрожающего Акрея — до распределения по профессии оставалось четыре года, а Рем собирался претендовать на редкую и сложную специальность — мастера по историческим формам производства, то есть реставратора. На три ближайших унифицированных поселения был один такой специалист с собственной мастерской, ему было уже под сто пятьдесят, но работников, а тем более учеников он набирал редко и неохотно, несмотря на то, что всегда был завален заказами. Рем подсчитал, что, по общим нормам распределения, старика как раз обяжут принять одного-двух учеников в ближайшие несколько лет, а значит, шанс есть. Рисовал Рем неплохо, но еще больше ему нравилось мастерить что-то руками, особенно фигурки и механизмы. Как-то в детстве ему в руки попались старинные механические часы, показывающие время стрелками, и на три месяца стали его любимой игрушкой, пока окончательно не пришли в негодность от многократных пересборок. «Предметный склад ума», — сокрушались кураторы и уговаривали одуматься и готовиться к распределению на инженера. «Эти вещицы занятные, но они сейчас никому не нужны. Любой станок для трехмерного моделирования наклепает таких примитивных механизмов тысячу за час». Но Реммари был твердо убежден в превосходстве индивидуальных изделий над произведенными массово и готов был отстаивать свое увлечение. Кроме грядущего распределения, мысли Реммари, как и любого подростка его возраста, занимала, конечно же, любовь. Рем года два сох по своему старшему товарищу, Айхону Талана, без особой надежды на взаимность. Айхон был высоким широкоплечим красавцем, участвовал во всех спортивных состязаниях и всегда был окружен стайкой поклонников, даже, по слухам, встречался с девушкой. Реммари же, как это часто бывает, был прямой противоположностью своего идеала — ростом ниже среднего (хотя в его возрасте это был еще не окончательный приговор), хрупкого телосложения, вечно сутулился, не имел никаких спортивных достижений и вообще любых, позволяющих завоевать популярность у сверстников. Когда-то, впрочем, бледные задумчивые юноши вроде Реммари являли собой классический суланский канон красоты, но с тех пор прошло столько времени, что интересовались Ремом только мужчины среднего возраста и старше, что его самого категорически не устраивало. Словом, все шло своим чередом; приближающееся распределение и безответная юношеская влюбленность поочередно претендовали на роль «самого важного в жизни», а акрейская угроза была где-то далеко, как тогда казалось, в необозримом будущем. Летом Реммари устроился подрабатывать в типографию, в отдел факсимильных изданий, в надежде, что подобный опыт пригодится при распределении на интересующую его специальность. Но проработал там не долго. В печать пошло очередное бумажное издание «Путей и истин» — единственной книги, которая не распространялась никак иначе — когда по сети передали ультиматум Акрея, после чего вся сеть немедленно легла и больше никогда не заработала. Ультиматум принят не был, главным образом потому, что на обсуждение и согласование всех условий суланцам не хватило предоставленного времени. Акрей, конечно, учел бы это, если бы был заинтересован в исполнении своих требований. Того, что было дальше, не ожидал никто — ни акрейское высшее командование, ни суланское коллегиальное правительство, ни население обеих планет. Если Акрей планировал покорить Сулу за четыре месяца, малыми силами и не отвлекаясь военных действий на Таллоне, то планы эти вскоре пришлось значительно откорректировать, так как суланская кампания растянулась на два с лишним года. Акрейцы руководствовались простым и давно испытанным принципом — «Если нынешнее правительство отказывается покориться, его необходимо уничтожить. Повторять каждые три месяца до достижения необходимого результата». В девяти из десяти случаев повторения не требовалось, но с Сулой вышла осечка — слишком сильны были вековые традиции неприятия любой диктатуры. Когда в первый день после истечения срока ультиматума Эспеквера — столичный и по совместительству единственный крупный город на Суле — была стерта с лица планеты за считанные часы, а следом и все немногочисленные суланские военные предприятия, стало ясно, что централизованное сопротивление невозможно. Началась партизанская война, никем не возглавляемая и не вдохновляемая, и оттого втрое более жестокая. Реммари ушел в ополчение через полгода после начала войны, вместе с Айхоном Талана, в составе так называемой «второй волны», в которой шла в основном молодежь. Конечная бессмысленность всех попыток сопротивления была уже на тот момент для всех очевидна, но вместе с этой очевидностью крепла и решимость суланских партизан сражаться до последнего. «Мы не можем заставить наших врагов уйти, но мы можем заставить их пожалеть о том, что пришли», — не сговариваясь, повторяли, точно заклинание, в каждом отряде. Акрейское верховное командование, каждый месяц получающее рапорты с Сулы о полном уничтожении очагов сопротивления, которые уже на следующей неделе оказывались «преждевременными», бесясь от роста небоевых потерь, регулярных диверсий и терактов на занятой территории, все больше склонялось к самым жестким и решительным мерам. И когда в Высоком Кабинете Верховного Штаба — впервые за сотню лет — прозвучало страшное слово «зачистка», никто, кроме советника по экономике, не высказался против. Полная зачистка проблемных регионов целой планеты означала расходы, причем неоправданные; но бороться с децентрализованным партизанским сопротивлением дольше года — означало позор, который грозил прорвать плотину недовольства в других колониях, что, в свою очередь, привело бы к расходам еще большим. Экономическую коллегию удалось задобрить обещанием перед зачисткой выжать из Сулы человеческих ресурсов по максимуму. Именно в это время разбитые и разрозненные остатки отряда, в котором состоял Реммари Эсвана, прятались по уцелевшим поселениям аграрного типа от преследовавших их акрейских силовиков. Занятие бесперспективное в своей сути — не потому, что соотечественники могли выдать, а потому, что подготовка к зачистке шла уже полным ходом, и всех, кто был хотя бы отдаленно похож на рабочую силу, этапировали в сортировочный лагерь или убивали на месте. Рему не посчастливилось попасть в первую категорию. К силовикам он вышел сам, без оружия и с поднятыми руками. Во-первых, у него уже не было оружия, чтобы сражаться, во-вторых, он был уверен, что застрелят сразу, и ему было все равно — только бы не трогали оставшихся мирных жителей. Однако акрейцы рассудили по-другому, очевидно, даже не разобравшись, кто перед ними и откуда вылез. И Реммари направили в сортировочный лагерь. Следующие пять недель он почти не помнил или, точнее, помнил, но только периодически вспыхивающими отрывками, а все остальное — как в тумане. Условия в лагере были антисанитарные и вообще для людей не подходящие, сортировка и оформление пленных и интернированных шло медленно, акрейцы явно не справлялись с объемом работы. К тому же и хваленая акрейская дисциплина явно дала сбой, во всяком случае, в том лагере, в который привезли Рема — охранники (очевидно, набранные из проштрафившихся бойцов) часто сменялись, беспеременно пьянствовали и не чурались рукоприкладства и прочего насилия над заключенными. На второй день пребывания в лагере один из охранников сгреб Реммари за отросшие до лопаток волосы, отволок за угол клозета, поставил на колени и велел отсосать. Рем уткнулся носом в землю, закрыл голову руками и отказывался подниматься. Акреец два раза пнул его по голове, выругался и отвалил. Рем смог встать не сразу, его всего трясло и ноги подкашивались так, что он еле дополз до своего барака. Тогда же ему по-дружески объяснили, что подобное тут — норма, что с охраной лучше не спорить и что этот еще из нормальных. А как-то раз ночью этот самый охранник с четырьмя приятелями затащили Рема и еще одного парнишку постарше в караульное помещение и развлекались до утра. Второго парня разложили на столе, привязав за руки и за ноги, и насиловали по очереди, пока Реммари, стоя на коленях, отсасывал нормальному охраннику. Что было дальше — той ночью и в следующие недели в лагере — Рем толком не помнил или убеждал себя, что не помнит; в память впечаталось только, как лежал голой грудью на шершавой столешнице, но было ли это в ту же ночь, с теми же охранниками, или позже, с другими — сказать не мог. Когда наконец-то подошла его очередь сортировки, Реммари был слегка в прострации и смутно осознавал окружающую действительность, на вопросы лагерного секретаря отвечал односложно и не всегда впопад, зато производил впечатление юноши тихого и склонного к покорности. Поскольку захватили его без оружия в руках, членство в отряде сопротивления не было установлено; и за пять недель в лагере за Ремом не было отмечено ни одного случая агрессии или непослушания, секретарь, недолго думая, определил его в «группу второго порядка», то есть к тем, кто не имел востребованной профессии или особых навыков, но был пригоден к переучиванию на любую другую. И именно так — по воле одного акрейского чиновника, без дополнительных проверок и психологического заключения, с наспех составленным полуправдивым личным делом — Реммари Эсвана оказался в, вероятно, наименее подходящей ему категории: сервов, или, проще, домашних рабов.