Без будущего

      В последнее время с Арсением Сергеевичем творилась какая-то ерунда: он часто забывал о каких-то мелочах, например в конце классного часа раздать детям табели или вернуть лежащий на краю стола дневник ученику до того, как прозвенит звонок или пора будет записывать домашнее задание, из его умной головы с заядлым постоянством выпадали минуты, он мог просто просидеть всю перемену, задумчиво глядя в окно или бездумно смотря в раскрытую книгу, но даже не читая ее, что для Арсения Сергеевича, привыкшего расписывать свои часы вплоть до минуты, было крайне нетипично и даже дико. Разумеется, все эти мелкие нестыковки, заминки, которые периодически происходили с историком, почти никем не были замечены, ведь Арсений оставался все таким же невозможным занудой, видевшим собственные мелочи через увеличительное стекло.       Вот и сейчас, за десять минут до начала урока, Арсений вдруг вспомнил, что забыл что-то очень важное, подскочив на месте настолько порывисто, что крутящийся стул чуть не отлетел к стене; он, оказавшись на ногах, принялся судорожно искать что-то на своем столе. Благо класс был все еще подозрительно пуст: то ли ученики задерживались на каком-то уроке, то ли были в столовой, но, по крайней мере, никто так и не смог засвидетельствовать местами даже смешные метания вечно спокойного Арсения Сергеевича. Меж тем, нужная папочка все никак не хотела находиться, да и терпение Арсения не было безграничным, так что, махнув рукой на собственную оплошность и честно пообещав себе разобраться с этим в ближайшее время, мужчина просто распечатал копию документа.       Каким-то чудом ему удалось запамятовать о необходимости заполнения и отправки документов для участия во втором туре, сроки которого горели синим пламенем, а если быть точнее - выходили сегодня. Арсений очень боялся подвести Диму Позова, что один из параллели прошел во второй тур городской олимпиады, возможность победить и получить сертификат о награждении была очень и очень нужна его ученику, ведь немного раньше честный до мозга костей Димка рассказал о зачислении необходимых двадцати баллов в случае победы на его личный счет при поступлении в выбранный университет.       Он почти на сто сорок процентов знал, что сейчас у его класса пара физической культуры, а значит, он сможет найти парня в большом зале, ну или в крайнем случае - в раздевалке, хотя Арсений тайно надеялся, что это не понадобится. Но, к сожалению или к счастью, его ожидания не оправдались, ведь когда Арсений зашел в огромный зал, незамысловато перечеркнутый ровно пополам волейбольной сеткой, то среди мирно сидящих на скамейке учеников не смог найти Диму. Благо в тот же момент из другого конца зала его одним пальцем поманил к себе физрук, и Арсений, напялив на лицо снисходительную улыбку, двинулся вперед, весело стуча небольшими каблуками ботинок о пружинящий пол; разумеется, в него тотчас полетел ловко пущенный мяч, благо у того, кто все же доумился бросить в классного руководителя снаряд, очевидно, был сбит прицел, так что полосатая дрянь угодила в стену. Тут же раздался свисток, а провинившийся Стас был наказан двадцатью отжиманиями. Арсений же, поморщившись, твердо уточнил у преподавателя, не видел ли тот Диму Позова, тихо надеясь, что тот просто отошел на пару минут в тот же туалет, а не застрял где-нибудь в раздевалке.       Но физрук с кривоватой усмешкой кивнул в сторону низкой арки, мол, парни еще переодеваются; кто эти парни, Арсений уточнить не успел, зато расслышал вполне понятное бубнение: "Опять ждет Шастуна". И сердце тотчас упало куда-то в пятки, если, разумеется, не провалилось под пол.       Застывая в небольшом коридорчике, что ведет в большой спортивный зал, Арсений судорожно вцепился и в без того измятые листы. Перед ними было две двери: одна, ведущая в женскую раздевалку, плотно прикрытая, откуда уже доносилось веселое хихиканье и даже, кажется, музыка, и другая, чуть приоткрытая, за которой была тишина. Арсений впал в ступор, принимаясь отчаянно мерить небольшой коридорчик маленькими шагами, раздраженно хватаясь за переносицу; разумеется, можно было дождаться, пока Дима самолично выйдет из раздевалки, и уж тогда отдать необходимую папку ему в руки, но ведь абсолютно неизвестно, через сколько двое парней все же решатся показаться на свет. У Арсения Сергеевича не было времени, абсолютно ни минуты, ведь вот-вот с громким противным звонком у него начнется урок, и чем раньше он расправиться со своей обязанностью, тем быстрее окажется в любимом кресле и безопасных стенах.       Нужно было просто покрепче вцепиться в холодящий кожу метал и рвануть дверь на себя, попутно оглядываясь и здороваясь с мальчишками; пара минут - и Арсений был бы свободен, только вот это "но", что встало у него поперек самого горла, не давая спокойно выдохнуть. Антон, он прекрасно расслышал, что Дима ждет Антона, а значит тот, скорее всего, еще переодевается, и, если Арсений, скажем, прямо сейчас распахнет дверь, что он может увидеть? А если Антон окажется без рубашки или в одних трусах? Боги, да Арсений быстрее провалится от стыда и смущения, чем успеет неловко всучить Диме чертовы бумаги.       Резкие хождения по коридору возобновились. Арсению Сергеевичу вдруг стало очень жарко, будто где-то наверху обдувающий приятным холодком кондиционер переставили в другую сторону, превращая из него печку. Всю его широкую грудь затопило чем-то горячим, наверное, так плавится на коже белесый воск. Руки вновь затряслись, и, уже поверьте, это обстоятельство выбило преподавателя из колеи еще больше; неужели он теряет контроль над собственным телом? Почему какой-то парнишка так влияет на него? Это всего лишь размытый, ничем не подкрепленный образ, простая мысль, пролетевшая в чужом сознании, как стрела, а он уже... его, черт подери, трясет, будто в ознобе.       Два длинных шага, и он уже чуть ли не носом тычется в прохладный пластик двери, остается просто потянуть панель на себя и пройти внутрь, но руки словно приклеились к туловищу, а язык стал ватным. Арсений пристыженно отступает назад, как раненый зверь, намереваясь зализать собственные раны, прежде чем снова придется встретиться с невидимым врагом. Арсения не пугает то, что он может увидеть, абсолютно точно нет, неужели за двадцать семь лет Арсений Сергеевич был лишен удовольствия лицезреть воочию мужской чужой оголенный торс, боги, это его не пугало. Арсений боялся сам себя, какой-то необоснованной, неправильной реакции своего же организма, что за последнюю пару дней стал для него предателем; он боялся, что то, что он может почувствовать, оказавшись в четырех толстых стенах, почти один на один с Антоном, просто сотрет ту невидимую параллель, делящую его жизнь на "работу" и "личную жизнь".       Это было крайне глупо - стоять тут, как верный пес под дверью, ожидая любимого хозяина или еще чего, было глупо перебирать что-то внутри себя, вытаскивая самое наболевшее наружу только из-за того, что в паре метров от него, возможно, стоит без футболки худощавый тихий мальчишка - Антон Шастун. Дикость - вот как это можно назвать, не иначе. И Арсения это бодрило, словно чашка свежезаваренного кофе; он, собравшись, все же решительно двинулся вперед, чуть ли не сметая дверь назад и... и обомлел.       Наверное, каждый из вас знаком с парой странных недотеп, что даже при наличии свободных мест в раздевалке все равно встанут поближе к двери, да так, чтобы любому любопытному человеку, открывшему хлипкую дверь, удастся рассмотреть все что можно и нельзя. Одним из таких оказался Антон: он стоял к двери спиной, чуть сгорбившись так, что на худой спине стал виден каждый позвонок и ребра; он отчаянно стягивал через голову зеленоватый свитер, а Димка, примостившийся не так далеко, уселся с ногами на лавку, что-то увлеченно ему рассказывая. Вот только Арсений не слышал, уши будто залило водой, а сердце, бешено скачущее в груди на протяжении минут пяти, сейчас будто остановилось. - Арсений Сергеевич? Здравствуйте, - поправляя полукружия очков, радостно произнес Дима, соскакивая с нагретого места.       Минута, две-три и все. Будто ничего этого не было, на историка резко навалилось противное липкое ощущения скуки и нетерпения, не было того странного жара, и вообще, черт побери, не было ничего. - Привет, ребята, - кивнул Арсений обоим, - звонок был, почему не в зале? - Я Антона жду. Он немного запоздал, - пожал плечами ученик, как бы невзначай бросая на друга осуждающий взгляд. Антон ожидаемо смутился: что-то бурча под нос, он принялся судорожно натягивать на худое тело слегка растянутую, а может, попросту большую футболку. - Ой, а вы мне документы принесли?       Арсений быстро кивнул, протягивая бумаги прямо Диме в руки, а пока тот шуршал немного помятыми листами, обернулся к Антону, и, наверное, судьба сегодня собралась покарать его как следует, решив, что Арсений еще недостаточно настрадался. Он повернулся вовремя, чтобы, к своему огромному сожалению, лицезреть темные, чуть возбужденные соски, которые напряглись скорее всего от гуляющего по помещению сквозняка, и втянутый напряженный живот. Во рту тотчас скопилось очень много слюны, так что историк, как мог, дружелюбно улыбнулся и постарался как можно быстрее увести собственный взгляд куда-нибудь. - Арсений Сергеевич, - простонал Дима, щелкая ручкой и на секунду отрываясь от листов, чтобы умоляюще свести темные брови к переносице, - можно я на физру не пойду, а? Я бумаги лучше заполню. Ну, Арсений Сергеевич, я же быстро. - А? - немного растеряно протянул мужчина, но, как видимо, ученик расценил это по-своему, продолжая заунывно канючить. - Да. Ладно, Дима, но только в первый и последний раз. - Отлично! Спасибо, - провозгласил тот, сразу же превращаясь в позитивного и улыбчивого Позова, - я до физрука и назад. Мигом. Антох, подождешь меня, да?       Но Антон, что, кажется, крепко задумавшись о чем-то своем, не сразу понял, что обращаются именно к нему, да и Дима, что, охваченный каким-то неясным возбуждением от возможности прогулять пару по личному разрешению классного, не слишком долго ждал ответа, махнув рукой, он пулей рванул из раздевалки, наверное, справедливо рассудив, что с другом он сможет переговорить позже. Наверное, Арсению стоило выйти вслед за умчавшимся учеником, дабы избежать назревающую неловкую ситуацию, просто кивнуть недалеко стоящему Антону и молча выйти за дверь, но только вот он не смог. Все это время историк пусть и украдкой, но бросал в сторону своего же ученика острожные взгляды, и с каждым таким разом у него на душе становилось все гаже.       Антон был бледным, очень и очень бледным, и этот синеватый странный цвет не шел ни в какое сравнение с обычным оттенком кожи, он был каким-то нездоровым, словно Антону, что упорно стоит напротив него, плохо. И Арсений не мог, просто не мог взять и развернуться спиной пусть и к молчаливым страданиям собственного ученика, его совесть не позволила бы ему такой роскоши, он, как классный руководитель, ответственный за своих же учеников, не смог бы оставить сей факт без внимания. - Как вы себя чувствуете, Антон? - занимая руки так и незаполненными распечатками, спросил у парня Арсений Сергеевич. - Я в порядке.       Очень хотелось обернуться на этого упрямца через плечо, коротко хмыкнуть и пинком отправить его в сторону медицинского кабинета, да посильнее, чтобы раз и навсегда забыл, что такое врать о собственном здоровье. - Выглядите неважно, - заметил он, - поберегите себя. Физкультура не слишком важный предмет, Антон, чтобы ради него рисковать своим же здоровьем. Я поговорю с учителем, чтобы... - Не надо, - резко оборвал его Шастун, даже, кажется, еще сильнее побелев от злости, - я в порядке.       Разумеется, все существо Арсения Сергеевича было против того, чтобы согласиться с сомнительным заявлением парнишки, наверное, ему стоило бы обратиться к преподавателю и прозрачно намекнуть, мол, может, не стоит сегодня выпускать Антона в зал, но историк гнал эту навязчивую идею от себя. Достаточно было тех противоречивых чувств, что вызвал у него этот щуплый ученик, от взгляда которого вдруг становилось горячо и одновременно холодно, не хватало, чтобы Арсений поддался собственным странным чувствам и начал... заботиться об Антоне? Это было бы неправильно: Антон вполне взрослый, состоявшийся юноша, а значит, вполне здраво может решать возникшие вопросы и проблемы, он не ребенок, и Арсений уж точно не является для него авторитетом, это было бы крайне непрофессионально. Арсений Сергеевич, что за эти несколько дней разучился без некого ранее незнакомого чувства ненависти смотреть на собственное отражение в зеркале, сейчас был настроен до ужасного решительно. Больше никаких странных выходок и ненужного проявления привязанности, не хватало, чтобы о нем начали думать как о совратителе детей или что-то подобное, наверное, такого позора Арсений пережить не сможет.       Антон сказал ему весьма твердое и понятное "нет", и единственным правильным решением было просто отступить; так историк и поступил: просто пожав плечами, он собрал листки в стопку и, мягко улыбнувшись пораженно застывшему парню, направился в сторону входной двери. Но, несмотря на то, что это решение и последовавшие в дальнейшем действия были до точного выверены, это не принесло ему ожидаемого успокоения, кажется, тяжелый камень, что встал у него поперек горла, сейчас увеличился в несколько раз.       Антон двинулся вслед за ним, скорее всего, чтобы наконец посетить давно начавшийся урок, это немного напрягло Арсения, Антон, буравящий его прямую, строго выпрямленную спину горящим взглядом, правда данное безобразие длилось до приличного пару секунд - в дверном проеме они разделились: Арсению было нужно посетить преподавателя и убедиться, что Дима отпросился, а Антону, как вероятнее всего, на урок.       Правда что-то пошло не так, хотя бывает ли, чтобы с Антоном Шастуном все было как положено? Сзади послышался девчачий визг, будто в зал запустили как минимум три огромных паука и огромную змею, а следом тяжелые вздохи и тихие вскрики, словно эхом отражаясь от бетонных стен, заставили Арсения настороженно обернуться. Увидеть что-то было невозможно: подростки, столпившись полукругом, загородили весь обзор, так что Арсению, плюнув на листы в своих руках, пришлось распихивать отчаянно не хотевших отступать детей назад, непрерывно извиняясь и прося уступить дорогу, правда оказаться внутри своеобразного кольца преподавателю удалось только через несколько мгновений. На полу, в окружении чужих ног, явно без сознания лежал бледный, до страшного бледный Антон, а рядом, поддерживая его тяжелую голову, заплаканная сидела Ира. - Арсений Сергеевич, - выдохнула девушка, стоило Арсению опуститься с ней рядом.       Арсения абсолютно не волновало, что строгие темные брюки из шерсти могут испачкаться на пыльному полу или, не дай бог, помяться, было уж точно все равно на какие-то либо вопросы, задаваемые перепуганными учениками; в этот самый момент жестокие, пусть и прозрачные рамки слетели, разбиваясь с громким треском. Закатывая рукава рубашки ровно до середины локтя, Арсений, ловко расстегнув пару пуговиц у самого горла, расслабил галстук, в следующее мановение и вовсе отбросил строгую синюю полоску ткани назад так, чтобы та лежала на плече и не могла мешать. Нагнувшись поближе, Арсений ловко вклинил свою ногу промеж чужих бедер, крепко фиксируясь, потом пришлось попросить Иру отойти, и Арсений, мягко обхватив Антона рукой за плечи, прижал его к себе поближе.       Никто и никогда не узнает, как тряслись руки вечно спокойного собранного Арсения Сергеевича, как вопреки всему бешено билось его израненное сердце и потели ладошки рук. Паника, творившаяся вокруг, не улучшала создавшуюся ситуацию, отсутствие достаточно взрослого и, как не обидно признать, профессионально обученного человека выбивало из колеи, а ужасные знания Арсения в области физиологии заставляли испуганно сжаться.       Он не собирался бить Антона, ни в кое случае, но, к сожалению, рядом не оказалось ни нашатыря, ни даже обычного спирта, а небольшая комнатка, где, вероятнее всего, были какие-то личные вещи преподавателей и все лекарства, была плотно закрыта на ключ, так что вы просто не вправе судить Арсения за эту пощечину. Он не замахивался, просто несколько раз вполне ощутимо похлопал ослабевшего в его руках Антона по щекам, внимательно глядя тому в лицо, с нетерпением ожидая, когда же приоткроются тяжелые веки и Антон посмотрит на него непонимающим взглядом. Но ничего так и не произошло; не сказать, что прямо же в это мгновение Арсений сдался, нет, просто тот странный холодный ужас, охвативший его с головой, сейчас, кажется, накрыл его бушующей лавиной. - Все будет в порядке, - рыкнул Арсений, не очень понимая, кого конкретно пытается убедить: лежащего без чувств Антона или перепуганную стайку подростков, преданно глядящую на него, а может, себя любимого, - давай, Антон, открывай глаза.       Тишина была ему ответом. - Мне не очень нравится бить тебя, парень, - переставляя ногу чуть удобнее, прямо заявил он, вымученно улыбаясь.       Тем не менее робкие хлопки по обеим щекам возобновились, а рядом стоящая Ира была срочно отправлена в медицинский кабинет, не то чтобы Арсений не мог справиться сам... хотя, кого он пытается обмануть, черт возьми, он до чертиков напуган и уж точно не знает что делать.       Вдруг рука, лежащая на его груди где-то ближе к ключицам, резко сжалась, вцепляясь длинноватыми ногтями, кажется, даже в кожу и безошибочно дергая на себя, другая холодная ладонь еле успела поймать его руку около покрасневшей впалой щеки. Арсений, что, замерев, прямо уставился на пришедшего в себя парня, тяжело сглотнул. - Арсений Сергеевич, - позвал Антон, кажется, только крепче вцепляясь своими пальцами в его рубашку, - у вас такой тяжелый удар, - вы не поверите, но этот безумец просто улыбнулся ему, будто вокруг них не было толпы напуганных учеников, будто бы ничего ровным счетом не произошло.       И вдруг все стало слишком, как оказалось, сидели они слишком близко, настолько, что горячее влажное дыхание Антона опаляло его нос и щеки, вдруг стало ясно, что колено, в порыве ужаса втиснутое меж чужих бедер, уже далеко не острая необходимость, а вполне понятная неловкость. Скулы залило неровным румянцем, когда, попробовав шевельнуть правой рукой, Арсений коснулся чужой, преданно держащей его запястье в своей ладони, когда вдруг понял, что чужие пальцы все еще цепляются за него, как за спасательный круг, а жар чужого худого тела вызывает приятное томление по всему телу.       Арсений поспешил помочь Антону подняться, пока не произошло непоправимое, пока факт его слабой заинтересованности не стал всеобщим достоянием; он мягко поддерживал парня под руки на случай, если тот решит снова поближе познакомить свой вихрастый затылок с твердым полом. - Медпункт ждет нас, юноша, - как можно радостнее возвестил напуганный почти до полусмерти Арсений, - держитесь за меня.       И как бы Антон не пытался улизнуть, твердо уверяя, что с ним точно все в полном порядке, Арсений, который клял себя за собственную глупость, был настроен решительно: пока он не поговорит с врачами, а лучше с кем-то из родителей парня, он уж точно не успокоится.       Они шли молча, каждый в разной степени испытывая жуткое чувство неловкости: Антон, задумчиво покусывая тонкие губы, периодически, так, чтобы он, Арсений, не мог увидеть, странно посматривал в его сторону, его тонкие, словно паучьи лапы, руки были упрямо запущены в карманы спортивных штанов, и лишь иногда тот протягивал ладонь вперед, стараясь ухватить за плечо или предплечье Арсения, после удара, который, наверняка был не слабым, его ощутимо шатало. Но как бы Арсений не старался подхватить того под руку, в общем-то, переступая через себя и свои же моральные принципы, Антон держался от него подчеркнуто далеко, стараясь лишний раз не касаться, а, по возможности, вообще избегать тактильного контакта. И не сказать, что это было так уж и плохо.       Несмотря на упорство и где-то даже упрямство, Антону все же понадобилась его срочная помощь за пару метров от двери, ведущей в медицинский кабинет: парнишка, отчаянно хватаясь за шероховатые стены, принялся медленно оседать на пол, непрерывно сотрясаясь всем своим худым телом от сухого резкого кашля. Арсений Сергеевич подлетел к нему неуловимой стрелой, мягко приподнимая на ноги и облокачивая о свою крепкую грудь, где в новом, безудержном ритме, зашлось обливающееся кровью сердце. Антон что-то благодарно шепнул ему, с явным трудом улыбаясь, но его губы, изогнутые в подобие улыбки, были тотчас искривлены новым потоком резкого лающего кашля.       В кабинет они ввалились под горькие причитания медсестры и фельдшера; одна бледнее другой, они принялись кудахтать над побледневшим парнем, а Арсений позволил себе на секунду отвлечься, рванулся к двери, что они так бесцеремонно распахнули чуть ранее. Но и этого мгновения Антону вполне хватило, чтобы полными надежды и мольбы глазами глянуть в строгое лицо немолодой женщины: - Не говорите ему.       И не нужно было сомневаться, что сестра, подавив тяжелый вздох, должно промолчит, так что Антон, наконец расслабившись, откинулся на спинку высокого кресла, в которое был усажен доброжелательным классным руководителем, и, кстати, о нем. Арсений вновь был рядом, правда отказался от вежливого предложения сесть на стул; он, присев на корточки, сверху вниз глянул на бледное, улыбающееся лицо парня, с тихим вздохом негодования взлохмачивая короткие светлые пряди. - Я не могу остаться, - наконец выдал он и тут же поморщился. Ему очень не хотелось оставлять Антона сейчас, - у меня пара. Боги, - мужчина, потерев ладонью высокий лоб, вновь качнул головой, - позаботьтесь о нем и ни за что, ни за что не отпускайте без меня или кого-то из родителей.       Приятно польщенный таким пристальным вниманием Антон заметно сжался на своем кресле и, робко улыбнувшись, как мог, ободряюще кивнул историку, мол, можете идти, со мной все будет нормально, и как бы Арсению хотелось верить этому наглецу.       Он шел в класс ужасно смурной, с тяжелой от собственных переживаний головой, с неспокойным сердцем и чуть трясущимися руками. Ему нужно было остаться, скрипя сердце, жертвуя своим местом и репутацией, но он должен быть там, все существо Арсения Сергеевича возмущенно вопило, приказывая вернуться обратно и всеми возможными и невозможными способами поддержать мальчишку. А с другой стороны был долг, что сурово глядел на него из-под кустистых бровей: в кабинете его ждал класс, он и так безбожно опоздал, так что сейчас вместо походки раненого оленя ему бы стоило пуститься бегом. Это была первая такая ситуация в его практике, имея в виду серьезные последствия, коими обернется для парня резкое падение да и обморок - насколько Арсению известно, чаще всего симптом какой-то болезни, чем отдельный признак; полное отсутствие врачей рядом, невозможность попросить помощи и жуткая беспомощность. Подростки болеют, подворачивают и ломают ноги, у них поднимается температура, и на щеках высыпает сыпь, но все это сейчас казалось такой несущественной мелочью и все же. Наверняка ему не стоило настолько сильно паниковать из-за простого обморока.       Чуть позже между двумя парами Арсению удастся поговорить с Димой, что, кажется, был готов рвать на себе волосы, он возбужденно дергал преподавателя из стороны в сторону, огромными виноватыми глазами глядя тому в лицо, требуя подробностей и одновременно умоляя не продолжать рассказ. Как немного погодя выяснит историк, они разминулись с ним и физруком всего на каких-то пару жалких минут, так что когда Дима оказался в зале, он увидел только толпу обескураженных одноклассников, Антону он так и не смог дозвониться, а физрук почти сразу же отправился в медицинский кабинет.       День, что, начавшись довольно-таки неплохо, закончился ужасно несвоевременно, словно кто-то резко оборвал целую страницу текста, оставляя концовку непрочитанной; Арсений был растерян и одновременно ужасно обеспокоен. После занятий он незамедлительно спустился на этаж вниз только для того, чтобы переговорить с медицинскими работниками и таки узнать, что все же решили делать с Антоном; разумеется, парнишку отпустили домой, предварительно вызвонив его маму, так что через полчаса Шастун, по понятным причинам, должен был быть дома; что касается его диагноза, медсестры разводили руками. Мол, мы не врачи, говорить что-то без анализов вообще глупо и бесполезно, с таким же успехом можно смело ткнуть в небо, авось попадет, правда от Арсения Сергеевича не укрылось то еле заметное беспокойство в глазах фельдшера - он был весьма неплохим психологом, если так можно сказать, да и за долгие годы жизни научился по-другому смотреть на людей. От него что-то скрывали тщательно и упрямо.       На тот момент данная мысль показалась Арсению даже смешной параноидальной, так что он, сославшись на собственную усталость, поспешил попрощаться с приветливыми женщинами; обо всем этом можно будет поразмышлять дома, сидя в удобном кресле с чашкой чая, но не сейчас, когда настойчивые плохие мысли лезут в голову.       Дернув на себя тяжелую дверь, ведущую в вечно переполненную учительскую, Арсений, кивнув паре знакомых коллег, направился прямиком к большому ящику, в коем на днях был вынужден оставить пачку тетрадей. Его весьма неожиданно попросили освободить кабинет на пару уроков, объясняя это недостатком помещений и тем, что ребята-девятиклассники должны писать пробник именно там, где стоят камеры, так уж вышло, что данное чудо технологий пылилось и в кабинете истории, который Арсений Сергеевич уже начал считать по праву своей территорией. Он не возражал, правда пришлось испытать некоторое неудобство, связанное с перетаскиванием учебных материалов аж на первый этаж, а это, позвольте, несколько увесистых книг и килограммовые тетради. - Как там Антон, Арсений Сергеевич? - уточнила светловолосая немолодая женщина, успевая проверять какие-то работы и обмениваться новостями с рядом сидящими коллегами.       Арсений недовольно покосился в сторону большого стола, за коим и проводилась вся работа, чуть согнувшись он, как стоял, замер, нырнув как минимум половиной тела в шкаф. Сейчас очень не хотелось затрагивать эту острую тему, тем более обсуждать мальчишку с кем-то посторонним, а, насколько Арсению было известно, преподаватель математики у его класса был другой. - Ему уже лучше, - уклончиво ответил он и благодарно улыбнулся. - Ох уж эти подростки. Постоянно влипают в истории, а мы переживай, - охотно поддержала коллегу недалеко сидящая женщина - учитель экономики. Очень неплохой педагог и человек.       Арсений был полностью согласен с предыдущим оратором: действительно, подростки, как будто огромным магнит для всех существующих и несуществующих проблем, были главной головной болью преподавателей, которым, мало того, приходилось переживать как за здоровье своих учеников, так и за их же оценки. Арсений же никогда не думал, что это коснется его, что он будет как сейчас потерянно озираться по сторонам, упрямо стараясь думать о чем угодно, только не об Антоне.       Собрав тетради в кучу, он предельно аккуратно перенес их на стол, намереваясь упаковать стопку в крепкий бумажный пакет, а потом просто переложить его же на заднее сидение машины, по крайней мере все будет полегче. Правда его почему-то никак не хотели отпускать, может потому, что историк был редким гостем в этих стенах, а может оттого, что один из немногих не искал ненужного общения и не ходил по кабинетам, распивая чай. - Арсений Сергеевич, а вы у нас один остались, - хохотнул милый высокий голосок из угла, в котором он с легкостью узнал учителя профильного английского. - Что вы имеете в виду? - Не женат. Недавно Павел Петрович расписался с историчкой из филиала, а он был единственным мужчиной, так сказать, неокольцованным. Теперь остались только вы, - охотно пояснила девушка, хлопая огромными глазами, приветливо улыбаясь ему. Арсений нервно хмыкнул. Такие разговоры уж точно не могли ему понравиться. - Да. Наверное.       На этой весьма странной ноте он поспешил вылететь из небольшого помещения, тихонечко закрыв за собой дверь и тотчас навалившись на нее же спиной. Его сердце билось часто-часто, а руки не переставая потели, наверное, портя бумажные обложки тетрадей, которые приходилось держать перед собой - он так и не успел засунуть стопку в пакет, откровенно говоря, опасаясь оставаться в учительской еще на пару минут. "А что такого? - услышал он позади. - Многие, вон, уже вторых детей заводят, а он все думает. Мы тут тоже не молодеем, пока он выбирает".       Уже сидя в своей непрогретой машине, Арсений, бездумно поглаживая холодную кожу баранки руля, коротко и крайне несчастно вздохнул; что-то в тех словах было, какая-то ничтожная доля правды, не дающая теперь спокойно выдохнуть. Он был одинок, чудовищно одинок, давно перестав переживать из-за своей несостоятельности в семейной жизни, Арсений как-то просто переключился на карьеру, уделяя максимум внимания собственному развитию, каким-то личным увлечениям или попросту чтению книг. Разумеется, иногда так и тянуло почувствовать рядом с собой успокаивающее тепло родного тела, чтобы был кто-то, кто бы мог мягко прижать к себе, успокоить всего лишь парой слов и поцеловать в лоб, но эти порывы с годами становившиеся все реже, были тщательно пресечены как ненужные. А через месяц он завел кота.       Он устало откинулся на широкую спинку автомобильного кресла, молча прикрывая светлые глаза. Так долго Арсений не позволял себе думать о ком-то в этом плане, что забыл каково это - ощущать легкий трепет от простых человеческих фантазий, каково мучиться от собственной, никому ненужной любви, додумывать за кого-то и гадать, так ли он понял, а был ли в чужих словах иной смысл или подтекст.       Арсений никого не любит. Наверное. Он испытывает некое весьма объяснимое влечение к лучшему другу - Сереже, предпочитая его компанию любой возможной; он определенно точно уважает своих родителей, и ему уж точно нужен его вечно мяукающий кот... а еще Арсений беспокоится за Антона.       Он вновь сильно трясет головой, выбрасывая имя и его хозяина, что в последнее время стал для него настоящим наваждением, из головы. Он не должен даже думать об Антоне в этом смысле, не то что позволять себе... на этот момент у Арсения резко перехватило дыхание, возбуждение приятными волнами поднялось откуда-то от живота и ударило в пах.       Не будь он собой, не будь Арсений преподавателем Антона, не будь той страшной разницы в их возрасте, наверное, он бы подумал о том, каково это - просыпаться в одной постели с этим мальчишкой, как это - повернуть голову в бок и увидеть огромные, глядящие доверчиво глаза? Каково это - любить Антона Шастуна?