Без будущего

      Урок истории России в своем классе Арсений Сергеевич начал с небольшого отступления: пару минут пришлось выделить на разбор проблем с прогулами - учителя слишком часто стали жаловаться ему на плохую посещаемость, а также стоило проверить, как ведет журнал дежурный по столовой (это Арсений все же решил оставить на потом). Арсений любил вести у своего класса хотя бы потому, что те, чувствуя себя более уверенно в его обществе, старались отвечать на вопросы, явно не стесняясь оказаться неправыми, его слушали, может, оттого, что боялись, тем не менее желающих поговорить на уроке с друг другом было достаточно мало. Да и сам историк чувствовал себя более комфортно, зная, чего ожидать от собственных ребят и на кого просто необходимо обратить внимание. - Знали ли вы, что в годы Холодной войны Соединенные Штаты собирались бомбардировать Луну? - риторический вопрос, адресованный почти в пустоту, вызвал у аудитории тихие смешки. - ​В период Холодной войны США стремились доказать СССР свое превосходство в космосе. Предполагалось запустить ядерную ракету на поверхность Луны, чтобы спровоцировать страшный взрыв, который можно было бы увидеть с Земли. - Луну... взорвали? - послышался робкий вопрос из толпы.       Арсений мягко рассмеялся, от чего пара волнистых прядей упала ему прямо на лоб, он, приподняв руку, небрежно отбросил их назад так, чтобы те не мешались. - Нет, по мнению ученых, последствия могли бы быть катастрофическими, окажись операция проваленной, - тут же пояснил он.       Арсений после позволенного отступления углубился в саму историю, апеллируя датами, какими-то фактами и текстом учебника, с которым его ученикам предстоит хорошенько поработать дома, по крайней мере он очень надеялся, что хотя бы какая-то часть из его класса действительно заинтересуется и прочтет пусть и длинный, но ужасно информативный параграф. Иначе придется ему понаставить кучу двоек, как бывало часто, когда Арсений принимался выискивать того несчастного, что пойдет отвечать пункт параграфа к доске, тогда его журнал пестрил красивыми ровными двойками, пусть и сделанными карандашом - что-что, а свой класс, как и любой другой, Арсений Сергеевич жалел. Любой, кто не успевал по его предмету или, боже ж ты мой, боялся выйти отвечать к доске, мог подойти во время перемены или когда у него, Арсения, было окно.       Историк чувствовал себя невероятно удобно, словно он где-то не здесь, не стоит перед полным классом заинтересованно глядящих на него детей, а, скажем, дома с любимой книжкой. Ему довольно ловко давались длинные рассказы, которые измученные официозом учебника дети попросту не могли понять, да и не хотели, его речь была простой и чистой.       В сотый или, наверное, в тысячный раз пробегая внимательным взглядом серых глаз по взъерошенным макушкам учеников, мужчина заметил нечто, что ему не слишком понравилось: все та же Оксана на пару со Стасом, повернувшись к нему спиной, о чем-то переговаривалась с Димой и Антоном, но, судя по тому, что Шастун сидел молча, стараясь лишний раз не глядеть на одноклассницу, говорил исключительно Дима. - Фролова и Шеминов, я вам не мешаю? О чем это таком интересном вы, Фролова, разговариваете с молодыми людьми, что даже оставили мою лекцию без внимания? - Арсений внешне выглядел чрезвычайно спокойно, будто создавшаяся ситуация его не злила, когда на самом деле его глаза метали молнии. - Антон потерялся в тексте, - Арсений вопросительно изогнул темную тонкую бровь, переводя пышущий негодованием взгляд на Антона, что, кажется, впал в состояние ступора, не понимая, каким чертом он оказался вовлечен, - я всего лишь хотела ему помочь. - Так я тоже! Я помогал, - возвестил Станислав, невероятно довольный возможностью откровенно отмазаться.       Смерив этих двоих, что какой-то волей случайности сидели вдвоем, раздраженным взглядом, Арсений Сергеевич вновь вернулся к Диме с Антоном. Весь класс притих, занятый созерцание того многообещающего шоу, которое вот-вот развернется на их глазах. Но Арсений решил поступить по-другому: несмотря на то, что он прекрасно знал о непричастности Антона к случившемуся, он все же решил придерживаться созданной ребятами легендой, может, историку даже удастся пристыдить их. - Идите сюда, Шастун, вместе с учебником, раз уж ребята не смогли вам помочь, я попробую справиться. Идите же, - облокачиваясь поясницей о жесткий край стола, Арсений призывно махнул парнишке.       Антон глянул на него совсем несчастными, полными обиды глазами, будто он, Арсений, должен был и так каким-то своим шестым чувством знать, что он, Шастун, вовсе ни в чем не виноват; тем не менее парнишка покорно поднялся с места, легко подхватив небольшой учебник в зеленоватом переплете с собой. Останавливаясь в паре сантиметров от преподавателя, парнишка, низко опустив голову, протянул тому раскрытую на нужной странице книгу, и тут сердце Арсения Сергеевича, кажется, пропустило удар. Он, еле собравшись с силами, плавно обошел парня кругом, при этом зорко глянув на притихший класс; замирая в паре сантиметров от Антона, Арсений, проклиная себя любимого за ненужную инициативу, которая теперь смахивала на откровенную экзекуцию, просто провел длинным нервным пальцем по ровным строчкам, указывая на то место, где парень должен начать читать. - Спасибо, Арсений Сергеевич, - коротко бросил он, прежде чем так же молча развернуться и уйти.       "Это было странно", - думал Арсений Сергеевич спустя полчаса, сидя за своим рабочим местом и бездумно всматриваясь в почти нечитабельный текст - работу, которую ему сдал кто-то, чьего имени историк почему-то не помнил. Он следил (хотя возможно "следил" - уж слишком громкое слово) большую половину урока за мальчишкой и даже иногда умудрялся с ним переглядываться, и ничего, Арсений не почувствовал абсолютно ничего, как и всегда, как и должно было быть. А потом, обрадованный такими разительными переменами в своем душевном состоянии, Арсений решил позвать Антона ближе, словно тот не просто его ученик, а какой-нибудь подопытный кролик, и это сыграло с ним очень и очень жестокую шутку.       Стоило тогда ему приблизиться к мальчишке, как его прошиб пот, а руки позорно затряслись, так что Арсений боялся, что попросту не сможет указать парню на нужную строчку. Он, откровенно говоря, запаниковал. И что это было, Арс? Что ты чувствуешь по отношению к парню? Арсений порывисто приподнял голову вверх, устремляя свой внимательный взгляд прямо в толпу и безошибочно выискивая Антона глазами. - Арсений Сергеевич, - вывел его из наваждения звонкий голос Кати, - можно мне поменять стул? Этот сильно скрипит. - Да, разумеется.       Пока Арсений вспоминал, есть ли у него лишний стул в лаборантской и раздумывал над тем, не проще ли отправить девушку в другой кабинет, его весьма успешно прервал Дима Позов, что, подскочив на своем месте, радостно возвестил: - Я поменяюсь с тобой стулом.       И Дима как настоящий джентльмен и человек слова принялся обходить стул бочком, пытаясь подстроиться поудобнее; к сожалению, парень сидел не в очень удачном месте: слева его движение сковывало окно и стена, а справа - рядом сидящий Антон, что глядел на друга усталым, почти обреченным взглядом. Тем не менее парню каким-то образом удалось оторвать стул от пола, но его тут же поспешил остановить не на шутку перепугавшийся Антон Шастун. - Воу, эй, Поз, остановись, - помогая вернуть стул на законное место, попросил парнишка, - если поднимешь стул, обязательно попадешь мне по голове.       Поднявшись вверх, Антон, подхватив свой стул подмышку, ловко устроил его за партой Кати с коротким "это от Димы", он, забрав ее неприятно скрипящий стул, поспешил вернуться на свое место и продолжить письменную работу.       Кивнув сам себе, Арсений решил, что и ему теперь можно заняться важными делами: проводив Антона внимательным взглядом, он нагнулся вниз так, чтобы рукой можно было легко нащупать под столом кожаный кейс. Послышался грохот, так что донельзя шокированный историк, оставив кейс в покое, поспешил подняться на ноги, и то, что он увидел в следующее мгновение, откровенно говоря, поразило его до самой глубины души. Антон, который только-только собирался вновь усесться на скрипящее сидение, сейчас чудесным образом пропал из виду, а, если говорить точнее, то сейчас весьма успешно оказался под столом. Как оказалось, под весьма солидным весом парня ножка, не выдержав, наконец отломилась. - Все в порядке, - вдруг рассмеялось это чудо, поднимая одну руку вверх и абсолютно не стесняясь, показывая всему перепуганному классу, оттопыренный большой палец, - правда я, кажется, сломал стул.       На этом урок пришлось закончить. Что касательно письменной работы, ее было решено перенести, а Антон под пристальным взглядом Арсения Сергеевича, попутно клянясь тому, что с ним все в полном порядке, поспешил в сторону медицинского пункта.       Легко подхватив несколько попорченный стул за выпуклую твердую спинку, преподаватель, не позабыв взять еще и так некстати отвалившуюся металлическую ножку, не спеша направился в сторону выходу из класса. Ему почему-то совершенно не хотелось заниматься починкой стула на перемене, когда малолетние дети, да и подростки, больше всего смахивающие на все тех же детей, носятся, как оголтелые, по лестницам и коридорам, не то чтобы Арсения раздражал шум, производимый веселой толпой. Нет. За годы своего преподавания он не только успел привыкнуть к галдящим, словно пчелиный рой, подросткам, но и научился абстрагироваться от жуткого шума рядом. Элементарно Арсению Сергеевичу не хотелось идти целый пролет наперевес с несколько тяжелым и неудобным стулом, а потом еще и подниматься по лестницам, и все это бы сопровождалось мельтешением под ногами детей, беготней около его носа и еще черт знает чем.       По школьным коридорам гулял прохладный ветерок, остужающий горячечную кожу и успокаивающий, кажется, каждый напряженный нерв, в глаза не светило надоевшее солнце, которое изо дня в день радовало Арсения своим восходом (окна его класса выходили на южную сторону, так что солнце там стояло весь день), даже наоборот - холодные стены отбрасывали вниз полупрозрачную тень. Историк с неким чувством сожаления был вынужден ступить на голубоватую плитку, которой был выполнен весь лестничный пролет, да и стены, что в корне отличалось от цвета краски на стенах во всех трех этажах.       Буквально пулей он влетел на четвертый этаж, а точнее на последнюю лестницу якобы четвертого этажа за дверью, которым был просто чердак; он плавно поставил стул на пол и, устроив на сидении холодящую кожу металлическую ножку, засобирался назад. Правда все же пришлось преподавателю чуть задержаться: шнурок на его кожаных ботинках отчего-то выбрал этот самый момент, чтобы превратиться из аккуратного бантика в жалкую пыльную подобию змеи. Пришлось спешно исправлять собственное положение. - Шастун, - эхом раздалось совсем рядом, что заставило Арсения боязливо втянуть шею в плечи, но историк тотчас отругал сам себя, - Шаст, если мы опоздаем из-за тебя... да поднимайся ты скорее! - голос Димы был обеспокоенным и несколько нервным. - Он с нас шкуру сдерет.       Проклиная себя за собственное любопытство, Арсений с гулко стучащим сердцем чуть подался вперед так, чтобы краем глаза видеть нижний лестничный пролет и аркообразный проход, разделяющий лестницы от коридора, и как раз вовремя: глазами он успел проводить смешной, взъерошенный затылок Димы. - Я щас, - послышалось снизу.       Арсений, немного изменив позу так, чтобы было удобно и сидеть, и наблюдать, уговаривая себя и уверяя, что в том, что он затеял, нет ровным счетом ничего постыдного, опустил голову вниз так, чтобы было прекрасно видно Антона Шастуна, тяжело поднимающегося по широким лестницам.       На парнишку было страшно смотреть: весь какой-то бледный, с тяжело вздымающейся узкой грудью, он, опираясь о холодные стены, упорно поднимался вверх. И вдруг Антон замер, оглядевшись по сторонам, он, словно убеждаясь, что рядом нет никого, кто бы мог ему что-то сказать, медленно сполз по стенке; Арсений еле сумел усидеть в своем импровизированном укрытие, незаметно даже для себя кусая и без того красные губы, с широко открытыми от волнения глазами глядя прямо на фигуру, что изломанной игрушкой подпирала стенку.       Антон закашлялся, резко сгорбившись, принялся надрывно сипеть, словно задыхаясь, он хватаясь напряженными пальцами за ступени, на которые он сам присел всего какую-то секунду назад, дрожал, кажется, всем своим хрупким телом. Ну же, Антон, поднимайся. И Антон тотчас, словно услышав его немую мольбу, завозился на своем месте, слабо, но уверенно приподнимаясь, и одному только богу известно, как мужчине хотелось тотчас оказаться рядом, выйти из своего убежища и помочь парнишке подняться. Но он лишь сильнее прикусил нижнюю губу, продолжая терзать ее вплоть до того момента, как на языке появился неприятный металлический привкус.       Прошло уже около получаса с того самого момента, но Арсений Сергеевич упорно продолжал снедать сам себя, безуспешно пытаясь отвлечься или занять свой измученный рассудок хоть чем-то, чем-то таким, чтобы не было нужды попеременно возвращаться к этим светлым уставшим глазам, раз за разом обдумывая увиденное. Он был случайным нежелательным свидетелем, от таких, как он, в далекие-далекие годы предпочитала тихо избавляться, но хуже всех мук совести в этот момент было чувство собственной беспомощности. Он действительно не был в состоянии помочь парню, ведь даже поговорить на эту тему, не раскрывая собственный грех, у него не было возможности. Но хуже всего было незнание. Арсений Сергеевич, будучи обделенным нужными знаниями в сфере биологии и анатомии, не мог даже предполагать, чем вызван сухой сильный кашель.       В первую секунду, увидев двух несущихся неизвестно куда мальчишек, он, естественно, не мог подумать о чем-то хорошем, решив, что те попросту сбегают с занятий или же прогуливают; естественно, если бы его подозрения в тот момент подтвердились, Арсений бы, недолго думая, вышел бы из тени, чтобы жестоко пресечь вот такие вот поползновения. Но дело тут было в другом, и как всегда крутилось около странного неизвестного объекта, откликающегося на имя Антон. Судьба, как нарочно, сталкивала их лбами, силясь разбить в кровь, и наверняка еще чуть-чуть - и у нее это получится, потому как Арсений, будучи пока что в здравом уме и памяти, вырывался из стальной своеобразной хватки как мог.       А что, если?.. И очень не вовремя воображение тотчас подкинуло ему пару красивых картинок того, как парнишка оседает на пол, прежде чем погрузиться в беспамятство. Обморок. Не может быть, чтобы эти два события были не связаны. Ну же, думай, Арс. Его заверили, что тот обморок - всего лишь случайность, что парень сам довел себя до такого плачевного состояния и что с подростками такое случается, а потом Антон просто пропал из поля его зрения. Тебя водят за нос?       К сожалению или к счастью, но на этот, наверное, самый волнительный и грубый вопрос Арсений Сергеевич пока что не мог дать точного ответа.

***

      Окна между своими уроками Арсений Сергеевич предпочитал посвящать исключительно себе любимому: он делал небольшой перерыв на чашку бергамотового чая или брал в руки какую-нибудь книгу, иногда же всего себя целиком он отдавал на "благо классу". Историк мог проводить часы, сидя перед синеватым, мерцающим экраном персонального компьютера, изредка задевая носком черных кожаных туфель горячий, как батарея, системный блок; он старательно выискивал какие-то новые экскурсии, прикидывая процент учеников, которым может понравиться поход на кондитерскую фабрику, а кого заинтересует поездка в другой город. Он продумывал мероприятия, потея над пустым листом в ровную голубую клеточку, и так и эдак подбираясь к злободневным вопросам типа: что подарить парням на двадцать третье февраля, и что захотят получить на восьмое марта дамы. Составлял списки дежурящих, строго пресекая все попытки, грубо говоря, спихнуть свое дежурство на кого-нибудь, кто попросту не сможет возразить. Думал о подарках учителям и выступлениях в школьном театре, родительских собраниях и информации, которой он должен располагать, чтобы созвать родителей.       Но сейчас отчего-то в его голову вместо дельных идей (близился женский день, а значит, пора была думать что-то насчет поздравлений) лезла какая-то ерунда, Арсений не мог усидеть на месте, словно кто-то насыпал ему за шиворот чесательный порошок, намереваясь зло пошутить. Но не был в его волнении виноват кто-то конкретный, кроме него самого - Арсений порой сам изводил себя глупыми мыслями и домыслами.       Поднимаясь на ноги, мужчина, прикладывая к губам согнутый указательный палец, в порыве эмоций обхватывая собственный острый подбородок бледными пальцами, он направился прямо к окну, мечтая найти в начинающей зеленеть аллее что-то, что могло бы его успокоить. Его мысли то и дело возвращались к событиям, минувшим сегодняшним утром, какая-то малая часть его сознания твердила, что стоит оставить в покое странную тему, попросту закрыть на это глаза и вернуться к чему-то более насущному, но другая часть буквально вопила о том, что не стоит упускать данный аспект из внимания. Это было странно, Арсения буквально изнутри разрывали различные противоречия, рамки, в которые он сам когда-то давно умудрился себя загнать, стесняли его все больше, а знаки, предупреждающие, где-то перечеркнутые и велящие остановиться, сейчас были на каждом шагу.       Ты делаешь все правильно. Губы преподавателя тотчас дрогнули в кривоватой усмешке, он сам был не до конца уверен в правдивости собственных слов, что с ним случалось не часто. Пока Антон не захочет рассказать тебе о своей проблеме, ты не имеешь права вмешиваться. Он еле заметно вздрогнул, словно от звонкой пощечины, но тотчас спешно, словно напуганный ребенок, опустил голову вниз. А захочет ли он? Не будет ли поздно? - Арс! - именно с этим радостным кличем в его кабинет - обитель спокойствия - ворвался весьма несуразный объект в странных, припущенных штанах и темной футболке - его лучший друг, Сережа Матвиенко. - Нетрудно было тебя найти, дружище... чего это у тебя с лицом? Хоронишь кого? - Твои мозги, а точнее то, что от них осталось? Ты что тут забыл?       Цепкие пальцы стальной хваткой впились в чужое крепкое предплечье, буквально вынуждая сделать пару шагов против воли. Арсений, поспешно захлопнув за другом дверь, наконец смог спокойно выдохнуть, он, отпустив Сережу от себя, чинно поправил полы белой рубашки, кивком указав в сторону своего же стола. Сережа недовольно засопел: прерогатива вновь оказаться за учебной партой его не радовала. - Совсем у тебя, Попов, крыша поехала, осталось ей только ручкой помахать, - буркнул он, отодвигая соседнюю парту назад.       Арсений, пусть и не был доволен тем, что друг портит идеально ровные ряды парт, промолчал, решив, что сейчас не самое лучшее время демонстрировать всю свою педантичность. - Я преподаватель, между прочим, и это меня обязывает. Что скажут люди, когда увидят, что ко мне периодически приходит подозрительный человек кавказской национальности? - Матвиенко, кажется, надулся еще больше. - Я бы посоветовал тебе меньше переживать за то, что подумают о тебе абсолютно чужие люди. Так можно серьезно обидеть своих близких в попытках угодить кому-то, кого ты даже не знаешь, хрен в галстуке.       Уже давно смирившись с тем, что Сережа его категорически не понимает, Арсений лишь устало вздохнул, потирая переносицу большим и указательным пальцем, может, где-то он и перегнул палку, не уследив за собственным острым языком. - Прости меня. Я весь на нервах, - и тут историк не врал. - Заметно, а что происходит? К вам проверка наведалась, или кто-то из учеников нашел у тебя порно? Да что... Арс, ну не смотри так, я же просто угораю над тобой. - Восьмое марта скоро, слышал о таком празднике? - Арсений резво поднялся на ноги, сейчас не стоило ни в коем случае давать Сереже заглянуть ему в лицо, так или иначе, Арсений боялся, что друг, который знает его как никто другой, может понять. Он обманывает. - Без понятия, что придумать в этом году. Хочется привлечь весь класс, имея в виду его мужскую половину, да так, чтобы каждый как-то вложился.       Матвиенко на секунду крепко задумался. Откинувшись на невысокую жесткую спинку приятно поскрипывающего стула, мужчина заложил руку за голову, принимаясь сосредоточенно ерошить выбритые короткие волосы на затылке. - Вложился, говоришь. Деньги с них собери, так каждый вложится... опять на меня волком смотришь, - Арсений уже откровенно махнул на друга рукой, решив, что от него он хорошей идеи точно не дождется. - Девчонки в семнадцать лет что любят? - вдруг хитро переспросил у него Сережа.       Арсений Сергеевич глянул на него осуждающе, явно предостерегая, что за любую глупую шутку Сережа будет получать щелбан. Но тот удивил его: замахав руками, он, тихо посмеиваясь, спешно добавил: - Котов, интернет и вкусно поесть, а? Ты уже понял, к чему я веду? - мозг Арсения отказывался оформлять полученную информацию во что-то конкретное. - Ай, испеките им что-нибудь. Кексы там или еще что.       Озвученная Сережей идея была совсем и совсем не дурной, как чаще всего случалось в его размышлениях, было какое-то слабое подобие смысла; Арсений действительно очень сильно положился в этом вопросе на друга, ведь он сам в плане отношений и понимания девушек был не силен, вот если бы речь, например, шла о каком-нибудь сражении или перевороте - пожалуйста. Но женщины и их желания - увольте.       Арсений, улыбнувшись одними уголками губ, мягко присел обратно, глянув другу прямо в глаза, с расстановкой уточнил: - Нужно помещение, где мне его взять? - К себе их позови, это же твой класс, тем более будут только пацаны.       Голова тотчас пошла кругом, Арсений еле успел уцепиться за край стола, чтобы не дай бог не упасть, тяжело сглотнув, он, приподняв темные брови вверх, вопросительно глянул на друга. От одной только мысли, что по его дому - обители спокойствия и порядка - будут ходить чужие люди, что-то трогать, смотреть, задавать лишние вопросы, волосы на затылке историка встали дыбом. Это было что-то очень личное, то, чем Арсений был уж точно не готов делиться, пришлось бы вынести из дома абсолютно все, что могло бы как-то его скомпрометировать или, не дай боже, унизить его в лицах собственных учеников. Сентиментальные фотографии с родителями в красивых рамках, статуэтки, магниты, привезенные из разных стран, глупые картины, которые он сам когда-то с диким увлечением писал, журналы и даже книги, - все это было слишком личным, личным настолько, насколько это вообще возможно.       Сережа же лишь усмехнулся, глядя в посеревшее, напряженное лицо друга, которое становилось таким почти всегда, стоило лишь историку крепко задуматься, а судя по тому, как смешно и одновременно суров был наморщен лоб, Арсений думал о чем-то, о чем-то нехорошем. - Арс? Арс, да забудь ты. Придумаем что-нибуд... - вдруг Сережа прервался на полуслове. Его полные губы растянулись в хитрой улыбке, - все парни из твоего класса будут? Прям все? Ну, тогда можно и у меня. Я вам помогу, если что.       Светлые глаза, обрамленные темными длинными ресницами, тотчас сощурились, а крепкие сильные пальцы впились в отвороты его, Матвиенко, куртки, Арсений без обиняков произнес, строго глядя другу в лицо: - Даже не думай, я буду следить за тобой так, будто мне за это доплачивают, если надо, выставлю его за дверь, а тебе руки пообрываю. Надеюсь, мы друг друга поняли?       Сережа, еле выпутавшись из стального захвата, поднялся из-за парты и, одарив Арсения насмешливым взглядом, пробормотал что-то про время и адрес, который Попов знал почти наизусть (разумеется, он на правах лучшего друга был вынужден вытаскивать его горячую, не умеющую выходить из спора задницу из самых неприятных ситуаций, не считая те разы, когда Сережа напивался вдрызг). Проводив друга крайне серьезным взглядом, историк, успокоившись лишь через пару минут, более миролюбиво уточнил: - Зачем ты приходил, Сережа? - Э, я? - Арсений вновь, чисто инстинктивно напрягся, буквально кожей ощущая надвигающуюся волну чего-то нехорошего. - Я же тут учился раньше и вот иногда... кхм, прихожу. А чего такого-то?

***

      Арсений честно думал, что на сегодня все и более его никто не потревожит, однако все повернулось несколько иначе: как только Арсений, тщательно обдумав предстоящий на следующей неделе поход к другу на дом с целой оравой немного невоспитанных (Арсению вообще сложно было назвать кого-то из своего класса хотя бы немного воспитанным) детей, уселся на жесткое сидение крутящегося стула, его поспешили прервать. В тяжелую, тщательно закрытую дверь коротко, но уверенно постучали, чтобы буквально через минуту в образовавшийся проход между панелью и дверью просунулась светлая голова. - Ку-ку, я вам не помешаю, Арсений Сергеевич? - не дожидаясь ответа, фельдшер, гордо прижимая к груди пухлую папку, величественно прошествовала в класс. Арсений мог лишь кивнуть ей, давая свое никому, в общем-то, ненужное разрешение. - Как вы наверняка знаете, каждые два месяца мы взвешиваем и меряем детей, а потом вносим данные в таблицу, а также мы ведем учет всех, кто жалуется на здоровье и, разумеется, тех, кого мы отпускаем домой.       Где-то под ложечкой неприятно засосало: этот разговор, как и сам факт, что фельдшер явилась к нему, не мог означать что-то хорошее, вряд ли она пришла, чтобы завести с преподавателем светскую беседу или попить чаю. И вправду, предположения Арсения Сергеевича подтвердились почти мгновенно, когда женщина, повздыхав, опустила на его стол целых две, пусть и достаточно тонкие, папки. Тяжело сглотнув, историк, как завороженный глядя на ровные темные строчки, выведенные черным маркером, не сразу отмер, наверное, пропустив какую-то часть монолога фельдшера. - Оксана Фролова раз через раз жалуется на давление, разумеется, приходится отпускать ребенка домой, - продолжала она как ни в чем не бывало, - а вот Антоша Шастун беспокоит комиссию быстрой потерей веса, вы поглядите-поглядите, Арсений Сергеевич, минус пять кило за месяц. Вы скажите родителям, обязательно скажите, Оксане я давала - боже, даже не знаю сколько - направлений к кардиохирургу, а Шастун - это целая комедия: обещает поднабрать пару кило, а потом раз, и теряет. Ну разве это дело?       Правда, Арс, разве это дело? Мужчина лишь тяжело вздохнул и, бросив последний, почти виноватый взгляд в сторону тонких папок, поспешил подняться с места, попутно застегивая округлую пуговицу на пиджаке, которую, уже по обыкновению, расстегивал, когда опускался в кресло. Он не мог понять, что чувствует в этот момент: то ли разочарование в себе как в классном руководителе, то ли беспокойство за здоровье и дальнейшую судьбу своих учеников. Разумеется, тот факт, что Антон Шастун был в этом небольшом списке "нуждающихся во внимании", немного подкосил преподавателя, он попросту не знал, как реагировать после всего того, что случилось за день: той картины на лестнице, обморока в спортивном зале и непродолжительного отсутствия на всех уроках. Это было странно, какое-то щекотливое чувство, будто он вот-вот узнает что-то очень важное, и в то же время казалось, что он, Арсений, очень и очень далеко, что всего лишь раз за разом бьется головой об одну и ту же стенку. Что касательно Оксаны, правдивость ее состояния предстояло проверить - девчонка всегда была очень хитрой, если не сказать изворотливой, так что в данной ситуации Арсений собирался сначала переговорить с девушкой, а уже потом звонить ее родителям. Разумеется, таким же образом историк собирался поступить и с Антоном, справедливо решив, что все должны находиться в равных условиях, и если он спускает кому-то проступки, то то же положено всем.       Еле сумев выпроводить все еще активно о чем-то разглагольствовавшего фельдшера, Арсений, попрощавшись с ней, только в коридоре смог выдохнуть; на счастье тем же путем, что и историк, шел Стас Шеминов, так что Арсений, без зазрения совести остановив парнишку, попросил того передать Антону и Оксане, что им просто необходимо зайти к нему на перемене. Шеминов для вида поморщился и повозмущался, тем не менее просьбу своего классного выполнил, так что через каких-то сорок минут его личного Ада в дверь его пустующего кабинета постучали. - Вызывали, Арсений Сергеевич? - опасливо уточнила девушка, не рискуя перешагнуть порог, видимо, все еще теша себя надеждой, что преподаватель ошибся именем, но Арсений твердо кивнул им обоим и велел пройти в класс.       Оба уселись за первые парты, и если Оксана предпочла занять первую парту третьего ряда, что максимально приближена к спасительной входной двери, то Шастун без зазрения совести уселся прямо перед его, Арсения, носом. Мигая огромными внимательными глазами, Антон, сложив руки на столе, приготовился внимательно слушать то, о чем им обоим собираются сообщить; Оксана же, презрительно фыркнув в сторону парня, воинственно сложила руки на груди и откинулась на спинку стула, недобро поглядывая на преподавателя. Арсений же решил, что в данной ситуации ему лучше говорить стоя, он не смог бы и слова вымолвить, пока Антон преданно заглядывает ему в лицо, да и не честно обделять девушку, что так показательно отстранилась от них своим вниманием. - Начнем с вас, Оксана, если Антон не против, - Антон вроде был не против: просто кивнув классному, он корпусом развернулся вправо, намереваясь сейчас побыть обычным зрителем, - у меня в руках ваша медицинская школьная карточка, которую сегодня мне лично занесла фельдшер, которая была чрезвычайно обеспокоена вашим состоянием. Так что у меня возник закономерный вопрос: что происходит, Фролова?       Девушка, пусть и несколько побледнела, не потеряла всей спеси, гордо вздернув подбородок вверх, она, глядя на историка насмешливым взглядом, твердо произнесла: - У меня иногда скачет давление, и что? Это преступление? Да как она смеет? В широкой груди Арсения медленно закипала злоба, он пошел на уступки ради того, чтобы этой нахальной девчонке не, простите ради бога, влетело дома по первое число, а она тут перед ним выделывает такие финты. Руки, сжатые в кулаки, тотчас уперлись в края парты, которую занимала девушка; мужчина, намеренно нарушая чужое личное пространство, подался корпусом вперед, Оксана же поспешила вновь откинуться на спинку стула. - Преступление - это пользоваться вашим состоянием здоровья, чтобы прогуливать уроки. Вам лично в руки фельдшер передавала, позвольте, девять направлений к кардиохирургу, и я хочу узнать: хотя бы одно из них дошло до ваших родителей?       Девушка не знала что сказать; стиснув накрашенные губы, она показательно отвернулась в другую сторону, тем самым ставя точку в их разговоре, но и на этот случай у Арсения Сергеевича был свой план, своеобразный рычажок, что работает испокон веков с любимым ребенком: - Тогда я вынужден позвонить и вызвать ваших родителей, Оксана, простите мне это, - Арсению было почти жалко напыщенную девчонку, как и, в общем-то, Антону, что судорожно стискивал рукава собственной рубашки и, сложив брови домиком, напряженно наблюдал за ними.       Арсений подмигнул ему и почти озорно улыбнулся, как бы говоря, что все это он не всерьез, и ему, Антону, не стоить волноваться, но Шастун отреагировал странно: вздрогнув, будто от звонкой пощечины, он, залившись румянцем, опустил голову вниз; к сожалению, у Арсения не было времени, чтобы разобраться с восьмым чудом света (краснеющим Антоном, если хотите знать), потому как Оксана, немного подумав, все же решила вступить в диалог. - Больше ничего такого не будет, - вдруг пообещала она. Арсений же недоверчиво приподнял вверх одну красиво очерченную бровь. - Я обещаю.       Отпустив девушку, Арсений отошел к своему столу, возвращая на место тонкую папку и берясь за другую; несмотря на весьма удачное разрешение конфликтной ситуации с Оксаной, на его совести оставался разговор с Антоном Шастуном, что, проводив девушку незаинтересованным взглядом и чуть вздрогнув от дверного хлопка, вновь возрил свои бессовестные чистые глаза на преподавателя. Арсений обещал себе, обещал, что будет держаться до последнего, обещал, что будет максимально объективен, строг или добр, если это понадобится, так что сейчас было просто необходимо собраться с мыслями, и Антон со своими наивными преданными глазами этому не способствовал.       Опускаясь в свое кресло, мужчина легко отодвинул папки на край стола и, подперев пальцами, сплетенными в замок, собственный острый подбородок, бросил на притихшего юношу цепкий внимательный взгляд. - От вас мне нужны объяснения, Антон, что происходит? - и правда, ранее озвученный вопрос все больше и больше беспокоил его, потому как с каждой минутой, проведенной в обществе необычного мальчишки, ему все яснее казалось, что его откровенно водят за нос. - Вы сидите на какой-либо диете?       Антон тотчас потерял всякое серьезное выражение: на секунду в его глазах отразилась нешуточная паника, а на высоком лбу почти красным по белому значилось: "Как он узнал?" Это было гнусно - пользоваться собственным положением, чтобы вот так грязно давить на парня, тем самым вынуждая выдавать какую-то сокрытую от него информацию, и единственное, что держало Арсения в этот момент, - это знание, что он делает как лучше. - Отвечайте же, - потребовал он, сменив тон на более требовательный.       Антон, нахмурив брови, отчетливо покачал головой. - Может, принимаете какого-либо рода лекарства, способствующие потере веса, но не предназначенные для этого? - историк продолжал гнуть свою линию буквально кожей чувствуя, как с каждым словом подбирается все ближе. - Нет. Я думаю, это все из-за стресса, говорят, такое бывает.       Арсению хотелось рассмеяться, вы не поверите, но больше всего в этот момент ему хотелось разразиться громким звонким хохотом, граничащим с истерическим смехом; это юнец действительно полагает, что способен обмануть его, обвести вокруг пальца и вновь заставить поверить в навязываемую ложь.       Арсений медленно поднялся на ноги, не обращая внимание на те взгляды, коими одаривал его парнишка, он повернулся к нему спиной, устраивая теплые сухие ладони чуть повыше поясницы и принимаясь не спеша мерить кафедру небольшими, размеренными шагами. Антон сдался первым, в тишине его голос звучал глухо, словно, если бы тот говорил чуть громче, то точно бы сорвался на писклявый фальцет: - Вы скажете моим родителям?       Историк чуть бросил на ученика насмешливый взгляд из-за плеча: - А надо?       Антон активно замотал головой, и в этот самый момент мужчина невольно поразился, каким одновременно дерзким и беспомощным может быть этот юнец, что так отчаянно изо дня в день требует его неотъемлемого, незыблемого внимания. - Значит, не скажу, - Антон, не сдерживаясь, резко выдохнул, - но вы пообещаете мне одну вещь, Антон, чтобы больше мне не пришлось вызывать вас ко мне на такого рода разговор, поверьте, это неприятно ни мне, ни вам. И да, лучше вам не заставлять меня кормить вас с ложечки. Вы можете идти.       Неуловимым вихрем вскочив со своего места, парень, забросив на плечо лямку рюкзака, еще пару минут потоптался на одном месте, но Арсений не решился обратить на него внимание, опустив голову вниз, он делал вид, что сосредоточенно изучает так и не закрытый план урока. С тяжелым вздохом мальчишка поплелся к выходу. - Арсений Сергеевич, - вдруг послышалось откуда-то от двери, - а вы и вправду могли бы? - Что, Шастун? - Ну, кормить меня с ложечки? - Шастун, идите уже.       Этот мальчишка определенно сведет его с ума. Ну, или в могилу, на крайний случай.