Без будущего

      Никакая физическая боль не сравнится с агонией нервов*. Да, сейчас Арсений Сергеевич мог бы стать живым доказательством данного высказывания: на вечно спокойного, если не сказать хладнокровного преподавателя сейчас было просто невозможно смотреть без улыбки, чем Сережа Матвиенко благополучно предпочел заняться. Он прохаживался по своей довольно-таки просторной квартире, изредка поправляя то картину, что, казалось, висит немного криво, то пододвигал небольшие статуэтки - презенты, привезенные для него лично хорошими друзьями, в одном из которых Арсений не без удовольствия признал свой подарок, переживший перелет из Испании, и при всем при этом Сережа улыбался, да так, что казалось вот-вот сведет скулы. Он бесконечно долго отпускал в адрес явно нервничающего друга забавные комментарии, шутил над ним, таким образом пытаясь как-то растормошить Арсения, на что тот реагировал весьма неоднозначно - мужчина либо фыркал, либо закатывал глаза, крепче обнимая себя поперек груди.       Сегодня был тот самый день икс, ровно один день до понедельника, в который неумолительно начнется праздник - женский день, когда каждая девушка из его, Арсения, класса захочет почувствовать себя особенной. Не так давно Сережа, вломившись в его пристанище - кабинет - в ходе непродолжительной беседы предложил ему, Арсению, весьма недурную идею, касательную подарков для девушек в этот день. Они решили печь кексы, таким образом надеясь привлечь максимальное количество мальчиков к процессу приготовления выпечки и тем самым сплотить и так дружный класс еще больше, и только одно в этой воистину гениальной идее беспокоило Арсения. У него не было места, куда бы можно было пригласить такое огромное количество детей, разумеется, собственная квартира ввиду весьма понятных обстоятельств не рассматривалась, и тогда на помощь снова пришел Сережа. Он, слукавив, предложил другу свою квартиру, в которой с удовольствием разместил бы всех мальчиков. Только вот Арсений уже тогда знал, что речь идет весьма о конкретном молодом человеке с невероятными светлыми глазами, остро глядящими сквозь блестящие округлые линзы.       А теперь они ждали, ждали, пока к оговоренному времени в их деревянную темную дверь нерешительно постучат, и если Сережа сгорал от предвкушения (друг, как ни странно, весьма комфортно чувствовал себя среди незнакомого народу), то Арсений за время ожидания, кажется, заработал себе нервный тик. - Нервничаем, Арсений Сергеевич? - спросил у него Сережа, расплываясь в довольной улыбке. Арсений еле заметно поморщился, внешне стараясь выглядеть как можно нейтральнее. - Нет. То, что ты видишь, - это человек, которого аж трясет от уверенности.       Звонко рассмеявшись, Матвиенко, подбадривающе хлопнув друга по напряженной, ровной спине, направился предположительно в сторону коридора наверняка за тем, чтобы выключить в небольшой комнатке настенный светильник, и вовремя, потому как только в коридоре послышался звонкий щелчок отжатого выключателя, в дверь весьма не скромно постучали. Да так, что в первую минуту Арсению без преувеличений показалось, что это сделали ногой, тем не менее преподаватель все еще надеялся на воспитанность своих учеников или хотя бы благоразумие.       Он вышел в коридор не спеша в тот момент, когда первые гости (если подростков в данной ситуации можно именовать именно так) только перешагнули невысокий порожек и, чуть зазевавшись, даже не снимая курток, принялись разглядывать чужую квартиру. Сережа стоял подле донельзя довольный, со сложенными на груди руками, он охотливо рассказывал детям, куда им можно деть обувь, а куда будет лучше всего повесить куртку или пальто.       Наконец, когда верхняя одежда была разложена по полочкам, а подростки, неловко пожимая плечами, топтались в коридоре, опасливо поглядывая друг на друга, Арсений решил вступить в игру. С преувеличенно дружелюбной улыбкой он выпроводил на кухню несильно воспротивившегося Сережу и, попросив друга подождать пару минут, с характерным хлопком захлопнул прозрачную дверь. Арсению еще предстояло разъяснить активной молодежи, как нужно вести себя в гостях и чего лучше уж точно не делать, преподавателю очень не хотелось подставлять Сережу, что так добродушно, пусть не без своего тайного умысла, предоставил им помещение, и уж тем более Арсений не мог позволить мужской половине своего класса ударить в грязь лицом. - Надеюсь, за выходной вы не забыли о нормах поведения, - как можно более ровно произнес Арсений Сергеевич, по-хозяйски облокачиваясь о выпирающий косяк, - не выставляйте в плохом свете ни себя, ни меня. Надеюсь, мы с вами договорились.       С этими словами Арсений отступил в тень, одним широким плавным движением приглашая враз притихших, немного смущенных детей вглубь квартиры, туда, где странно тихую свору детей уже ждал лучезарный Сережа Матвиенко, что с радостью собрался делиться собственным опытом в приготовлении выпечки, да и чего греха таить, помогать ребятам всеми возможными способами. Арсений же не собирался даже пальцем шевелить, желая, чтобы ребята в кои-то веки проявили свою самостоятельность и не дергали его по пустякам каждую свободную минуту; к сожалению, мужчина не мог запретить Сереже вмешиваться в процесс, и, уж поверьте, это далеко не от того, что тот предоставил им место. Нет. Сережа его попросту не послушает, как и всегда.       Встречая детей на пороге, Матвиенко, раздавая фартуки подросткам, кратко инструктировал их по поводу того, в каком ящике у него лежат столовые приборы, а в каком миски; пусть мужчина и постарался выставить на обеденный стол, мирно стоявший подле, почти все пластмассовые яркие мисочки, которые могли бы пригодиться в готовке, он все равно опасался, что этого может не хватить. Арсений же, скептически оглядев эту устрашающую гору из принадлежностей для готовки, предложил другу открыть свой маленький секонд-хэнд или, на крайний случай, пекарню. Сережа же незаметно для всех весьма ощутимо щипнул Арсения за плечо, отчего тот тихо обиженно зашипел. - Итак, давайте-ка разделим обязанности, - потирая руки, предложил Арсений Сергеевич, неумолимой тенью нависая над ребятами, что, как малые дети, судорожно принялись трогать все, до чего только могли дотянуться, - Шеминов вместе с Позовым займется изюмом, - Дима тотчас поспешил на другой край кухни, желая занять уготованное ему место рядом с недовольным Стасом. - Вы втроем будете... - Мы? - уточнил Антон Шастун, поочередно указывая длинным пальцем на товарищей по "цеху". - Да, вы, Шастун, - немного раздраженно ответил преподаватель. Сережа за его спиной довольно фыркнул, - займетесь тестом и, убедительная просьба, ничего в рецепте не менять. Строго по книге. Разберитесь, кто будет мешать тесто, только учитывайте то, что ни о каком миксере или блендере речи не идет. Будете работать венчиком, так что через пару минут руки начнут отваливаться.       Сережа тотчас материализовался рядом, с довольным лицом протянув немного смятенному рыжему пареньку блестящий в лучах солнца венчик, он удовлетворенно кивнул и заспешил в другую часть кухни разбираться с Шеминовым, который так сосредоточенно топил в мисочке изюм без косточек.       Арсений же, тяжело вздохнув, кивнул рядом стоящему ученику с забавными веснушками, которые, как самые настоящие конфетти, украсили чужой острый нос и худые щеки со смешными ямочками. Вручив парню две аккуратные горки ляпистых формочек (силиконовое безобразие легко складывалось в друг друга, именно поэтому огромное количество формочек удалось сложить в две невысокие горки) для маффинов, преподаватель отошел к столу, считая свой долг максимально выполненным. - Все не так страшно, а? - уточнил у него Сережа, что присоединился к другу спустя пару минут. Матвиенко, на ходу вытирая мокрые руки о махровое полотенце, улыбался ему самой счастливой улыбкой. - Пока, - сардонически усмехнувшись, подметил преподаватель, за что тотчас был награжден несильным тычком куда-то пониже ребер.       Арсений не любил готовить настолько, насколько это вообще возможно; что касательно простого завтрака на одну персону и кота - с этим преподаватель пусть и нехотя, но умудрялся справляться. Обед? Ужин? Арсений не то что не сумел бы разделать курицу, он даже не знал, что можно приготовить из мертвой, лишенной кожи тушки, именно поэтому преподаватель предпочитал питаться в специальных заведениях. В кафе, что находилось через дорогу от его дома варили удивительно хороший кофе и почти всегда подавали свежие пончики с сахарной посыпкой или шоколадной глазурью. Через две остановки напротив вечнозеленого сквера, кишащего писклявыми, вечно плачущими детьми и их психованными мамашами, был основан приличный ресторан, где его, Арсения, узнавали в лицо и уже привыкли считать завсегдатаем.       А Сережа был другим: друг тоже никогда не отличался особой страстью к готовке, он, как и сам Арсений, не находил ничего привлекательно в многочасовом торчании над плитой, но тем не менее питаться предпочитал дома. Наверное, Сережу захватывал сам процесс приготовления, когда в ходе готовки можно заменять разные ингредиенты блюда другими для того, чтобы получить что-нибудь необычное, и наверняка тут в Сереже играло не только любопытство, но и желание выставить себя в хорошем свете перед ночным спутником или спутницей. А кто, собственно, откажется от самолично приготовленного завтрака, который красивый любовник, подаривший тебе незабываемую ночь, принес прямо в постель? - Нет-нет-нет и еще раз нет! - нахмурив кустистые брови, раздраженно проговорил Сережа, выхватывая из рук Антона прозрачную миску с маслом. - В рецепте ясно написано, что масло должно быть хотя бы комнатной температуры. Даже дураку понятно.       Вдоволь налюбовавшись обиженной мордашкой Антона, у которого буквально из рук вырвали вожделенный продукт, Арсений вдруг подумал, что данный сбор может быть очень и очень хорошим событием в его жизни.       Если хорошенько подумать, он бы провел этот прекрасный вечер, сидя дома, коротая время за любимой, затертой почти до дыр книгой или балуя себя просмотром какого-нибудь кинематографического шедевра, а завтра, как и всегда, отправился бы на работу. Но все сложилось иначе, пусть он, Арсений, не был особо компанейским человеком и не очень-то любил различного рода посиделки, сейчас эти дети отчего-то не вызывали у него привычного чувства раздражения. Это было довольно-таки неплохо, просто быть здесь, пока; не принимая никакого серьезного участия, Арсений так или иначе чувствовал себя частичкой чего-то очень особенного.       Товарищ застал его через пару минут: шмыгнув носом, он, оттирая правую щеку от налипшей муки, устроился рядышком, как всегда составляя молчаливому другу весьма неплохую компанию. - А я и не знал, что ты любишь покомандовать, - усмехнулся мужчина, еле заметно улыбаясь.       Слишком непривычно было видеть Сережу, который сам, если хотите знать, еще тот ребенок, управляющий недовольно сопящими подростками. Матвиенко лишь фыркнул, ясно давая понять, что одно обсуждение факта существование его лидерских качеств - блажь. Разумеется, он командир от бога.       Пока они обменивались любезностями, деятельные подростки успели приступить к приготовлению теста, а кто-то уж слишком непоседливый даже засунул свой длинный нос в приятно шуршащую упаковку с мукой. За секунду до того, как преподаватель успел вставить хотя бы слово, раздался громкий резкий свист, как позже удалось выяснить, тот самый парнишка, что решил изучить муку более детально, чихнул прямо над открытой пачкой. Наверное, не стоит говорить, что бледное острое лицо парнишки тотчас облепила мука, казалось, белая масса была везде: начиная чужим удивленным, если не сказать обиженным лицом и заканчивая не менее шокированным Антоном Шастуном, что так не вовремя решил обернуться.       Разогнав белое облако муки вокруг собственного лица, Арсений было двинулся к пареньку, что, видимо, не на шутку перепугавшись, решил прикинуться соляным столбом, но его опередил Сережа. Хлопнув друга по животу, он решительно направился в сторону парня. - В глаза не попало? - парнишка что-то неопределенно пробубнил, а Сережа еле удержал лицо, искренне стараясь не засмеяться. - Ребята, продолжайте-ка свою мировую с кексами. А мы с вами, молодой человек, идем в ванную, - широкая ладонь мужчины тотчас улеглась на чужое хрупкое плечо. - Арс? Посмотри, что там с тестом.       Справедливо решив, что мука не смогла бы причинить его ученику особого урона, Арсений, тихо бурча себе под нос что-то про глупых подростков, со вздохом примкнул к чуть поредевшей компании парней, занимавшихся приготовлением теста.       Он не успел произнести ни слова, как вдруг сам Антон подсунул ему под нос пластмассовую мисочку с чем-то крайне не презентабельным, но удивительно ароматно пахнущим. Стараясь не кривить губы, историк оглядел сие произведение искусства с разных сторон, честно стараясь понять, почему тесто, изображенное на картинке кремовым или белым цветом, у ребят чуть ли не шоколадное. - Это тесто? - для верности уточнил Арсений, приподнимая одну бровь вверх. Антон довольно кивнул ему. - Красиво, правда?       После секундной заминки, во время которой преподаватель раздумывал над важностью красоты в кулинарии, Арсений Сергеевич, к которому вернулся дар речи, все же решил уточнить: - Почему оно коричневое? - Так сахар же коричневый, - просто сообщил ему второй мальчик, тщательно протирающий рабочее место.       Это была еще одна проблема и еще один вопрос, столкнуться с которым мужчина был не готов. Несмотря на свою начитанность, на огромный багаж знаний за спиной, Арсений в первый раз в жизни слышит, что коричневый сахар меняет цвет теста. - Да не волнуйтесь вы так, - обрадовал его Дима Позов, материализовавшийся, кажется, из неоткуда, - вкус от этого не изменится.       Он что-то еще хотел сказать, как вдруг позади раздался сухой, почти лающий кашель. Обернувшись, Арсений вполне ожидаемо встретился взглядом с чуть побледневшим Антоном, что почти до белых костяшек пальцев зажимал себе рот рукой, стараясь производить как можно меньше шума.       Историк, стараясь удержать максимально отрешенное выражение лица, крепче поджал тонкие губы: - Стоит открыть окно, иначе совсем скоро все будем кашлять. Дышать нечем.       Антон согласно кивнул ему, наконец поборов сотрясающий, кажется, каждый мускул тела кашель, мальчишка, все еще несколько бледный, спешно распрямился во весь свой внушительный рост.       Это не из-за муки. Арсений поспешил вернуться на облюбованную смотровую позицию, предварительно все же открыв окно на проветривание. И ты это прекрасно знаешь. А еще это не твое дело, абсолютно не твое, так что прекрати так пялиться на мальчишку.       И вправду, Арсений несколько дольше, чем это было бы уместно, буравил худую спину изучающим, внимательным взглядом. Острое чувство собственной несостоятельности сейчас ударило прямо под дых, и если раньше неприятная мысль, что его просто водят за нос, была всего лишь додумкой, то сейчас она стала настолько очевидным фактом, что почти слепила.       Мужчина несколько резче, чем того требовала бы ситуация, потряс головой, словно надеясь, что все неприятные мысли каким-то чудесным образом покинут его измученный рассудок и не будут докучать хотя бы какой-то небольшой промежуток времени. Сейчас ни в коем случае нельзя было впадать в состояние оцепенения и уж тем более терять самообладание настолько, что еще пара секунд, и любой сможет читать его мысли так, будто те высвечиваются у него прямо на лбу.       Благо всего через какое-то мгновение к нему присоединился Сережа. - Тростниковый сахар? - с улыбкой на тонких губах поддел друга Арсений, стоило тому с тихим кряхтением умоститься рядом.       Матвиенко тотчас расплылся в улыбке, забавно тряхнув головой, он еле слышно усмехнулся. - А чего? Красиво жить не запретишь, - пожал плечами мужчина. - Тебя-то почему мой сахар шокировал? Эта коричневая хрень опять из банки вылезла и начала вести с тобой беседы?       Не удержавшись, преподаватель все же вернул товарищу искреннюю, пусть немного скомканную улыбку. Арсений никогда не был способен на продолжительные, слезливые, душевные беседы, когда люди плачут, кричат, крушат элементы интерьера, а потом снова плачут и наконец мирятся. Ему было сложно выдавить из себя слова простой благодарности, будто что-то внутри, сидящее глубоко-глубоко и до поры до времени тихо, в самый ненужный момент вылезало наружу, обхватывая своей холодной рукой прямо поперек горла, мешая говорить. Как сейчас, когда Арсений, переполняемый светлым чувством благодарности к этому необычному человеку, до ломоты в суставах желал сказать что-то отвратительно милое, поблагодарить, но не мог. Благо Сереже, что, кажется, знает его как облупленного, ни к чему были слова, он и так, казалось, видел друга насквозь. - Не меня, - ровно ответил преподаватель, - детей. Ты бы видел глаза одного Шастуна, - Арсений и сам скорее невольно, чем преднамеренно кинул взгляд в сторону собственных учеников, безошибочно находя в толпе перепачканных детей взъерошенную макушку Антона.       Не успел Сережа что-то сказать, как вдруг его окликнули из толпы: - Сергей Борисович, а нормально, что сахар - коричневый?       Матвиенко, выпятив грудь колесом и для большей значимости подхватив с собой близ лежащий венчик, измазанный предположительно в тесте, решительно направился в сторону звавшего его паренька, что, как оказалось, позже был одним из тех, кто отвечал за подготовку теста. - Так, никакого расизма на моей кухне, - каркнул он, нависая над аккуратной мисочкой, - чего вы как дикие-то? Никогда тростникового сахара не видели?       Три пары глаз тут же впились в простое, загорелое лицо Сережи. - Возьмите ложку да попробуйте, он ничем от белого, кроме цвета, не отличается.       Теперь парни выглядели немного иначе: троица смотрела на мужчину с недоверием, будто тот в открытую предложил им попробовать, скажем, сернистого калия. Тут выдержка Арсения дала слабину: он тихо рассмеялся.       Историк видел, как друг, отмахнувшись от ребят, вернулся к тесту и как одним жестом велел принести поближе мисочку с разбухшим изюмом; наверное, сейчас эта дружная компания, состоящая из его учеников и Сережи, готовится отправить свое творение в горячую печь. А еще он видел кое-что, что совсем не касалось его, Арсения, что по сути было просто неприлично подмечать, но годы работы среди людей, что тщательно скрывают свои чувства и эмоции, дали о себе знать. Наверное, он читал информацию, как компьютер с сиди-диска, на автомате, а не потому, что хотел, или ему, не дай боже, было любопытно.       Дима Позов, которого друг, скорее, непреднамеренно обделил своим вниманием, сейчас, стоя на достаточно удаленном от шумной компании расстоянии, бросал в сторону макушки Сережи такие взгляды, что Арсению невольно становилось неловко.       Жгучая ревность, детская обида и жуткое упрямство, и нежелание поднимать белый флаг первым - все это сейчас читалось в напряженных худых плечах, нервных движениях пальцев, что почти безостановочно крутили тонкое серебряное кольцо на мизинце, и блеске потемневших глаз.       Ты не станешь вмешиваться. Просто останешься здесь, этим двоим нужно все что угодно, но не твой любопытный нос. - Арс? - позвал его Сережа. Преподаватель, тряхнув головой, поспешил обернуться на зов, - помоги противень на место вставить. Вечно у меня с этим беда.       Рядом тотчас раздались чуть обиженные голоса: подростки наперебой принялись рассуждать о том, кто из них смог бы запросто поставить противень на место, все закрутилось в уже ставшим привычном темпе. Преподаватель, еще раз бегло глянув на, кажется, посеревшего паренька, спешно направился прямо к шумному сборищу народа. - Хотя бы одного увижу без прихваток около плиты - выставлю за порог, - пригрозил Арсений Сергеевич, отгоняя толпу.       Через пару минут кексы, а точнее тесто, из которого еще должны были получиться эти ароматные красавцы, с горем пополам были отправлены в печь, а сам Арсений, не долго думая, принялся за свое любимое - преподаватель занялся уборкой. Не сказать, что он был такой один, некоторые парни тоже с удовольствием заняли место у мойки (Сережа долго извинялся перед мальчишками за нерабочую стиральную машинку и даже уговаривал их заняться чем-то другим). Историку очень нравилось, что его ученики помогали друг другу: к примеру Антон Шастун, периодически громко фыркая, расставлял баночки с сыпучими, такими, как крупы и макаронные изделия на верхние полки; Стас, недовольно кривя губы, занял место около раковины, принимая из чужих мокрых ладоней ранее перепачканную посуду, парень добросовестно протирал ее махровым полотенцем, прежде чем отправить в шкаф. Некоторые решили наблюдать процесс приготовления кексов воочию, так что теперь любому желающему было просто не подойти к плите, подростки, усевшись полукругом вокруг пышущей жаром духовки, завороженно наблюдали сквозь стекло, как в маленьких ярких формах медленно приподнимается тесто.       Я готовился к худшему, определено к худшему. Арсений, тщательно протирая обеденный стол, недовольно покачал головой. - Ну-ка, расступитесь, малышня, - велел подросткам Сережа, подбираясь к духовке, - это вам не кинотеатр.       Арсений Сергеевич тотчас поспешил другу на выручку, откровенно беспокоясь, что с его детьми может что-то случиться, мало ли, ведь на кухне всякое бывает. - Давайте-давайте, - поторопил преподаватель, - не хватало нам ожогов.       Парни все как один, скорчив лица, повставали на ноги, тем не менее явно недовольные подростки предпочитали промолчать, никто не решился высказать свое "не хочу".       Тем не менее только через целых полчаса подростки наконец-то смогли вдоволь налюбоваться на свое творение, и кто бы только знал, сколько всего замечательного и не слишком произошло за этот маленький отрезок времени, показавшийся детям целой вечностью. В какой-то момент - историк толком и не успел понять, когда именно - кто-то достал колоду карт, и, несмотря на его, Арсения, праведные возмущения, Сережа с улыбкой принялся тасовать карты с яркими рубашками; преподаватель же, остро восприняв собственное поражение, не желая видеть, как прямо на его глазах несовершеннолетние дети играют, а точнее проигрывают его лучшему другу в азартную игру, направился прямо на кухню (в какой-то момент небольшая компания заняла зал и диван).       Развлекайся, пока можешь, Сережа. Арсений мстительно улыбнулся. Потом поговорим.       В тот момент на кухне тоже кипела работа: пара ребят, которых, как видимо, мало интересовали карты, занимались белесым белковым кремом, периодически перекидываясь короткими фразами, состоящими вплоть из оценки сладкой массы, которой каждый попеременно пробовал, мешал или подсыпал сахара или ванили. - Ну как вам? - спросил у него Стас Шеминов, который каким-то боком вписался в эту компанию. Парень выглядел искренне заинтересованным и даже взволнованным.       Историк, которого практически насилу заставили попробовать, надо сказать, весьма вкусную легкую массу, приятно пахнущую ванильным сахаром и корицей, еще раз придирчиво оглядел полную мисочку, прежде чем ответить. - Плохо, да? - заламывая руки, тихо уточнил Антон Шастун, попеременно бросая пытливые виноватые взгляды то на Стаса, то на преподавателя. - Весьма сносно, я бы сказал.       Оба, как по команде, резко выдохнули, обменявшись полуулыбками, молодые люди, не отвлекаясь ни на секунду, принялись подготавливать рукав, а чуть позже вместе с насадками и белыми шариками драже на кухне появился Дима Позов.       И тем не менее, каким бы завидным энтузиазмом не обладали молодые люди, им еще пока в плане работы с выпечкой не доставало опыта, именно поэтому, после недолгих пыхтений над пустым рукавом, ребята решили позвать на помощь Арсения, что все это время наблюдал за разворачивающейся картиной с сардонической улыбкой. Историк, как оказалось, прекрасно умел обращаться с рукавом - еще бы, быть подмастерьем на кухне у такого активиста как Сережа было очень и очень непросто.       Утрамбовав вкусную массу с помощью десертной ложки, Арсений скорее по привычке, чем осознанно, принялся счищать все то, что осталось на ложке, к остальному, сладкому крему пальцем, а в конце, когда ложка оказалась уложена в раковину, а конверт тщательно перехвачен сверху зажимом, не думая, погрузил перепачканные в креме пальцы прямо в рот.       А ребята молодцы. К сожалению, именно в тот момент, когда указательный палец коснулся покрасневших блестящих губ, к нему, видимо, с каким-то вопросом повернулся Антон Шастун. С секунду на лице парня держалась непринужденная улыбка, а далее, когда уголки губ медленно опустились вниз, тот просто завис, словно поломанный компьютер. Арсений же, умоляя себя не краснеть, как барышня, быстро вытер палец о близ лежащее полотенце.       Через пару минут, ровно тогда, когда рукав с кремом, дожидаясь своего звездного часа, "остывал" в холодильнике, а подросткам еще толком не успела наскучить готовка, лучший друг, весьма оперативно свернув все игры в зале, плавно перешел в кухню - пора было вытаскивать противень. В комнате вновь стало душно и людно, дети, немного полюбовавшись собственным творением, увлеклись возникшей темой для обсуждения, всем не терпелось вручить дамам вот такой вот весьма оригинальный подарок и наконец-то наконец услышать в свой адрес заслуженную похвалу.       Пока большая часть от половины класса делилась впечатлениям и тешила себя разговорами о пустом, его друг - Сережа Матвиенко - вновь проникся интересом к готовке: с завидным удовольствием он показывал всем интересующимся, как можно благодаря всего одной насадке красиво украсить кремом кекс. Рядом с ним терся любопытный Антон, которому, благодаря своему весьма значительному росту, было все прекрасно видно, несмотря на чужие спины и головы, парнишка не мог позволить себе пропустить ни одного так называемого приема, Антон нервно переходил с места на место, вставал на цыпочки, попутно опираясь о плечи впереди стоящего Димы.       А тем временем основная масса народу, которая сочла свой долг перед женской половиной выполненным, засобиралась домой. И это было, позвольте заметить, весьма и весьма кстати, ведь на улице как раз начинало смеркаться, оранжево-розовое солнце, больше походившее на широкое блюдце, постепенно садилось за горизонт, подобно проколотому воздушному шарику, медленно, но верно оседая вниз. А значит, совсем скоро узкая улочка с причудливым низким фонарем на обочине погрузится в темноту, а на смену ласковому солнцу придет острый полумесяц.       Это было хорошо: подростки без каких-либо намеков засобирались домой, на ходу благодаря Сережу за гостеприимство, попутно делясь своими впечатлениями, ребята небольшими группами, иногда парами выходили в коридор, чтобы там, одевшись и обувшись, уже стоя в дверях, попрощаться с классным руководителем, честно обещая тому не влипнуть в историю.       Но были и другие: пара ребят, которые почти с благоговением передавали из рук в руки периодически пополняемый рукав с кремом, они с удовольствием испытывали новую для себя вещь, стараясь не только освоить кондитерскую примочку, но и сделать с помощью нее что-то очень необычное. Плохо выходило у всех, так что через пару минут стол, на котором величественно возвышались формы с кексами, почти опустел, только все тот же Антон Шастун что-то старательно выводил на кулинарном изделии, периодически оттирая нос и щеки руками. - Пора закругляться, - напомнил историк, поглядывая на великолепные по своей красоте кремовые розочки, что теперь ровными рядами украшали выпечку.       Парнишка, глянув на преподавателя исподлобья, крепче сжал в руках немного опустевший рукав, он горестно вздохнул, оглядывая собственный фронт работы. Арсений же был неумолим в своем твердом желании выпроводить всех учеников до темна, он лишь крепче поджал губы, отворачиваясь к окну. - Не слушай его, Антон, - вдруг произнес Сережа, так не вовремя оказавшийся рядом. Друг, белозубо улыбнувшись Арсению, без зазрений совести продолжил: - Был бы ты моим учеником, я бы тебя ночью запирал... все ради того, чтобы ты делал эти чертовы розочки, - острое лицо преподавателя резко посерело. - Даже у меня так не выходит!       Историку такой подход решительным образом не понравился: мало того, что товарищ таким грубым образом дискредитировал его в глазах собственного ученика, так еще и опустился до наглого неприкрытого заигрывания. По лицу небезызвестного научного деятеля прошла еле заметная судорога. Захотелось резко податься назад, а потом и вовсе, презрительно оглядев обоих напоследок, выйти вон, так, чтобы более не слышать и не видеть. Это просто Сережа. Просто его стиль общения, вот и все. Мне не стоит так злиться. - Совсем необязательно быть моим учителем для этого, - поднимая голову вверх, этот невыносимый мальчишка одарил их обоих мягкой полуулыбкой.       Из широкой груди, затянутой простой белой рубашкой, почти вырвался животный грубый рык, и только в самый последний момент, когда этот нечеловеческий стон застрял у него поперек горла, Арсений успел остановить себя. Сжав руки в кулаки настолько сильно, что ногти впились в доверчиво раскрытые ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы, историк подался назад, ощущая себя если не преданным, то уж совсем подавленным.       Он не ожидал этого, не ожидал этого именно от Антона, от парнишки, к которому успел проникнуться весьма заметной симпатией, что тот так просто примет своеобразную подачку от лучшего друга, который, если признаться, был тоже хорош.       Они вышли из кухни почти одновременно, чуть не столкнувшись в узком проходе, и если Арсений спешил на зов собственных учеников, что наверняка ждали, пока за ними закроют дверь, то Сережа шел исключительно за другом, что сейчас было крайне неуместно. Арсению сейчас не хотелось говорить, особенно с Сережей. - И так всегда, - устало вздохнул мужчина, лениво потягиваясь, - провокационные темы завожу я, а отвечают всегда тебе.       На лице историка отразилось искренее непонимание. Сережа же подавился усталым, вымученным стоном разочарования, будто он, Арсений, упустил из виду что-то очень и очень важное, что-то, на что, заводя этот неуместный разговор, рассчитывал лучший друг, и тем не менее он, Арсений, не стал задавать неудобные и нелогичные вопросы, попросту проигнорировав непонятный выпад друга, он с опаской устремился в сторону входной двери. И ему определенно стоить заняться сейчас чем-то более насущным и важным, чем размышлениями о весьма двузначной фразе собственного ученика.       Матвиенко, как ни странно, за ним далее не последовал, тот почему-то унесся на кухню, пока он, Арсений, попрощавшись с учениками, проворачивал в дверях металлическую щеколду. - Арсений Сергеевич, - позвал его с коридора Дима Позов. Обернувшись, преподаватель мог воочию лицезреть, как подросток, подняв вверх перепачканные руки в креме, носом пытался нажать на бытовой выключатель, - можете мне свет в ванную включить?       Стоило учителю сделать один шаг в сторону своего же ученика, как вдруг казалось бы неоткуда легко выплыл Сережа Матвиенко и с самой хитрой мордой, какую Арсений видел за всю свою длинную жизнь, с характерным щелчком зажал продолговатую кнопку. Неловкая тишина повисла между этими двумя: Дима с прищуром глянул на Сережу, а тот в свою очередь предпринял одну слабую попытку улыбнуться парню, за что тут же был награжден злым фырканьем и, наверное, хлопком дверью, если б парень мог уцепиться за ручку и при этом не перепачкать ее.       Арсений Сергеевич лишь пожал узкими плечами, за свою небольшую практику в плане работы с импульсивными, ужасно обидчивыми подростками он уже успел вдоволь насмотреться на вот такие молчаливые истерики и теперь даже не удивлялся. Можно было бы, конечно, сунуться в небольшую щелку, образовавшуюся между дверью и стеной и попытаться поговорить с взвинченным подростком, но, честно говоря, историк не видел в этом ни капли необходимости. Дима наверняка сейчас на взводе, и любому, кто полезет к нему со своими глупыми советами, парень абсолютно точно может брызнуть в лицо холодной, если повезет, водой. Проще было бы подождать, пока мальчишка сам остынет, придет в себя, а уже потом предпринимать слабые попытки, так скажем, выстраивать мосты.       Сережа же его позицию явно не поддерживал: коротко кивнув другу, он, прежде чем Арсений успел выпалить хотя бы слово, бесшумной тенью юркнул в ванную комнату. Все, что оставалась ему, преподавателю, в этот самый момент - это вернуться на кухню и попытаться призвать Шастуна, увлекшегося рукавом с кремом, к порядку и, даже может, Арсению удастся выпроводить упертого паренька. - Уберите от меня свои руки! - раздалось совсем рядом.       Арсений Сергеевич, который в этот самый момент миновал дверь ванной комнаты, пораженно замер на месте, затаив дыхание, мужчина буквально заставил себя вернуться на пару шагов назад так, чтобы в конечном итоге оказаться прямо перед дубовой дверью. Он так и застыл перед своеобразной перегородкой, за которой сейчас слышался лишь непонятный тихий шепот, не решаясь войти или идти дальше. Кричал определенно Позов, и, судя по тону, каким было выкрикнуто это предупреждение, мальчишка был изрядно напуган и одновременно разозлен. Это Сережа, он знает, что делает. Мне не стоит так волноваться. И тем не менее все так же Арсений не мог и шагу ступить. Давай же, Арс, вернись на кухню. Все у них будет нормально. - Я полагаю, у вас есть к кому прикасаться подобным образом, - голос парня звучит глухо, словно тот еле сдерживает себя от жгучего желания сорваться на крик. - Я ничего тебе не обещал! - не кричит, рычит Сережа. Арсений непроизвольно напрягается. - Я не обещал, что после пары поцелуев надену на себя поводок и разрешу тебе мной командовать. Какой же ты невозможный!       Арсений не знал, не знал до конца о тех отношениях, которые связывают этих двоих, да и, наверное, не особо хотел, в Диме он видел исключительно любознательного забавного ребенка, а в Сереже - грозу ночных клубов и женщин, и, разумеется, он, Попов, не видел их вместе.       И тем не менее сейчас он, Арсений, горит нешуточным желанием надрать лучшему другу задницу за все те грубые, ужасно грубые слова, которые вынужден выслушивать от него парнишка. Может, он и сам в чем-то (много чем) не идеален, и тем не менее историк бы никогда не позволил себе подобным образом обращаться с человеком, который, как уже известно, влюблен в него, несмотря ни на какие обстоятельства. - Знаешь, почему ты понравился мне? - звучит совсем тихо. - Ты показался мне другим, особенным, я думал, что с тобой мне будет легко, а на самом же деле оказалось, что ты еще та бабонька. - Так зачем ты полез ко мне сейчас, раз я для тебя такая же бабонька!? - Я дал тебе шанс.       Какой же ты козел, Сережа. - Засунь себе этот шанс.       И тут происходит неожиданное: дверь с тихим хлопком распахивается, Арсений еле успевает отскочить в сторону, чудом преподавателю удается избежать внеочередной шишки на своем высоком лбу. Широко распахнутыми глазами мужчина смотрит, как подросток, краснея щеками от лютой злобы, быстро напяливает на длинные ступни собственные кеды, не глядя назад, он хватает с вешалки свою джинсовку и пулей вылетает прочь. Историк, еле отмерев, требовательно оборачивается на Сережу, что в свою очередь замер в дверном проеме.       Арсений Сергеевич без слов направляется в коридор и даже успевает снять свое шерстяное пальто с вешалки, как вдруг его останавливает знакомый, немного взволнованный голос Антона: - Подождите, - просит он, быстро натягивая на ноги высокие зеленые кеды, - я сам, ладно? Вы не сможете справиться с ним сами, Арсений Сергеевич, не обижайтесь, - пальто приходится вернуть обратно на плечики. - Спасибо вам, Сергей Борисович, было очень весело, - именно с этими словами парень покидает чужую квартиру.       Они остаются одни; внезапно помещение, которое всего пару минут назад ломилось от огромного количества неумолкающих ни на секунду подростков, стало каким-то тихим и пустым, по идее, это не должно трогать никого из них, но Арсений выглядит несколько разочарованным, если же говорить о Сереже, тот и вовсе сбит с толку, будто кто-то огрел его по голове пуховой подушкой, а тот все еще не может прийти в себя. Мгновение, и мужчина отмирает, резко обернувшись на застывшего позади друга, Арсений, нахмурив тонкие, красиво очерченные брови, еле заметно качает головой, Сережа понимает его без слов, именно поэтому молчит, боясь разозлить друга еще больше.       Историк теряется всего на секунду, прежде чем, предварительно одарив товарища испытующим взглядом, направиться в сторону кухни, наверняка помещение требует от него капитальной уборки, да и крем рискует испортиться, если долго проторчит в тепле.       Только вот преподаватель даже не успевает миновать порог кухни, как вдруг входная металлическая дверь с оглушительным грохотом распахивается, а на пороге незамедлительно появляется донельзя взволнованная невысокая фигура Димы Позова. Арсений справедливо предполагает, что мальчишки разминулись, возможно, один поехал вверх на лифте, когда другой просто сбежал по лестнице, затем медленно, но верно на преподавателя волнами накатывает жуткая паника. Зачем Дима вернулся? Почему у него такой перепуганный вид? И где, мать его, Шастун? - Что произошло? - Арсений еле удерживает себя от жгучей потребности встряхнуть напуганного парня за отвороты куртки.       Сережа тотчас материализуется рядом, он отчего-то остается ужасающе спокойным, хотя обычно в стрессовых ситуациях именно Матвиенко первым подвергался панике. - Кажется, Шаст себе ногу сломал. - Как? - Сережа выглядит немного удивленным и, кажется, заинтересованным. - Где?       Вопрос Арсения Сергеевича звучит более логично, именно поэтому парень дрожащим от напряжения голосом начинает лепетать что-то про подъезд, собственную вину, дурацкий, вечно отключенный, когда не надо, лифт, но историк выхватывает из этой мешанины одно-единственное нужное слово, прозвучавшее чуть не ли не самым последним, - лестница. Мужчина не берет с собой пальто, искренне надеясь, что сможет еще раз вернуться в знакомые любимые стены, что ничего страшного и непоправимого еще не случилось, а Дима просто перепугался больше нужного. Он, кивнув другу, молча выходит за порог квартиры, молнией сбегает по узким лесенкам, через раз касаясь деревянных, плохо покрашенных в оранжевый цвет перил.       Все будет в порядке. Арсений кивает сам себе. Это всего лишь лестница, даже упав с нее, сложно что-то себе повредить. К сожалению, Арсений не врач и не может с точностью знать, насколько он прав или нет. Он просто ушибся. Еще два этажа остаются позади. Я раньше времени поседею из-за этого несносного мальчишки, видит бог, если не полысею.       На ступеньках между девятым и десятым этажами, неловко облокотившись боком о не слишком чистую стенку, сидит это самое чудо, которое, только заслышав чужие шаги, предприняло слабую глупую попытку подняться самостоятельно. - Арсений Сергеевич, - говорит этот мальчишка, хватаясь руками за перила и пытаясь подтянуться на них, - с вами все хорошо? Вы очень бледный, - звучит совсем тихо.       Точно поседею с ним. - Шастун, сядь, - велит историк голосом, в котором явно слышится сталь, - сядь и не шевелись, хорошо? - парень молча кивает. - Отлично.       Учитель сбегает еще на пару лесенок вниз так, чтобы в конечном итоге оказаться прямо перед самым носом попеременно морщащегося парня. Арсений Сергеевич, не жалея собственных неплохо выглаженных строгих брюк, присаживается прямо на корточки перед своим учеником и, сурово глянув на него, неожиданно легко касается пальцами самого края чужих потрепанных синих джинс. И тут же поднимает острый подбородок вверх, он внимательно вглядывается в напряженное мальчишеское лицо в поисках на нем хотя бы каких-нибудь отголосков недовольства. Штанина оказывается задранной кверху, а эти самые тонкие нервные пальцы мягко, но уверенно касаются чужой предплюсны, так и не найдя хотя бы какой-то намек на легкий дискомфорт, Арсений опускает руку чуть ниже, обводя самыми кончиками пальцев выпирающую латеральную лодыжку.       Антон еле заметно морщится, а потом и вовсе зажмуривает огромные, как пара блестящих монет, глаза, и историк, будто кто-то ударил его по запястью, быстро отдергивает руку. - Я отвезу тебя к доктору, - тоном, не терпящим возражений, говорит мужчина. - Не надо, - парень внезапно весьма сильно сжимает его, Арсения, так некстати подвернувшуюся руку. Кожу тотчас будто обжигает горячий пар, но учитель не дергается, лишь смотрит еще более пристально, отчего мгновенно становится неловко, - уже совсем не болит. Арсений Сергеевич, ну не надо.       Без лишних усилий историк высвобождает свою руку из теплого плена и, легонько коснувшись чужого худого плеча, поднимается обратно на ноги, и вовремя, ведь к ним немного запыхавшийся, взмыленный, на перевес с его, Арсения, пальто бежит Сережа Матвиенко, а позади за ним волочится еле живой от страха Дима. - Надо в больницу, - совсем тихо сообщает другу мужчина. Сережа, несильно хлопнув его по плечу, передает приятелю его же верхнюю одежду.       Позади слышатся тихий топот, затем шорох перебираемой одежды, а затем еле различимые голоса: один наигранно веселый, другой обиженный, наверное, Арсений мог бы узнать, о чем говорят эти двое, если бы немного напряг уши и начал вслушиваться, но почему-то не хотелось, пусть все, что Сережа решит сказать Антону, останется между ними двумя.       Надевая поверх белой рубашки шерстяное пальто, историк кивает поодаль стоящему Диме, что с каждой секундой все сильнее и сильнее вцеплялся в рукав собственной куртки. Парнишка был ни жив, ни мертв от страха за лучшего друга и странного ощущения собственной виновности и причастности. С этим определенно надо было что-то делать. - Поедешь с нами?       Позов, опустив голову, принимается терзать нижнюю губу и себя любимого ненужными сейчас раздумьями. Арсений, вздохнув, в два шага преодолевает разделяющее их пространство, чтобы одним плавным движением уложить свою сухую ладонь на плечо этого невероятно умного юноши. - Дима, прекращайте есть себя изнутри. В случившимся не виноват никто из нас, - парень совсем не выглядит убежденным в собственной невиновности, - и если вы хотите помочь другу, то поддержите его, думаю, он напуган не меньше вашего.       Выдыхай, давай, Арс, выдыхай. Историк, проводив взволнованного ученика внимательным взглядом, наконец оставшись почти наедине, не считая кучу народу, что копошилась у него за спиной, тихо периодически перекидываясь парой слов, смог дать волю собственным, совершенно неуместным сейчас эмоциям. Рука сама собой взметнулась к шелковистой шевелюре, пятерней взлохматив чуть вьющиеся волосы, мужчина через плечо поглядел на странную компанию позади себя, словно стараясь убедить себя любимого, что все хорошо.       Но долго в одиночестве быть Арсению Сергеевичу не дали: всего через какое-то мгновением спустя на его напряженное плечо улеглась широкая ладонь Сережи, друг, чуть потянув товарища назад, требовательно глянул ему в лицо. - Надо ехать. Ты как? - Матвиенко был сама обходительность. - Нормально. Я без колес, сядешь за руль?       Лицо Сережи тотчас вытянулось, а глаза, подозрительно сверкающие всю дорогу, быстро-быстро забегали из стороны в сторону. Арсений без слов смог догадаться, что значит данная реакция и что последует следом. Вцепившись в чужое предплечье с жуткой силой, мужчина настойчиво потянул приятеля за собой, в надежде, что если они будут стоять как можно дальше, то дети, возможно, не поймут и половины их реплик. - Когда ты все успеваешь, черт бы тебя побрал, - разозлился преподаватель, Сережа глянул на него виновато. - Ты знал к кому идешь, - в свою защиту произнес мужчина, - у меня дома везде заначки, блин. Все тихо-мирно было, кто ж знал, что ты меня за руль решишь посадить. - Боже мой. Ты на меня доверенность оформил, как договаривались? Ну хоть что-то ты сделал по-моему.       Быстро развернувшись к другу спиной, преподаватель незамедлительно поспешил вернуться к парням, что, судя по веселым лицам, придумали, наверное, тысячу и одну шутку касательно создавшейся ситуации.

***

      В травмпункте было на удивление безлюдно, обычно узкий холл, лавочки, затянутые какой-то выцветшей тканью, были сплошь и рядом заняты переговаривающимися людьми, о да, контингент тут собирался знатный: кто еле на ногах держится от боли, кто от количества выпитого, кто хватается за явно сломанную руку, каждую секунду не переставая жалостливо хныкать, кто упрямо игнорирует сей факт и не на минуту не перестает шутить; доктора, плотники, учителя, студенты - боже, сколько народу повидали эти стены, сколько смешных и трагичных ситуаций, слез, улыбок, криков, визгов. Но сейчас в травме было подозрительно тихо и пусто, Арсений зябко ежится, стоя на одном месте, прежде чем вновь сделать уверенный шаг вперед.       С того момента, как они перешагнули порог областной больницы, историк не присел ни на секунду: он метался, словно раненный зверь от двери до окна, то мерил коридор мелкими шагами, чтобы потом вновь кинуть жалостливый взгляд на закрытое рольставнями окошко. Дима с Сережей были тут же: оба подпирали стенку, сидя на небольшой лавочке, видимо, скандал, разыгравшийся меж ними, сошел на нет, унося с собой злобу и раздражение, по крайней мере все то время, пока Арсений ждал хотя бы пару слов от травматолога, парни сидели рядом. Сережа, не смыкая глаз, пялился в одну точку на противоположной стене, Дима же, облокотив буйную голову на крепкое плечо этого самого Сережи, кажется, дремал, по крайней мере его ясные глаза были плотно закрыты.       Говорить не хотелось, бросаться громкими словами тем более, выяснять что-то, боже упаси, сейчас Арсения Сергеевича интересовал лишь Антон, как ни странно, но в данной ситуации это было более чем уместно. Не было смысла искать виноватого в случившимся, не было и, наверное, не будет, ведь главное сейчас не это, главное, чтобы доктор, что, кажется, с минуты на минуты выйдет из пропахшего спиртом кабинета, сказал, что с парнишкой все будет нормально. Ох, лишь бы не перелом. - Арс, - вдруг позвал его Сережа тихо, - Арс, посади свою задницу хотя бы на секунду. - Каким образом я тебе мешаю? - прошипел преподаватель, в мгновение выходя из себя. Сережа даже бровью не повел. - Голова от тебя круг... - и вдруг замолк на полуслове, - Арс, - совсем другим голосом окликнул его друг, чтобы тут же кивнуть куда-то вперед.       Порывисто обернувшись, мужчина застал в дверях доктора в помятом белом колпаке с серыми уставшими глазами и подвижной челюстью, постучав по раскрытой ладони серебристой ручкой, тот, кажется, немного растерялся. Возможно, в качестве сопровождающих он ожидал увидеть кого-то из родителей, ну или банду оголтелых подростков на крайний случай, в итоге же получил взмыленного от усталости и нервов преподавателя в мятой рубашке, спящего на плече парня с европейской внешностью мальчишку в очках, ну и самого Антона, что уже пару секунд маячит позади крепкой спины врача. - Вы кем будете? - спросил он, пропуская юношу.       На мгновение Арсений действительно растерялся. - Дядей, - выдал он без запинки, - что насчет ноги? Он у нас мальчишка подвижный, не в первый раз падает... что-то серьезное?       Антон обходит присутствующих кругом, заодно получает неслабый тычок под ребра от Димы и, напоследок улыбнувшись ему, немного хромая, семенит прямиком к Арсению Сергеевичу, останавливаясь по правую руку от него, мальчишка смотрит на собственного классного с замиранием сердца и, кажется, забывает как дышать. - Жить будет. Ушиб, но это ерунда. Я ему справку выписал, так что смотрите, чтоб не растерял. - Спасибо большое. До свидания, - говорит он, чувствуя себя, наверное, самым счастливым человеком на свете, - Антон? Обопрешься или можешь идти?       Тяжело сглотнув, мальчишка пялится сначала на доктора, что так и стоит в дверях, потом на спокойное, простое лицо преподавателя. - Арсений, я сам, - говорит это чудо.       Это странно - то, как Антон произносит его имя, звучит странно. Он будто говорит с придыханием, хотя обычно историк не замечал за собственным учеником такой особенности, этот невыносимый мальчишка делает легкий акцент на рычащую букву, чтобы потом мягко произнести следующую гласную, он чуть тянет его имя, растягивает буквы, хотя обычно говорит очень быстро, настолько, что иногда становится сложно понять, о чем талдычит этот малый. Сердце в груди преподавателя на секунду замирает, чтобы потом, сделав сальто-мортале, ухнуть куда-то в пятки. Это странно - не то, что во рту у него пересохло, или то, что защипало в носу, странно то, как произносит Антон его имя.       Это было необязательно, в смысле совершенно не обязательно, в данной ситуации легко можно было обойти потребность назвать его по имени, но это чудо словно специально ждало хотя бы какую-то возможность, чтобы наконец позвать его.       Арсений смотрит на него с секунду, чисто механически отмечая, как резко отхлынула кровь от впалых щек и чуть ниже опустился подбородок. Испугался, определенно точно. - Ну что, я за рулем? - говорит Сережа, вдруг оказавшись рядом и легко подтянув чуть сползшие с бедер джинсы, дружески хлопает мальчишку по плечу. Арсений кивает ему, прежде чем направиться в сторону выхода. - Легко отделался, парень, - Матвиенко, кажется, вновь обращается к Антону. - Типа того.       На улице немного прохладно: воздух из теплого, еле ощутимого, стал колючим и резким, Арсений лучше кутается в полы своего шерстяного пальто и, приподняв ворот-стойку, с замиранием сердца оглядывает темное небо. Оно далеко не черное, как вороново крыло, нет, синеватое, нервное, словно кто-то расколол его на мелкие куски, где-то холст переходит в ярко-голубой, а где-то становится черным, как тушь, небо украшено тяжелыми тучами. Все обошлось. Руки сами собой сжимаются в кулаки. Все обошлось, и одновременно случилось самое страшное: Арсений, как бы не желал оттолкнуть от себя Антона, как бы не хотел оказаться как можно дальше от него, все равно так или иначе испытывал острую потребность в его непосредственном присутствии. Все обошлось?