Без будущего

      Мир вокруг всего на какое-то несчастное мгновение замирает, трепеща перед той сценой, что вот-вот разыграется между этими двумя: Антон, что, затаив дыхание, стоит буквально в одном шаге от еле дышащего от напряжения и страха Арсения Сергеевича, тяжело сглатывает, отчего массивный кадык, украшающий его тонкую шею еле заметно дергается вверх. Это было неизбежно с самого начала, и как бы не старался историк, как бы не юлил, изворачиваясь немыслимыми углами, он мог только отсрочить то, что должно было произойти, то, что задумывалось вселенной с самого начала их встречи. - Я люблю тебя, Антон, - нетвердым голосом произносит мужчина, почти что силком заставляя себя не отводить взгляд. Антон дергается, как от звонкой пощечины, и, неверяще приподняв голову вверх, смотрит и смотрит, будто бы неуверенный в том, что ему не послышалось.       На душе не становится легче, отчего-то камень, лежащий на чужом горячем огромном сердце тяжелеет, до ужаса сильно хочется потереть грудную клетку, чтобы хоть на секунду унять ослепительно-яркое жжение пониже грудины.

Шестью часами ранее.

      В воздухе приятно пахнет чем-то неуловимо сладким, будто ребенок играючи опрокинул с полки маленькую стеклянную баночку с ванильным сахаром, кажется, фруктами, пусть и сложно сказать какими именно, свежесваренным крепким кофе и бергамотовым чаем - о да, этот щекочущий ноздри запах щедро разлит в воздухе. На сковородке аппетитно скворчит тесто, оно подрумянивается с самых краев, отчего-то небольшой кремоватый полукруг в разы становится меньше, а потом медленно начинает жариться серединка, и тут начинается самое важное: главное, не упустить момент, когда оладь нужно перевернуть, иначе цвет из привлекательно карамельного печеное изделие станет некрасиво коричневым. Арсений стоит над плитой в одной плотно прилегающей футболке, на высоком лбу историка, словно дорогие жемчужины, блестят маленькие капли пота, спина давно уже промокла, а тонкая ткань неприятно прилипла к разгоряченному телу. Сравнительно недалеко легко накинута на металлические плечики вешалки только выглаженная рубашка простого пошива, брюки преподаватель все же решился надеть, сейчас на полке стоят вычищенные до сводящего зубы блеска кожаные ботинки, а на спинке дивана лежит три галстука (мужчина так и не смог выбрать какой-то один и, как всегда, понадеялся на помощь лучшего друга, что пока что тихо-мирно спал в своей спальне).       Быстрый взгляд на наручные часы, а потом обратно на скворчащие оладьи, мгновенный, отточенный взмах руки, ловко подставленная тарелка - и воаля, еще одна порция. Арсений, довольно ухмыльнувшись, перекидывает через тугое плечо немного влажное полотенце и медленно проворачивает рубильник, прекращая подачу газа, мгновение - и синевато-красный огонек, вившийся спиралями над конфоркой, гаснет. В тот же момент дверь, ведущая в личные покои Сережи, со скрипом открывается, выпуская на свет приятно улыбающегося Матвиенко, а также его ночного спутника, из-за которого Арсений был лишен сна этой ночью. - Доброе утро, - говорит он, подхватывая с тумбы черную тарелку. Сережа кивает ему, а потом, не обременяя себя какими-либо пояснениями, не спеша направляется прямиком в сторону ванной комнаты. - Кофе, может, чай? - уточняет у заспавшегося гостя с невероятными синими глазами историк, тот, обрушившись на диван, почти безразлично пожимает плечами.       Поддев указательным пальцем близлежащий темный галстук с каким-то не слишком выделяющимся на фоне рисунком, юноша (да, именно так и никак иначе), зевнув, в первый раз за все время глянул прямо на суетящегося над столом Арсения. - Кофе, - сквозь зевоту слышит мужчина. - А вот этот ничего, - говорит чудо, вновь указывая на темный галстук, Арсений кидает на него дежурный взгляд через плечо. - Могу я приложить его к рубашке? - А-а-а, нет, положи, - велит, как малому ребенку, историк, - парень, ты помнешь его. Ты слышишь меня? - уточняет Арсений Сергеевич, с характерным звуком опуская кружку с ароматным кофе на стол.       Пока историк, нависнув над накрытым столом, пьет свой бергамотовый чай, попутно пролистывая зеленоватую тетрадку с очередной писаниной, Сережа успевает ополоснуться, утирая блестящее от воды и пота лицо, он, оставляя на полу мокрые следы от собственных ног, ковыляет до стола. Переглянувшись с другом, Матвиенко наконец обращает свое внимание на незадачливого спутника, без слов кинув в того полотенце, он, добившись внимания оного, кивает в сторону стола, мол, иди, пора завтракать.       Юноша, сыто потянувшись на диване, недовольно морщится, но с места все равно поднимается, перекинув через спинку уютного светлого дивана махровое влажное полотенце, он вновь, потянувшись до характерного хруста в суставах, плетется к столу, только несколько изменив траекторию своего перемещения в конце. Обвив своими невероятно длинными руками Сережу сзади, тот что-то неясно шепчет ему на ухо и, напоследок оставив горячий поцелуй на чужой небритой щеке, отходит в сторону, позволяя Матвиенко наконец более ровно выдохнуть. Арсений прерывается всего на секунду для того, чтобы неясно хмыкнуть, глядя на этих двоих, а потом все равно отходит в сторону, ему еще нужно успеть переодеться, да убрать всю перепачканную посуду в раковину не помешает. - Очень вкусно, - фырчит парень, облизывая пару испачканных в варенье пальцев, - ловко это у вас получилось. - Спасибо.       Сережа, моментально изогнув одну темную, красиво очерченную бровь, с самым смешным выражением лица поворачивается к другу, историк только пожимает плечами и спешит вернуться к сбору дипломата, не дай боже ему позабыть какую-нибудь распечатку или записную книжку. - Ты его на "вы" зовешь? - несколько обиженно тянет Матвиенко, отставляя кружку с кофе обратно на стол. Юноша забавно сморщив нос, растягивает губы в белозубой улыбке, за которую, честно признаться, он, Арсений, готов был бы многое спустить.       Стащив еще один оладь со стола, парень, промычав что-то не совсем понятное, удаляется от стола, вероятнее всего, тоже направляясь в ванную. Как только за обаятельным, бесспорно притягательным юношей с характерным щелчком прикрывается дверь, Арсений, более не удерживая маску чрезвычайной степени серьезности на своем лице, на восемьдесят градусов поворачивается к другу, что стоит на другом конце комнаты с не менее обалдевшим лицом.       Честно признаться, он, Арсений, становится не частым свидетелем вот таких вот абсолютно точно тревожащих его психику сцен, по обыкновению, Сережа всегда успевал предупредить этого, что приведет кого-то на ночь до того, как они с этим кем-то в обнимку, попутно сбрасывая с друг друга одежду, ввалятся в квартиру, но в этот раз что-то пошло не так. По крайней мере Арсению хотелось думать именно так. - Как его хоть зовут? - придя в себя, наконец решился на вопрос преподаватель.       Сережа, (о боже) пожав плечами, быстро схватил со своей тарелки хорошо подрумянившийся оладь и, зажав его между зубами, помчался куда-то в коридор, Арсений аккомпанировал ему серией тихих стонов и часто повторяющихся "о нет". К сожалению, Матвиенко не изменял самому себе, и, как хотелось думать историку, тот не рванул в коридор оттого, что вспомнил, что вчера вечером забыл в куртке телефон или пачку мятых сигарет, нет, Сережа помчался в коридор только для того, чтобы легко выудить из кармана чужих потертых голубых джинс пропуск в какую-то, по видимому, библиотеку или типа того. - Судя по этой бумажке, - пробурчал Матвиенко, прищурившись (в темноте было сравнительно сложно прочесть хотя бы что-нибудь), - у нас тут Рома. Ну, значит, зови его Рома, - Арсений недовольно поджал губы.       Его друг никогда не изменится. Имя, фамилия, год рождения, даже цвет глаз и волос - все для него сливалось в неясный калейдоскоп лиц, абсолютно неважно, как давно вы контактировали с этим представителем мужской флоры, он все равно не вспомнит вас. Хотя, если вы приподнимете футболку или, скажем, приспустите пояс штанов, ваши шансы поднимутся на пару десятков. - Тебе ко скольки? - спросил его Сережа, который, всунув пропуск туда, откуда он его и взял, поплелся назад, видимо, намереваясь вернуться обратно к трапезе. - И не мечтай, - сказал Арсений, застегивая кожаный дипломат. - Я сегодня у себя. Мне нужно выспаться.       Ответом ему было недовольное ворчание где-то позади, историк же почти привычно проигнорировал чужое раздражение: с Сережей спорить - себе дороже, а у него, позвольте, на данный момент еще много невыполненных дел, и ссора с лучшим другом туда пока не входит. Подхватив с плечиков хорошо выглаженную, ароматно пахнущую рубашку, преподаватель, не долго думая, максимально аккуратно уложил ее на спинку дивана, чтобы тут же схватиться за ровный край так горячо нелюбимой футболки.       Наверное, это одна из семи тайн света, почему Арсений Сергеевич терпеть не может разного вида кофты, футболки и, если и позволяет себе надеть что-то, кроме отлично выглаженных свежих рубашек, так только водолазку с высоким воротом. Возможно, некоторым рубашки кажутся слишком строгой и официальной одеждой, где-то неудобной или слишком маркой, Арсений же предпочтет любой, даже самой комфортной футболке строгого покроя рубашку, этого у него не отнять.       Пока историк расправлялся с ровным рядом маленьких скользких пуговиц, дубовая дверь на противоположной стене тихонько отворилась, и вместе с облаком пара, от которого бы точно запотело любое окно, в комнату выплыл его, Сережи, ночной гость. Мельком глянув на довольно щурящегося парня, преподаватель чуть было не пропустил самую изворотливую пуговицу под горлом, наверное, это было бы очень неловко, допусти он такую оплошность; прокашлявшись, Арсений попытался вернуть на секунду утраченное самообладание. Определенно этот юноша был чем-то красив, бессовестно обаятелен и хорошо сложен, на него хотелось смотреть, им хотелось любоваться.       Утерев лицо мягким пушистым полотенцем, Рома отбросил его в сторону и, повернувшись к собравшимся спиной, нагнулся над креслом, куда Арсений еще утром, поддавшись собственной педантичности, убрал его вещи, которые ранее, позвольте заметить, в ужасном беспорядке украшали пол в коридоре. - А спина у него что надо, - перекидывая галстук через шею, вполголоса произнес историк.       Сережа, что в этот момент, не на секунду не расставаясь с любимой кружкой кофе, облокотившись о спинку дивана подле друга, кривовато усмехнулся: - Да и не только спина.       Невозможно было в это не поверить. Арсений, прокашлявшись, опустил острый подбородок на грудь и вновь попытался сконцентрировать свое внимание на болтающемся на шее галстуке, а не на симпатичном объекте, что за то время, пока они с Сережей обменивались многозначительными взглядами, успел распрощаться с полотенцем, еле висевшем на бедрах. Без паники, Арс.       Любая дыхательная гимнастика, известная историку (уж поверьте, опыта и знаний в этой сфере у мужчины было предостаточно, как-никак, он учителем работает), не помогала хоть сколько-то-нибудь прийти в себя, именно поэтому мужчина поспешил заняться хронологической таблицей правящих на Руси князей, пока удавалось вполне неплохо, по крайней мере все свое внимание Арсений направил в сторону дат и событий, установления личности и даже воссоздание портретов.       Кто был раньше: Святослав или Ярополк? Давай, Арс, это же так просто. В руки вновь угодила расческа, так что Арсений, задумчиво покусывая внутреннюю сторону щек, направился прямиком к зеркалу, что украшало почти всю стену коридора - что сказать, его друг любил жить с размахом в самом пошлом смысле этого слова. Дунай, Византия, Святослав. Точно. Расческа, что историк крутил в руках, периодически касаясь заостренных к концу зубчиков, с характерным звуком шлепнулась на пол, так что Арс, ругая сам себя, был вынужден остановиться на полпути и нагнуться, чтобы вернуть беглянку обратно. - Отличная задница, Арсений Сергеевич, - тут же послышалось позади.       Еле удержавшись от жуткого желания закатить глаза, мужчина намеренно медленно распрямился и, напоследок одарив парня, что внаглую отсалютовал ему кружкой с кофе, внимательным взглядом, занялся расческой. - Спасибо, - сказал он, даже не повернувшись, на что тотчас раздался одобрительный смешок.       Волосы оказываются аккуратно уложенными в привычную прическу, так что преподаватель спешит заняться обувью, спиной облокотившись о стену, тот, согнув ногу в колене, приподнимает ее вверх. Ему всегда нравились эти ботинки: кожаные, с надежной шнуровкой по всей ноге, с круглым носком и строчкой по бокам, классическая, удобная обувь и, что не удивительно, безупречно подходит к деловой одежде, которая, к сожалению Сережи, преобладает в гардеробе преподавателя.       В коридоре слышатся голоса, а потом, всего мгновение спустя, в проходе появляется Сережа, протянув другу его позабытый дипломат, тот отчего-то замирает рядом, неловко облокотившись о стену бедром. Мальчишка тут же материализуется рядом, а точнее, останавливается позади его лучшего друга и, словно пес, укладывает свой широкий подбородок тому на плечо. - Как жаль, что эти красивые мальчики совершенно не умеют следить за своим языком, - вдруг говорит Матвиенко, касаясь пальцами чужой щеки. Парень неясно хмыкает, - именно поэтому вам больше идет с занятым ртом, - словно в пустоту произносит тот, прежде чем щелкнуть парня по крутому носу, - открытый сразу выдает то, насколько вы глупы на самом деле.       Арсений, что распахнув дипломат, был занят тем, что проверял наличие важных распечаток, невольно поморщился, ему определенно точно не понравилось то, с каким тоном, да и каким образом друг обращался к парню. - Будь милым, - велит ему историк, прежде чем опустить сумку на пол. - Он спросонья всегда такой, - поясняет для Ромы мужчина, а тот снова расплывается в улыбке.       Преподаватель, которому всего секунду спустя неясно зачем подмигнуло это чудо, чуть было не спотыкается о собственные ноги. Тихо вздохнув, он тянется к вешалке, на металлических плечиках которой по обыкновению висит его пальто. - Что насчет прощального траха? - слышит он за своей спиной.       Арс, еле подавив непрошеную улыбку, запахивает на груди темное пальто и вновь берется за крепкую ручку дипломата. Ему и вправду пора. - Неа, мгм, не дождешься, в руки кофе и ногами вперед, - в голосе Сережи нет привычной твердости и, скорее всего, это далеко не окончательный ответ, - Арс, пока. - До свидания, Арсений Сергеевич, надеюсь, если увидимся в следующий раз, то я смогу уговорить вас на дружеский секс.       Мужчина неожиданно оборачивается в дверях и, коротко глянув на часы, что обычно украшают его запястье, без всякого намека на эмоции уточняет, вводя тем самым Сережу в полный ступор: - Ты хотел сказать, развести? - Боги, хватит с ним флиртовать, иди уже, - друг почти выпихивает его за порог квартиры.       В школе как обычно царит суета, Арсений, еще даже не переступив порога, понял это. Коротко поприветствовав школьного охранника, занимавшего вахту, преподаватель, на ходу снимая с длинной шеи полосатый тонкий шарф, не спеша направился в сторону собственного кабинета, сегодня ему не нужно было заботиться о поиске ключа от аудитории, по идее, в ней уже проходили пары, значит, кто-то открывал класс ключом; почему же ребристый вытертый ключ не может быть возвращен на вахту после проведенной пары? Потому что в его, Арсения, кабинете, его наверняка уже ждут, нет, не ученики - преподаватель, правда делится он с желающими вовсе не знаниями в области точных наук или лингвистики, нет, это особой специалист.       Он идет по узкому коридору, нарочито неспешно, попутно вылавливая из толпы подростков знакомые лица, в руке его крепко зажата кожаная твердая ручка от дипломата, на сгибе локтя изящно перекинуто длинное однобортное пальто, а сверху, чуть разбавляя строгий образ, покоится веселый, связанный ему в подарок, шарф - наверное, единственное, что Арсений решился забрать с собой из старой жизни. - Опаздываете, Арсений Сергеевич? - со смешком уточняет у него Стас Шеминов, что, замерев перед входом в раздевалку, перекинул через плечо свою кожаную куртку.       Одарив ученика мимолетным взглядом, тот, даже и не думая остановиться для того, чтобы парнишка точно расслышал его фразу, на лету произносит, специально растягивая гласные: - Учитель не опаздывает, Шеминов, учитель задерживается.       Подросток тотчас фыркает у него за спиной, Арсений же, тщательным образом стараясь подавить улыбку, опускает волевой подбородок чуть вниз, и только уголки его тонких губ чуть подрагивают, выдавая преподавателя с головой.       Он весьма скоро преодолевает то немалое расстояние от коридора до собственного кабинета, но отчего-то не решается зайти, замерев перед массивной дубовой дверью, историк на секунду задерживает дыхание, он весь обращается в слух, но, как ни странно, за стенкой не слышится ни единого звука, аудитория, кажется, спит, погруженная в усыпляющую тишину. Быстро взяв твердую ручку дипломата в другую руку, тот плечом легко толкает тяжелую дверь и тут же жмурится от слепящих солнечных лучей, что мгновение спустя заскользили по его бледному заостренному лицу.       Что-то изменилось, еле уловимое, почти незаметное, но что-то не так: то ли в воздухе витает какой-то сладковатый, неприятный для чуткого носа преподавателя аромат, который случайным образом проник в помещение со свежим потоком воздуха, то или этот пресноватый аромат еще не выветрился после предыдущих пар. Книги на его столе самым бесцеремонным образом сдвинуты на самый край, а крутящийся глубокий стул отодвинут подальше, вместо него стоит обыкновенный, с твердым сидением и спинкой. Везде чувствуется чужая рука, это не может не раздражать.       Арсений неспешно направляется в сторону лаборантской, где по обыкновению хранит верхнюю одежду и первую обувь, иногда туда же отправляются уже ненужные карты, свернутые в трубку или книги с пособиями, которыми ученики пользуются не столь часто. По дороге мужчина оставляет свой дипломат на близ стоящем стуле с металлическим каркасом и, легко откинув со лба темные пряди, идет дальше. - Здравствуйте, - слышится позади. Арсений неспешно оборачивается на этот тонкий, кажется, дрожащий голос.       Он не спешит разглядывать девушку, боясь попросту смутить ее, единственное, что удается отметить преподавателю, - это неплохие брюки прямого кроя, отлично подчеркивающие линию бедер, и полупрозрачную блузку. Дама глядит на него несколько испуганно, словно она не ожидала увидеть кого-то в кабинете именно сейчас, то и дело милая девушка прижимает к выдающейся груди стопку распечаток. Один взгляд в сторону отключенного из сети принтера дает понять Арсению, что эти самые листы отпечатывали не здесь, скорее всего, девушка бегала в бухгалтерию, может, в соседний кабинет или вовсе принесла распечатки из дома. - Доброе утро, - говорит он, поудобнее перехватывая становящееся с каждой секундой более тяжелым пальто, - Арсений Сергеевич. - Наталья Викторовна, очень приятно познакомиться. - Я покину вас на пару минут, - кивая на вещи в своих руках, тянет историк, девушка, немного покраснев, еле заметно трясет головой. И это все, что нам смогли предоставить? Затюканную девчонку, что явно не проработала и пару лет в своей узкой сфере? Разве на это я подписывался?       Рука уже чисто автоматически нашаривает на ближайшей стене выключатель, но историк не спешит жать на выпуклую кнопку: в помещении и так достаточно светло, так что лампы можно не зажигать. Пальто привычно ложится на металлические плечики вешалки, а потом возвращается в шкаф, туда, где нет противного солнечного света, на котором выгорают темные вещи, и пыли; хорошие кожаные ботинки Арсений решает не переодевать: сегодня на улице удивительно сухо, так что на подошву не успела налипнуть грязь. Так или иначе, темных грязных разводов на линолеуме он не оставит.       Сегодня все удивительно хорошо, будто бы вселенная, сговорившись с удачей, решили повернуться к нему лицом, будто бы кто-то сверху решил, что сегодня у Арсения просто обязан быть хороший день. Сгоревшие тосты или плохо сваренный кофе? Не сегодня. Машина, окатившая его из откуда ни возьмись лужи? С этим надо повременить. Злое начальство? Обойдетесь. Апокалипсис? Придется отложить. Даже это девица произвела на него первое весьма хорошее впечатление, пусть Арсений ставил под сомнение ее профессионализм ввиду отсутствия опыта, и все же где-то в душе надеялся, что грубо ошибается.       Стоит поторопиться, если он хочет обменяться с Наташей парой слов, ведь скоро в дверь постучатся только подошедшие ученики, и тогда разговор либо придется отложить, либо придется вести себя до ужасного фамильярно. - Кто-то искал меня, пока я отсутствовал? - уточняет он, с легким хлопком прикрывая за собой дверь.       Девушка, что разложила на первой парте свои распечатки, чуть вздрогнув от резкого звука, незамедлительно приподнимает голову вверх, непонимающе глянув на подошедшего мужчину, она медленно кивает. Ей хоть восемнадцать-то есть? - Ваши ученики приходили и интересовались, где пропадает самый лучший в мире учитель.       Арсений, все же не сдержавшись, фыркает: ладно, шпилька принята. - Тогда это были не мои дети, - говорит он, легко беря в руки свой дипломат, - либо искали не меня, - чтобы со стуком опустить его на стол, - вы и есть обещанный психолог? - интересуется он почти безразлично.       Эту воистину гениальную идею предложил их директор с легкой подачи зама по воспитательной работе, уж слишком инициативной женщины, по мнению Арсения; эту радостную новость вынесли на общее обсуждение на недавнем собрании, во время которого каждый постарался высказаться на этот счет, каждый, кроме самого Арсения. Он предпочел провести все полчаса, почти неподвижно сидя в кресле, в самом углу, пусть эта идея и не пришлась ему по нраву, так или иначе ситуация, сложившаяся на тот момент, вполне его устраивала. Главное, что директор не попросил (читайте как заставил) его, Арсения, проводить беседу с бестолковыми детьми, пытаясь оказать им ненужную помощь, ведь только их директор знал о прошлом историка, о его весьма хорошей карьере, о деканстве на кафедре психологии в столичном университете. Главное, что не он, главное, что его не заставили вновь окунуться в злободневное прошлое.       Что касательно самой инициативы, их зам вдруг приметил, что выпускные классы, на носу которых были самые важные в их жизни экзамены, резко стали какими-то погрустневшими, даже усталыми, не было больше тех радостных подростков, причиняющих беспокойства всей школе, лишь тихие тени их прежних. Именно за этим они позвали психолога к себе, чтобы кто-то мог им растормошить детей, чьи головы на данный момент заняты тоннами информации, которую они нещадно впихивают в свои измученные умы, разумеется, это будет как нельзя кстати. Глупость, ужасающая воображение глупость. - Да, полагаю. Не переживайте, я подготовилась к вашей паре, так что вы даже сможете выйти и отдохнуть все это время.       Арсений чисто инстинктивно напрягся, опустив подбородок вниз, он бездумно принимается терзать тонкими пальцами металлическую, холодящую кожу застежку на дипломате, зубы сами собой вцепляются в нижнюю губу. Почему это так действует на него? Почему это сердце бьется так глухо? - Что же вы приготовили? - говорит он как можно нейтральнее, тщательнейшим образом следя, чтобы голос не дрожал от напряжения. Дипломат опускается под стол, а Арсений, в свою очередь, усаживается на стул: говорить сидя ему нравится больше. - Пару тестов на профессиональную ориентацию, как всегда, тест на темперамент личности, еще тест на соционику, ничего такого, что могло бы вас удивить, - чистейшая правда. - Кстати говоря, раз речь зашла о работе, - звучит совсем не "кстати", - я читала вашу статью, это было...       Мужчина оказывается на ногах быстрее, чем успевает об этом подумать, тонкая венка на его бледной шее принимается лихорадочно биться, а на висках выступает пот, он одним резким движением руки просит девушку остановиться, прежде чем судорожно вздохнув ответить: - Это все в прошлом… сейчас я всего лишь преподаватель, им и хочу остаться. Давайте без этого.       Преподаватель также резко опускается обратно на нагретое место, он еле успевает коснуться мирно разложенных на столе бумаг, как вдруг, предварительно постучав в дверь, отпирает Оксана Фролова; удостоив девушку взглядом, мужчина кивает ей, а та в свою очередь, настежь распахнув дверь, спешно проходит в тщательно проветренный кабинет. Разумеется, по дороге Оксана кидает самый что ни на есть подозрительный взгляд в сторону стоящей посередине класса девушки, а потом отчего-то на Арсения, пока же до историка доходит причина сего странного поведения, Наталья успевает представиться. - Я психолог, - произносит она еле слышно, Оксана, сардонически хмыкнув, пожимает плечами, мол, все равно, хоть веником назовитесь, правда все же как-то недоверчиво глядит в сторону Арсения. Она же не… Скулы покрываются красным без видимой, кажется, на то причины, историк, хмыкнув, опускает подбородок вниз. Она же не подумала, что я кого-то сюда привел? Мимолетный взгляд в сторону ученицы подтверждает его опасения. Боги, что на уме у этих подростков.       Пока кабинет медленно, но верно заполняют только подошедшие, вечно переговаривающиеся о чем-то важном подростки, на лицах которых все еще играет по-детски милый румянец, Арсений, достаточно споро собрав необходимые для проверки накопленных со временем работы, неспешно отправился прямиком на последнюю незанятую парту. С тихим кряхтением он опустился на стул, но не стал тотчас заниматься проверкой чужих работ, наоборот, мужчине хотелось посмотреть, как его временный заместитель справится со своей работой, как успокоит класс, представится, хватит ли ей терпения ответить на все нескончаемые "почему", и как долго он сам сможет оставаться не при делах.       Легко облокотившись щекой о собственную раскрытую ладонь, Арсений устремил свой невнимательный взор на дверь, а потом снова на класс, про себя он отметил отсутствующих, хотя, если честно, надеялся, что никто не заболел, что его ученики просто припозднились, благо, в их числе не было того самого дуэта, который с начала года буквально насиловал его нервную систему. Дима с Антоном сидели за своей партой. Как и Шеминов, тот, видимо, не решился прогулять, хотя Арсений был уверен, что тот уже решил, что не придет на первую пару.       Со звонком пустующих мест стало меньше, но все еще оставались пустые сидения, и тем не менее историк не спешил тянуться к своему механическому карандашу и записной книжке, он был готов отдать половину своей зарплаты за то, что оставшаяся часть явится спустя пару минут от начала урока. - Здравствуйте, - говорит Наташа очень уверенно, в первую секунду Арсений даже не понимает, куда делаясь вся ее нерешительность и нервозность, - меня зовут Наталья Викторовна, я практикующий психолог, и сегодня вы мои посетители, - Шеминов, которому хватило наглости усесться перед самым носом Арсения Сергеевича, с нечитаемым выражением лица обернулся на него, казалось, подросток несколько взволнован. Арсений кивнул ему, и тот поспешно отвернулся. - Я здесь, чтобы помочь вам справиться со стрессом, лишней напряженностью и шалящими нервами, а также я попробую помочь вам определиться с вашей будущей профессией, если у кого еще остались сомнения на этот счет.       А дальше Арсений не слушал, он попросту не видел толку в том, чтобы вникать в ненужные сухие слова, наверняка заученные перед зеркалом, вновь оглядев чужие затылки, он с неким удивлением заметил, что ребят, которые вдруг решили обернуться на него, стало в разы больше, прогрессия увеличивалась с тем, как открывался рот небезызвестного психолога, а под конец "воодушевляющей" речи на него откровенно пялился уже весь класс. Наташа была бледной и, кажется, злой. - Обратите свои умные лица в противоположную сторону, человек стоит и рассказывает что-то для вас, - достаточно раздраженно выдает Арсений, даже и не думая приподниматься, - проявите хотя бы каплю уважения, - это действует на подростков удивительным образом: те в смятении разворачиваются обратно, а историк искренне надеется, что более ему не придется вмешиваться. Он еле заметно кивает Наташе, и та вновь продолжает говорить.       Это неудивительно и все же весьма неприятно, у Арсения Сергеевича, как бы он ни старался, как бы ни хмурил крутой лоб, так и не вышло полностью погрузиться в работу, он, то и дело забывшись, начинал прислушиваться, анализировать и даже опускался до тихих комментариев, которые, как оказалось, веселили последние парты; текст плыл у него перед глазами, и это отнюдь не из-за плохого почерка детей, хотя и это внесло свою лепту, металлическая ручка тряслась в руках, в голове было непривычно пусто.       С тихим вздохом он откладывает на край стола так и не пригодившуюся ручку и вновь облокачивается о собственную, непривычно холодную руку, абсолютно незаинтересованным, чуть поверхностным взглядом он одаривает чужие взъерошенные макушки, попутно натолкнувшись на парочку учеников, что самым вопиющим образом отлынивают от работы (под работой подразумевается участие в общем обсуждении и прохождение тестов).       На секунду он ловит на себе виноватый взгляд Фроловой, которая, вероятнее всего, тоже почувствовала на себе крайне раздраженный взгляд классного, Арсений еле заметно покачал головой, без слов пытаясь дать понять, как он недоволен. Ничего, уделю пару минут на разбор полетов днем, пусть займет часть урока, все равно. Еще один быстрый косой взгляд в сторону небезызвестной парочки заставляет скулы Арсения покрыться краской. Что это такое? В то же мгновение историк, чуть приоткрыв рот, медленно касается покрасневших щек самыми кончиками пальцев, чтобы тут же отдернуть руку вниз. Какого черта? Арс, соберись, ты не можешь позволить себе отвлекаться, тем более сейчас. Антон. Арсений с тихим характерным стуком наваливается на спинку стула, рука пятерней сама собой, кажется, взлетает к волнистым шелковистым прядям, ерошит их, наводя на голове ужасающий беспорядок, хотя это и помогает привести мысли в порядок, что странно. Все, что связанно с этим мальчишкой, вводит Арсения в глубокое замешательство, все, начиная от его имени, друзей, слов, полуулыбок и смеющихся светлых глаз. Почему это сердце бьется так предательски быстро, стоит ему вспомнить, как медленно, шаг за шагом, они вдвоем поднимались по крутой лестнице вверх, как Антон, облокотившись о него, тяжело сипло дышал, периодически утыкаясь своей светлой макушкой в его, Арсения, грудь, отчего потеют ладошки, стоит подумать, как эти самые руки касались чужих острых боков… Отчего так сильно бьется сердце?       Без глупостей, велел он самому себе в начале года, а теперь… Считается ли глупостью проспать из-за собственного ученика, считается ли глупостью влюбиться в его странное чудное создание, что делает его жизнь… невыносимой? Нет. Не так. Наверное, Антон привносит в его жизнь искру, делает ее насыщенной, словно все это время он, Арсений, жил в черно-белом мире, скучном, унылом, а Антон - забавный мальчишка с огромными глазами, он привнес в его жизнь краски, море красок, океан оттенков. Антон сделал его счастливым?       Почему, если дело касается этого парня, в голове лишь одни вопросительные знаки; почему он, любитель определенности, человек, который всегда и везде предпочитал вносить ясность, не готов поставить вместо кривоватого знака твердую запятую? Почему около фамилии Шастун должен стоять этот издевающийся вопросительный знак? - А теперь не могли бы молодые люди помочь мне и сдвинуть парты по обе стены? Дамы, стулья можно убрать к шкафу, я думаю, там они не будут мешать, - именно на этой фразе Арсений резко пришел в себя.       Приподнявшись на месте, он достаточно быстро, если учитывать то, что посредине дороги ему то и дело мешали подростки, добрался до собственного стола, на котором Наталья уже навела, так сказать, свой порядок. Невольно поморщившись, историк все же решил, что не скажет ни слова касательно этой темы, сейчас более важно было разобраться с совершенно ненужной инициативой, о которой он, бог ему свидетель, не знал ровным счетом ничего. - И что вы задумали? - поинтересовался он, неотрывно глядя на небольшой пакет с цветными вощенными шнурами, при детальном рассмотрении на которых Арсений заметил небольшие бусины в цвет к самой нити. - Не помню, чтобы вы сообщали мне о чем-то таком. - Помните небольшой пункт про то, что вся остальная программа на усмотрение психолога? Так вот, там стояла ваша подпись. Это "мое усмотрение", а теперь попрошу вас не мешать.       О да, кому как не Арсению помнить про то, что его буквально силком заставили подписать чертову бумагу, которую так и хотелось, смяв, запустить в ближайшее открытое окно. Так он и знал, что произойдет что-то эдакое, это как устанавливать на свое личное устройство одну программу и, не прочитав условия, получить в придачу еще одну тысячу ненужных подприложений - сущий кошмар.       Злясь на себя, историк медленно отходит к стене, его попросили не вмешиваться, но ведь это не значит, что ему нельзя просто стоять и смотреть, на крайний случай он все же сможет свернуть этот балаган, правда потом придется получить нехилый такой нагоняй от директора, да и зам его не очень-то жалует. - Сегодня мы с вами попробуем наладить контакт друг с другом. Ваша задача: по очереди взять из пакета, который лежит на моем столе, один браслет, надеть его на свою руку, а потом найти одноклассника, на запястье которого должен быть точно такой же браслет, как и у вас, - несусветный бред, - скажу сразу, все браслеты различаются только по цвету, - и как я это допустил. - Дальше вам нужно будет сказать вашему партнеру, за что вы его любите, - подростки тотчас зашумели, а Арсений Сергеевич, словно тень, затаившийся в углу, недобро усмехнулся, неужто она ожидала от детей другой реакции? - "Я люблю тебя за" и дальше продолжите фразу по своему усмотрению. Ну что? Давайте смелее.       А смелых все не находилось: дети, как один, насупившись, казалось, сбились в одну толпу, зато желание их психолога сбылось: подростки действительно сплотились, правда, немного иначе, чем хотелось бы руководителю; что до Арсения, он абсолютно не собирался вмешиваться, он был против чертового психолога, против любых глупых тестов, которые при большом желании мог бы и сам провести, против этой гребанной инициативы и вообще любого вмешательства в жизнь его класса или деятельности - он и пальцем не сдвинет. И не надо. По толпе учеников прошелся разочарованный вздох, кто-то вышел, так скажем, из "оцепления" и после двух слишком широких шагов под одобрительным взглядом Натальи Викторовны потянулся за браслетом, предварительно закрыв глаза. Проиграли. Наверное, сама Наташа бы сдалась после пары минут такого активного протеста, но если кто-то все же сменил свое мнение, если кто-то все же решился подчиниться, за ним пойдут остальные - такова она, людская суть.       Каким бы разочарованным Арсений не был в этот момент, он не имел права как-то выказать собственное недовольство, хотя бы оттого, что потом его и вовсе могут обвинить в саботаже, мол, специально сорвал урок, не дал психологу работать; ну уж нет, лучше он постоит около стенки, подпирая ее спиной. Струсил? Еще чего. Жутко зол, подойдет куда лучше.       Один за другим нехотя, но подростки все же вытаскивали из дурацкого полупрозрачного пакета не менее идиотские браслеты, правда завязать их самостоятельно пока у них не выходило, приходилось прибегать к помощи ближнему (уже неплохое начало для тесного взаимодействия, но вряд ли на это шел расчет). Все шло слишком гладко, так что еще поначалу историк ждал что-то, это что-то должно было произойти просто непременно, и вправду, к концу на дне пакета остался браслет. Боги, в итоге кто-то должен остаться без пары.       Вы когда-нибудь оставались последним? Человеком, который вынужден отсиживаться на скамейке, пока другие развлекаются, потому что на площадке должно быть равное количество игроков, а вы родились под нечетным числом, потому что в партии всегда четное количество игрушек, а ты обойдешься какой-нибудь выбивающейся из толпы ерундой, потому что тебе не хватило пары, потому что мячей всегда шесть, а не семь. Арсений был именно таким ребенком, и он прекрасно знает, каково это - быть обладателем нечетного числа на спине. Эта инициатива дурацкая, самая идиотская идея из всех возможных идиотских идей, теперь из-за этого кто-то, не важно кто, должен почувствовать себя белой вороной, ненужным. - А где же последний? - побелевшими от напряжения губами спрашивает Наталья. - Прямо перед вами, - еле сдерживая рвущееся наружу раздражение, чеканит Арсений Сергеевич, протягивая руку вперед. Идиот. Какой же ты идиот. Сливовая, почти черная нить с парой бусин в виде двух кубов свисает с его руки, он с секунду смотрит на свой браслет, прежде чем нырнуть в толпу переговаривающегося народа, чтобы наконец найти своего… свою половинку. Он не глядит на лица, больше всего его интересуют чужие руки, тонкие запястья, украшенные еле различающимися издалека цветными нитками, проходит минута-две-три, а нужная половина все никак не находится, с каждой секундой Арсений все больше ощущает себя невероятно глупо. На него уже откровенно пялятся, так что в какой-то момент он, замерев посередине кабинета, своим обычным преподавательским тоном сухо уточняет: - Черная нить у кого-нибудь есть?       Полный класс, народу ровно двадцать пять человек, которые абсолютно случайным образом, плотно закрыв глаза, один за другим вытягивали из пакета браслеты - ему мог попасться кто угодно, начиная Шеминовым и заканчивая Ирой, но судьба решила, что сегодня этим кем-то станет именно Антон. Парнишка, немного замявшись и, кажется, чуть покраснев, нерешительно вышел вперед, Арсений же в ту же секунду бросил все силы на то, чтобы зло не выругаться, почему это всегда должен быть Антон? Почему злодейка-судьба все время так страстно желает, чтобы этот невыносимый парнишка крутился возле него, почему именно так?       Он кивает ученику, мол, давай-ка отойдем подальше, и подросток послушно плетется за ним, взаправду, вокруг них стало нестерпимо много народу, говорить в таком положении было бы не слишком комфортно. Они отходят к окну, туда, где побольше света, где ласковые лучики солнца то и дело забираются в чужие прядки, принимаясь играть с копной волос; туда, где на подоконнике стоят горячо любимые Арсением кактусы, подаренные ему в виде занятного набора от лучшего друга; туда, где кожу приятно щекочет легкий ветерок и почти что нет людей. - Так забавно вышло, правда? - произносит парнишка, еще сильнее лохматя собственные светлые пряди и улыбается, искренне и светло, кажется, ему тоже немного неудобно. Дурень. Ты совсем не подумал о том, что будет испытывать любой ребенок, которому придется работать с тобой в паре. Какой же я болван. Благо, с Антоном их слишком много раз сталкивали нос к носу, да так, что бывало в кровь расшибало лбы и подбородки, Арсений вполне комфортно чувствовал себя в обществе этого чудного пацаненка, да и Антон, казалось, был более расслаблен, чем обычно, правда их обоих немного, но заметно заставляло нервничать то, зачем, в общем-то, они и должны были вставать в пары. - Случайность, - правда случайностей не бывает, - ничего, что это буду именно я? Ты будешь чувствовать себя достаточно комфортно, иначе мы может придумать что-то другое, - историк чувствует себя обязанным уточнить это, прежде чем начнется то, чего он опасался так долго. - Все нормально, - уверяет его парень, - даже отлично. Вы ни за что не станете смеяться. А вам можно верить, Арсений Сергеевич. Я бы тоже хотел верить в себя. Он не знает, не знает, как выдавит из себя чертово "я люблю тебя", наверняка эти слова застрянут у него поперек горла, в итоге он, попытаясь прокашляться, поперхнется воздухом или слюной. Камень, лежащий на сердце неподъемным грузом, стал в разы тяжелее, а желудок скрутило с новой силой, он попросту не сможет, не сумеет заставить себя сказать что-то вроде, глядя в эти прекрасные доверчивые огромные глаза.       Почему это должно произойти именно сейчас, почему именно так? Почему три слова, которые должны вызывать в коленях приятную дрожь и слабость во всем теле, сейчас ранят, словно тысяча мелких осколков, кажется, на эти осколки рассыпется его сердце. Все должно быть не так, он бы не хотел, чтобы его первое "я люблю тебя" было именно таким - лживым, ненастоящим, вымученным. Это сделает его невероятно слабым, открытым и уязвимым, он откроет для кого-то свое сердце, прекрасно понимая, что его слова будут истолкованы невероятно, потому что это "я люблю тебя" не обещает скомканный нежный поцелуй, это "я люблю тебя" ненастоящее. - Давайте попробуем, - просит его Антон, нервно оглядываясь по сторонам.       Некоторые пары уже начали взаимодействовать, да, черт побери, кажется, все уже что-то невнятно лопочут себе под нос, и только они стоят молча: один, понурив голову, а другой с опустошенным, отсутствующим выражением на лице. Именно поэтому к ним спешит слишком активная Наталья Викторовна, она, уперев руки в крутые боки, недовольно оглядывает пару, вздернув и без того курносый нос вверх, та велит им сделать пару шагов по направлению к друг другу. - Не говорите сразу, что вы любите Антона, Арсений, - во рту становится непривычно горько, и дело тут не в слюне. Кажется Арсений прокусил внутреннюю сторону щеки, теперь на языке солоно, - попробуйте. Для начала, просто скажите, что вы его любите. У вас обязательно получится, - и вправду, у него-то точно получится.       Тянуть больше просто не имеет смысла. Мир вокруг всего на какое-то несчастное мгновение замирает, трепеща перед той сценой, что вот-вот разыграется между этими двумя: Антон, что, затаив дыхание, стоит буквально в одном шаге от еле дышащего от напряжения и страха Арсения Сергеевича, тяжело сглатывает, отчего массивный кадык, украшающий его тонкую шею, еле заметно дергается вверх. Это было неизбежно с самого начала, и как бы не старался историк, как бы не юлил, изворачиваясь немыслимыми углами, он мог только отсрочить то, что должно было произойти, то, что задумывалось вселенной с самого начала их встречи. - Я люблю тебя, Антон, - нетвердым голосом произносит мужчина, почти что силком заставляя себя не отводить взгляд. Антон дергается, как от звонкой пощечины, и, неверяще приподняв голову вверх, смотрит и смотрит, будто бы неуверенный в том, что ему не послышалось.       На душе не становится легче, отчего-то камень, лежащий на чужом горячем огромном сердце, тяжелеет, до ужаса сильно хочется потереть грудную клетку, чтобы хоть на секунду унять ослепительно-яркое жжение пониже грудины. А слова не вернуть, не стереть из тетради замызганным старым ластиком, не замазать странно пахнущим корректором, этого не вычеркнуть.       Парнишка, что стоит напротив него, кажется, дрожит, словно на улице дикий мороз, а из окна на него дует ледяной ветер, опустив голову на узкую грудь, тот, кажется, не дышит, его светлые длинные ресницы еле заметно подрагивают, словно вот-вот готовые сорваться листья на почти голом дереве, нужно что-то сделать, что-то сказать, но язык будто прилип к небу, кажется, попытайся он выдать простое "извини", а собеседник напротив услышит лишь невнятное бурчание. Чего это он так? Арсений Сергеевич прежде никогда не видел, чтобы люди, абсолютно безразлично относящиеся к чему-то, реагировали подобным образом, чтобы кто-то, кто не любит сыр, переживал из-за того, что того больше нет в нижнем ящике холодильника. А так ли безразличен он Антону, как хотел думать?       Наташа уходит, мысленно наверняка довольно потирая руки, теперь психолог на двести процентов уверена: эти двое уж точно заговорят; не оборачиваясь, она направляется к другой паре, чтобы помочь сказать им первую, но самую важную фразу. Я люблю тебя? Безумно люблю. - Я люблю тебя, - в этот раз дается гораздо проще, хотя Арсению еще кажется, что осколки, брызгами орошившие его огромное сердце, все еще сидят где-то внутри, - за твою искренность, - которой ему самому так не достает, - за твою безмерную доброту и честность во всем, - честность, на которую он не способен ни с кем-то, ни с самим собой.       Антон кивает ему, наконец приподняв острый подбородок вверх, его умные необыкновенные глаза смотрят прямо, решительно; кажется, теперь его, Арсения, очередь выслушать чужое вынужденное откровение. Но парнишка не произносит ни звука, только приоткрывает рот, будто рыба, выброшенная на берег, так происходит раз или два, прежде чем историк, наконец решившись, аккуратно касается чужого плеча самыми кончиками пальцев. Теперь Антон снова смотрит на него, хорошо это или плохо, решать, как всегда, только вам. - Я люблю вас, - он пропал, пропал, когда тонкого чуткого уха коснулись эти искренние тихие слова, словно бальзам, действующие на его израненную душу, душу, которую когда-то он сам лично исполосовал острым ножом, - за то, что вы внимательный, за то, что вы заботитесь обо мне, - он резко замолкает. Снова это, парнишка просто ловит ртом воздух, словно не решаясь сказать что-то, а в конце и вовсе, мотнув головой, отступает чуть назад.       Забота. Преподаватель невесело усмехается. Он не сделал ровным счетом ничего такого, за что мог бы заслужить эти теплые искренние слова, настолько сильно трогающие его, просто выполнял свою работу, старался помочь новичку, каким почти всю жизнь был сам, пытался стать лучше для себя и для своего окружения. Неужто кто-то смог бы пройти мимо, когда твой ученик лежит без сознания, а вокруг него лишь куча малолетних, паникующих бестолочей, неужели кто-то смог бы закрыть глаза на это? Может быть тогда, на выставке, он уделил слишком много внимания этому несносному мальчишке, осознавал ли он это тогда - абсолютно, но тогда отчего не попытался приструнить сам себя? У Арсения нет точного ответа. Или пару недель назад, когда они пекли чертовы кексы, и это ходячее несчастье растянуло себе ногу, может, не стоило хвататься за него, будто тот умирает? Может. Отчаянно хочется взъерошить собственные темные пряди, все к черту. Он запутался, запутал сам себя.       Мужчина, быстро овладев собой, медленно кивает подростку, стараясь подбодрить того; если ему - взрослому, состоявшемуся мужчине - непросто говорить такое в слух, каково сейчас может быть глупому, запутавшемуся подростку? - Я люблю тебя за твою улыбку, - которую однажды надеюсь поцеловать. - А я… люблю ваши теплые руки и умные глаза.       Он красивый, какой же он красивый сейчас. Ветер, что просачивается в чуть приоткрытое окно, легко треплет чужие, наверняка невероятно мягкие наощупь волосы, играет со светлыми прядками, то и дело подбрасывая их вверх или бросая прямо на лицо; Антон красивый, его глаза, губы, правильный нос, острый подбородок, то, как он говорит, то, как он смотрит, - все в нем сводит Арсения с ума. Он спешно мотает головой из стороны в сторону. Далеко он позволил собственным мыслям зайти, слишком далеко, вся эта ситуация, чертов Шастун, чертов психолог, чертовы "я люблю тебя".       Арсений, что все это время без малого около сорока минут провел бездумно валясь на собственном, весьма удобном диване, что с каждой секундой, казалось, проваливался под ним еще больше, видимо, таким изощренным способом пытаясь удержать задумавшегося преподавателя на одном месте как можно дольше. Быстрый взгляд в сторону наручных часов заставляет мужчину подавиться недовольным вздохом, он действительно тратит слишком много времени на пережевывания ранее полученной информации, самокопание, уничижение, боже, да лучше бы он сегодня снова завалился к Сереже, тот пусть и ведет себя как самый настоящий ребенок, хоть не дает ему, Арсению, снова и снова срываться в эту огромную яму - он обещал себе, что больше не будет заниматься самосъедением. Обещал же.       Не торопясь, историк приподнимается с нагретого места, отчего перед глазами начинают плясать яркие разноцветные звездочки, где-то совсем рядом недовольно мяукает наглый кот, и, кажется, шумит чайник. Арсений тотчас подрывается на месте, словно ужаленный. - Проснулся наконец, - улыбается ему Сережа и опускает чайный пакетик в его, Арсения, кружку.       Поморщившись, тот легко перехватывает из чужих рук свою вещь, ароматно пахнущий пакетик возвращается обратно в коробку, историк же тянется за нормальной, рассыпчатой заваркой. - Как давно ты пришел, - спрашивает преподаватель, не сводя прожигающего взгляда со столешницы, - зачем? - он хотел сказать совсем не это, но Сережа поймет, всегда понимал, что скрывается за колкими фразами и постоянными упреками, всегда знал, когда "отвали" значит "спасибо".       И вправду, он почти никак не реагирует, молча снимает с плиты вскипевший чайник и, щедро плеснув сначала в свою кружку, потом в его, Арсения, кипятка, вздыхает, словно знает больше его самого. Это не может не напрягать, неужели что-то случилось? - У тебя такое лицо, - смеется Матвиенко, - не парься, Арс, все у меня ровно. Как ты? Что произошло на этом твоем… э-э, уроке? Когда я пришел, на тебе из привычного был только кот, ни лица, ни вида, я подумал, ты обдолбался, пока до дома добирался.       Щеки непривычно заливает краска. - Ты, оказывается, слушал меня, - делая мелкий глоток, цедит историк. Чай обжигает десны и небо, но это помогает прийти в себя, он и вправду немного расклеился. Чертов Шастун.       И смеется легко и заразительно, а потом, и вовсе осмелев, пихает Арсения кулаком в плечо. На душе становится немного лучше, будто солнце наконец выглянуло из-за туч. Почему с Антоном все не может быть так же просто, как с Сережей, почему не может быть так же легко и понятно. Наверно, оттого, что они оба достаточно взрослые: он, Сережа - оба знают, как далеко готовы зайти, оба уважают чужие желания и ни за что не поставят себя выше другого… Вот почему Арсений предпочитает не иметь отношений с нестабильными неуравновешенными детьми, а Шастун, как черт не крути, все еще ребенок. - Нас фотографировали. - М? - Ага. Пока мы делали, что велят, нас фотографировали, что-то вроде отчета о прошедшем мероприятии. - Бред-то какой. И скоро будут фотки?       Это просто такой этап, просто неудачный период в его жизни, скоро забудется, наверное, он зря переживает, завтра никто и не вспомнит, кто был парой Антона, кто стоял напротив него и говорил ему все эти вгоняющие в краску вещи, единственное, что сможет напомнить ему, - это темный сливовый, почти черный браслет с двумя кубами посередине. Он так и не решился избавиться от него после, так и не решился, хотя, наверно, около пяти минут проторчал, крепко сжимая вощенную нитку в руке над мусоркой, так и не решился разжать пальцы.       Абсолютно точно это странно, но Арсений в душе, ужасающе глубоко, до дрожи в коленях надеется наконец услышать на свое "я люблю тебя" такое важное "я тоже".