Без будущего

      Тишина, она окутывала его с ног до головы, убаюкивала на своих мягких ладошках, качая, словно дитя из стороны в сторону, она дурманила похлеще самого терпкого эля и действовала лучше всякого снотворного, обволакивающая, густая, словно кисель, и одновременно мягкая, словно перина, но этот хрупкий полог рушится от тихого, еле различимого в этой оглушительной тиши стона; Арсений, как по команде, резко распахивает удивительно ясные глаза, в первую секунду историк судорожно пытается припомнить, что происходило вчера и почему это по правую руку от него, смешно поджав губы и насупившись, лежит, мать его, Антон Шастун; но осознание весьма быстро, словно волны в разбушевавшемся море, накатывают на него, буквально заставляя вновь опуститься на скомканное одеяло и подушку. Арсений улыбается, тихо посмеиваясь сам над собой: ну надо же, в первое мгновение он был так напуган, что даже потерял способность двигаться и позабыл, как дышать. Шастун в его кровати, в одной с ним кровати, звучит достаточно смешно и ужасающе нереалистично, хотя, если прикрыть глаза и немного притушить свет, Арсений может честно пообещать, что попытается воссоздать в своей голове этот абсолютно точно волнующий его образ. Антон Шастун в его кровати. Пару месяцев назад я о таком и думать позволить себе не мог, а сейчас... сейчас все стало сложнее.       Почти не сердясь на самого себя, Арсений с тихим недовольным шипением переворачивается на бок, отчего отросшие светлые пряди волос тотчас падают на его умный и высокий лоб, Арсений легко отбрасывает их назад, вместе с тем замечая, что руки его неожиданно дрожат. Неужто его так взволновала одна только мысль, что это пробуждение не простая случайность (умело подстроенное под случайность стечение обстоятельств), что он и Антон действительно заснули вместе, потому что они… боже, какой же бред.       Определенно надо вставать, подняться и с хрустом потянуться вверх, разминая затекшие и не привыкшие к такой твердости поверхности плечи и спину, потом, наскоро умывшись, переодеться, наверняка Саша давно поднялся и уже ждет не дождется, когда же Арсений составит ему компанию. А историк все еще лежит на одном месте, ругает, бранит сам себя, но упорно продолжает лежать, словно рыба, выброшенная на берег, слишком много всего приключилось за прошлую ночь, слишком много всего, над чем определенно стоит подумать. Как ему теперь общаться с Сашей? Какую манеру поведения избрать и что ответить на следующую попытку его закадрить (Арсений честно надеялся, что более парень не предпримет никаких еще странных действий по отношению к нему, и все равно считал нужным быть готовым во всеоружии)? Арсений, нахмурившись, еле слышно вздохнул. Может, он принимает все слишком близко к сердцу, как всегда, восприняв чужие слова за чистую монету; это не была прелюдия или, скажем, то же свидание - всего лишь пару минут вместе, подарить друг другу пару сладких мгновений и разойтись, чтобы и дальше делать вид, что все в полном порядке.       Кажется, я размяк, раз воспринимаю простой перепих на один раз как приглашение к чему-то большему. Я все слишком романтизирую. Он сделает вид, что ничего не было, не было вчерашнего разговора о чертовой воде, о купании нагишом, и вовсе Арсений не краснел, как школьница, не помнит - значит не было. Взгляд невольно падает на сопящую рядом хрупкую фигуру, как всегда у Арсения одни лишь вопросы, и единственное, в чем он уверен на данный момент, - это то, что он определенно не хочет уходить. Когда ему еще выпадет такая возможность поглядеть на этого чудного парня спящим, на такого беззащитного, уязвимого и трогательного; Арсений готов поклясться, что еще пару минут, и он расплывется по палатке довольной улыбающейся лужицей. Точно размяк.       Надо подниматься, иначе преподаватель рискует не успеть выбраться из уютной палатки до того, как парнишка откроет свои огромные, напуганные, словно у оленя в свете фар, глаза. Антон все еще парень, и Арсений все еще питает к нему достаточно теплые чувства, и одновременно Арсений все еще старается держаться установленной им самим планки: он не заводит отношений на рабочем месте и тем более не спит со своими учениками, но если он не успеет убраться отсюда впрок, то у кого-то точно появится целая сотня новых шуточек на тему неожиданных стояков, Антон - подросток, а с подростками иногда происходят подобного рода вещи, чистая физиология, и все равно ужасно смущает. Или, скажем, если он не поторопится, то Антон рискует застать его со спущенными штанами, оперевшегося на колени по середине палатки, с оголенным торсом и перекинутой через плечо кофтой, скажем так, ни один из них к такому готовым быть не может, Арсений вновь почувствует себя ужасающе неловко и неуютно, что уж говорить о подростке, чьи щеки уж точно зальет краска.       Сегодня определенно важный день, у историка есть весьма неплохие планы на целое утро: надо было в обязательном порядке занять без дела слоняющихся, откровенно скучающих подростков, именно поэтому Арсений еще утром, когда стоял над костром - согревался и попутно жарил сосиски, предлагая их гиду (Александр, к невероятному облегчению мужчины, делал вид, что вчерашнего разговора как такового и не было, и не смотря на это их общение было несколько натянутым) - отправиться куда-нибудь вглубь леса. Они долго спорили о том, какое направление все же лучше выбрать: Арсения тянуло к горам, туда, где воздух тяжелый и холодный, где ветер порывистый, а небо высоко; Саша же выразил полную готовность отправиться к водоему, не тому, что находится от них буквально в трех шагах, а к дальнему, глубокому и удивительно широкому, настолько, что иногда не видно края. Тогда они решают голосовать за завтраком, пока немного помятые со сна дети лениво жуют хорошо прожаренные мясные продукты и яичницу; как бы Арсений не скрипел зубами, как бы не злился, голосование это было абсолютно честным, в итоге они решили отправиться к водоему, но при условии, что все возьмут с собой верхнюю одежду (у воды всегда прохладно).       Окинув собравшихся ничего не обозначающим, почти ленивым, взглядом, Арсений Сергеевич, приобняв себя необычно длинными руками, медленно покидает место сбора, стремясь попасть в свою палатку как можно быстрее: ему нужно переодеться и собраться, и лучше всего это сделать, пока Шастун сидит среди одноклассников и налегает на белок.       Мальчишка выглядел неплохо, немного бледный, но с живым ярким румянцем на обеих щеках и острых скулах. Похоже, ему плохо спалось. Иначе откуда под глазами эти тяжелые синевато-серые синяки, разумеется, всему виной может быть свежий воздух, Арсений справедливо полагал, что от резкой перемены климата и местности организму может прийтись несладко, но что-то подсказывало ему, что-то очень глубоко внутри, может, шестое чувство: мальчишка не сомкнул глаз.       Остановившись перед собственной палаткой, историк, тяжело дыша, оперся об одну из металлических дуг, чуть согнувшись, он отчаянно пытался восстановить на секунду утраченную способность дышать. А что, если он слышал нас тогда? Но в парне незаметно никакой перемены, все такой же спокойный, как веник, дружелюбно улыбающийся и, на удивление, неплохо управляющийся с Александром. Если бы он слышал, я бы узнал об этом. Он бы не смог держать это в себе долго. Я бы точно узнал. Или так просто было проще думать? - Арсений Сергеевич, а что, если пока нас не будет, на лагерь нападут медведи? Или еще кто, - опасливо покосившись в сторону высоких деревьев, робко уточнил у него Шеминов. Арсений еле смог сдержать улыбку. - Глупый, - вздохнул только подошедший Александр, - медведи не водятся в этих лесах, слишком близко к городу, - и водрузил небольшой рюкзак себе на спину.       Судя по лихорадочно покрасневшему лицу Стаса, тот был крайней недоволен и настроен очень и очень агрессивно; наверняка бы это вылилось в очередную ссору, которых отчего-то их гид не чурался устраивать, прямо перед всем классом, если бы Саша не покинул их, ослепительно улыбнувшись ему, Арсению. Мальчишка остался там, где стоял, взъерошенный и недовольный. А потом Арсению стало просто не до этого, накинув на напряженные плечи длинную куртку, он направился в начало строя (от слова "строй" у той группы народу, что шла, собственно, как хотела, осталось целое ничего), туда, где, как предполагалось, его должен дожидаться Александр. - И снова в путь, - произнес он, только завидев макушку учителя. Арсений попытался улыбнуться ему, но, судя по чудной реакции, улыбка его более всего походила на зажим нервов или паралич. - Да уж. - А мы обернемся дотемна? - рядом материлизовалась Ира Кузнецова, чрезвычайно взволнованная и раскрасневшаяся. - Обязательно. Я ведь обещал костер с зефиром и гитарой.       Девушка, счастливо улыбнувшись, ушла к остальным, а улыбка, прежде игравшая на простом, но красивом лице Саши, растворилась, как и хорошая погода в дождливом Питере. Обаятельный сукин сын. Это определенный тип людей, ты никогда не сможешь точно сказать, отчего тебе именно хочется общаться с ними, отчего так тянет, и почему теперь жизнь без этого конкретного типа стала почти невозможной, он просто обаятельный. Не привлекательный внешне, нет, он не говорит, как китайский мудрец или великий писатель, не обращается с тобой, как с принцессой и не делает из тебя пустое место, он такой же, как и каждый второй парень в этом городе, просто этот - обаятельный сукин сын. Плавные движения, теплая улыбка, то, как он смотрит, ходит - все это выглядит как настоящее представление, грациозное и удивительно красивое.       Арсений, тяжело вздохнув, уже предвкушая их паручасовое приключение, бодро шагает вперед, искренне надеясь, что у рядом идущего Александра хватит чувства такта не пытаться завязать с ним разговор. И действительно, но спустя пару минут пешего пути, за который, судя по звукам, издаваемым позади бредущими детьми, кто-то уже успел серьезно так поспорить и со смешками разойтись, историк отдал бы все, только бы Саша попробовал заговорить с ним о чем угодно, хоть о готовке, пусть только перестанет бросать в его сторону настолько… настолько неприличные взгляды. Будь с ним рядом Сережа, тот бы давно, насупившись и сведя кустистые брови к переносице, вступился бы за него, ну, как вступился - без лишних слов бы врезал зазнавшемуся парнишке промеж глаз и обязательно заставил бы извиниться, но Сережи рядом сейчас не было, и справляться с данным непотребством придется ему, Арсению. - Александр, - последний взгляд, брошенный прямо на его пятую точку, когда пришлось подняться в горку, буквально вынудил преподавателя к раздраженному оклику, - как вчера было у озера?       И ведь сработало: просияв, парень занялся красочным (боже, нет) описанием водной глади, температурой воздуха и самой воды, не позабыв рассказать, как чуть не вывихнул ногу на крутом дне, что, как оказалось, резко уходит вниз, и еще много чего того, что Арсению по сути было просто неинтересно, но зато все это время, пока они говорили (преимущественно это был монолог), Саша даже не пытался вновь ощупывать его этим до невозможности наглым взглядом, за это Арсений был готов даже спасибо сказать.       Но разговор приходится прервать хотя бы оттого, что впереди вырастает неплохая такая преграда; Арсений вынужден уйти в конец строя, но, как оказывается, сделать это было куда сложнее, чем ожидалось: хвост всего строя тянулся, кажется, от самого лагеря, потоку приближающихся подростков, что еле-еле шевелили ногами, не было конца и края, так что историку пришлось затормозить весь отряд и позволить отстающим нагнать их, надо было предупредить про свалившееся буквально к их ногам дерево, что мешает пройти дальше, иначе того и гляди кто-нибудь абсолютно точно расквасит себе нос.       Ну хоть Шастуна не видно поблизости, и, как назло, перед глазами тотчас замаячила знакомая до скрипа в зубах макушка Димы, через пару минут, пока мальчишка, пыхтя, добрался наконец-таки до него, Арсений, к своему большому удивлению, обнаружил, что рядом с Позовым нет никакого Антона, парень идет в гордом одиночестве и, как оказалось при более близком рассмотрении, тащит на спине достаточно большой рюкзак, выглядящий пугающе объемным. Как я не заметил такую длинную палку, как Шастун? Он что, на корточках прошмыгнул мимо меня? Стоп. Я же не хотел столкнуться с ним. - А где твой дружок? - уточнил появившийся буквально из ниоткуда Александр.       Парень, обнаглевший в край, позвольте заметить, уложил свою теплую ладонь на его, Арсения, плечо, и одному богу известно, сколько труда пришлось приложить Арсению, чтобы в ту же секунду не сбросить чужую ладонь вниз. Дима почти сразу же напыжился, словно обиженный еж, если ежи в принципе могут быть обиженными. - Он мне не дружок. - Как скажешь, - звучало не слишком хорошо.       Арсений все же решился избавиться от чужой ладони, опаляющей его кожу даже через слои одежды теплом, он просто шагнул вперед, якобы желая приблизиться к ученику, когда на самом же деле его мотивы были куда прозаичней, но это сработало: Алек, попросив их особо не задерживаться, запустив руки в карманы, пошел вперед. Оба, не сговариваясь, более расслабленно выдохнули. - Похоже, он вам тоже не сильно нравится, а? - Понятия не имею, о чем это вы, - произнес он, напустив на себя притворную серьезность, парнишка фыркнул, - идемте, Позов, мы уже прилично так успели отстать.       Дима, кивнув ему с какой-то глуповатой улыбочкой на губах, зашагал вперед, оглядев упавшее дерево, он было хотел подойти к тому месту, где могучий ствол раскололся надвое, но, поймав на себе рассерженный взгляд классного руководителя, повернулся обратно; в первое мгновение перешагнуть такую здоровую махидину казалось невозможным, но потом, подобравшись, Дима все-таки попробовал шагнуть вперед и… тут же повалился назад. Рюкзак, достаточно тяжелый, если хотите знать, неожиданно резко потянул его за собой, как видимо желая как можно ближе познакомить его затылок с сырой, приятно пахнущей землей, благо Арсений Сергеевич, что все это время с отсутствующим выражением на лице, стоял рядом. Тихо выругавшись (Дима не знал, что их классный так умеет), он неожиданно легко поймал испугавшегося подростка подмышки и ловко поставил на ноги, прежде чем тот успел понять, что, в общем-то, происходит. Одно сплошное несчастье. Ну и на кой черт понадобилось тащить в такую даль и глушь ужасающе тяжелый рюкзак, когда ты сам всего лишь несчастные шестьдесят два с кепкой и еле можешь поднять чертову бандуру? И как Сережа еще только справляется с тобой. - Спасибо, - выдохнул мальчишка запальчиво и активно зашагал вперед, и все же Арсений успел увидеть, как некрасиво покраснели у того щеки и лоб. И что он нашел в тебе? Арсений нехорошо усмехнулся. Наверное, то же, что и я в Антоне. - Ты боишься пауков, Стас? - будничным тоном уточняет у склонившегося над небольшим рюкзаком друга Оксана и улыбается, нехорошо так, до дрожи в коленях.       Они решили сделать небольшой привал, когда до воды оставалось всего пару метров, многих это предложение воистину возмутило, ведь, по правде говоря, всего пара минут пешком - и они все могли бы поесть и отдохнуть, глядя на приятную водную гладь, Саша же настоял на том, чтобы остаться здесь. У воды было неожиданно много насекомых, что так и норовили укусить кого-нибудь за открытый участок кожи, и не важно, что это было: ваше веко, оголенная поясница или лодыжки.       Шеминов нарочито медленно распрямляется, глянув на рядом стоящую подругу с недоумением, коротко пожимает плечами: - Нет конечно, они ведь крошечные. - Отлично, потому что один из них сидит прямо на твоем плече.       И тут случается неожиданное: Шеминов молчит, тупо молчит, крепко-крепко сжав и без того тонкие губы, а потом ужасающе медленно, его даже чересчур выразительные глаза резко расширяются, он опускает голову вниз так, чтобы можно было бы разглядеть того самого паучка, что так бесцеремонно посягнул на его неприкосновенность. А потом воздух сотрясается от чужого полузадушенного вскрика, ведь паук оказывается никакой не крошкой, с которой наверняка Стас смог бы совладать и не сорваться на крик, чертов паук достаточно упитанный, словно что и делает, так это жрет чертовых мух, с длинными тонкими лапками и вполне себе реальный. Шеминов начинает судорожно дергаться, словно припадочный, он делает пару кругов вокруг своей оси, его губы то и дело подрагивают, и руки дрожат; к удивлению, Оксана даже не пытается ему помочь, просто смотрит, благо не смеется.       Но этот балаган в скором времени приобретает слишком много зрителей, Арсений, с тихим вздохом оторвавшись от спрея для защиты от насекомых, идет в сторону скопления народу, легко просунувшись меж галдящих подростков, он, то и дело извиняясь, замирает бессильный то ли от смеха, то ли шока перед картиной, разыгравшейся прямо на его глазах. Оксана, вооружившись какой-то бумажкой, пытается смахнуть бедное насекомое, но каждый раз боязливо отдергивает руку, стоит только поднести ладонь на достаточное расстояние; Стас, соответственно, ни жив, ни мертв от напряжения и одолевающего его липкого страха. - Шеминов, не дергайся! - велит кто-то из толпы. - Ты же сказал, что не боишься. - И вовсе не боюсь, - тогда паук, словно заслышав его, приподнимается на своих невозможно длинных лапках и пытается шагнуть вперед к чужой шее. Шеминов с нескрываемым ужасом в глазах принимается вертеться из стороны в сторону, видимо, надеясь, что чудовище, так некстати атаковавшее его, просто слетит.       Арсений, покачав головой, выходит вперед, не сразу удается поймать чуть ли не за руку вертящегося, малость напуганного парня, но через пару секунд историк, чуть прикрикнув на Стаса, тем самым заставив того замереть на месте, словно каменное изваяние, мягко, почти по-кошачьи приближается. Рука аккуратно накрывает чужое плечо, а в следующее мгновение он, как нечего делать, смахивает бедного, наверняка до смерти напуганного паука вниз (Арсений Сергеевич не человек, именно так тогда кажется Стасу). - Мой герой, - произносит он, сжав чужое предплечье пальцами, и уходит, пока подростки задыхаются от смеха, согнувшись пополам.       Арсений возвращается обратно, туда, где оставил свою рюкзак вместе с батарей спреев на все случаи жизни и шоколадный теплый кардиган с пугающим количеством карманов, ему нестерпимо хочется закончить со своеобразной обработкой прежде, чем заняться детьми. - Это он тебе, - со смешком говорит Дима Позов, пихнув острым локотком рядом стоящего (читайте, как замеревшего) друга куда-то под ребро. Шастун тотчас зарделся и, шутливо ткнув друга в ответ, поплелся куда-то вперед.       А тем временем историк, что, закончив со всеми своими делами, как и полагалось, решил заняться своими "классными" обязанностями, и Шастун, так кстати идущий прямо на него, был очень даже к месту, у Арсения имелось пару легких поручений для юноши. Легко затормозив бесцельно бредущего куда-то парня, мужчина, уложив свою ладонь, которую тут же словно током прошибло от прикосновения к чужой коже, пусть и сокрытой за слоями одежды, коротко произнес: - Антон, не могли бы вы помочь с той парой пледов? Нужно отнести их к озеру и убедиться, что они не улетят, я бы попросил кого-то еще, но, - и вдруг приблизился, опаляя своим дыханием чужую впалую щеку, Антон резко сглотнул, и почти тут же его скулы украсила красная краска, - вы, видимо, хотите ненадолго отделаться от друга? - а потом порывисто распрямился, словно сейчас… не произошло ровным счетом ничего необычного. - Поправьте меня, если я ошибаюсь.       Сначала кивнув, потом быстро замотав головой, Антон заговорил, голос его был сухой, словно простывший, а Арсений в тот момент подумал, что поступает не самым лучим образом: - Арсений…       Но договорить Шастун так и не смог, ведь преподаватель, приложив указательный палец к губам и напоследок сжав его горящее фантомным огнем плечо, удалился в какую-то неизвестную сторону, пообещав договорить позже, Антон же по его плану должен был подойти к Саше. На самом же деле его, Арсения, мотивы были куда прозаичнее, можете смеяться, да что угодно, но ему отчего-то отчаянно хотелось услышать это снова. То, как мальчишка произносит его имя, как растягивает гласный, как облизывает губы, стоит дойти до рычащей согласной, и как резко срывается в конце, кажется, проглатывая окончания. Это началось с того самого момента в больнице, когда мальчишка, наглый, ужасающе наглый, позвал его по имени, тогда Антону хотелось наверняка подразнить его, поиграть на и так расшатанных нервах, в этот раз была его очередь дразнить. Вы можете смело заявить: "Неужели этот тип действительно работает с детьми" и будете абсолютно правы, Арсений и сам неуверен, что по праву занимает эту должность, не после того, как уже несколько недель засыпает с одним и тем же именем на губах. Два парня на буквы "а" перевернули мир друг друга буквально с ног на голову. Неплохо бы развести костер, ребята смогли бы согреться, а я бы выпил чаю. Именно с такими радужными мыслями Арсений удалился в обратную сторону, где красовались высоченные вечнозеленые растения в перемешку с полосатыми черно-белыми березками.       Арсений, отряхивая руки от налипшей пыли, что, казалось, забилась каким-то немыслимым образом не только под ногти, но и под кожу, не спеша направился в сторону озера, туда, где наверняка давно собрались подростки, ну или большая их половина, но по дороге произошло нечто неожиданное и отнюдь не приятное. Арсений видел все будто в раскадровке, будто кто-то невидимый с громким оглушительным щелчком один за другим переключал перед его носом кадры, один ярче другого, сердце зашлось как сумасшедшее, а во рту стало необычно горько. Вот Антон, такой забавный в этой вязанной кофте с невероятно длинными рукавами, стоит рядом с Ирой, неловко запустив руки в карманы прямых джинс, а вот Кузнецова делает пару шагов вперед, преданно глядя в острое мальчишеское лицо, а в следующее мгновение девушка легко упирается маленькими худыми ладошками в чужую узкую грудь, привстав на носки, она неожиданно накрывает своими губами другие. Секунды идут словно нехотя, почти неподвижные, вязкие, а Арсений все стоит там, замерев на одном месте, и смотрит-смотрит-смотрит ровно до тех пор, пока Антон не обращает на него внимание. Бросает быстрый взгляд в сторону, чтобы тотчас отстраниться, вызвав тем самым целую бурю негодования со стороны своей… девушки? Историк, даже не глянув в их сторону, немедленно разворачивается на каблуках кожаных ботинок и, стараясь держать относительно спокойный шаг, идет куда-то в сторону, все равно куда, главное - подальше. Какой же я глупый, ведь знал, что рано или поздно это случится, что за этими улыбками и касаниями нет ровным счетом ничего, я всего лишь, всего лишь старший товарищ для него, кто-то, кто никогда не осудит, поможет и даст совет. Боже. Я всегда знал, что когда-нибудь это случится, но почему от этого не становится легче? Почему это должно быть так больно?       Он успевает преодолеть треть целой поляны, когда его резко, словно сошедшая с высоких гор лавина, настигает чужой и одновременно такой родной голос, Арсений останавливается на месте как вкопанный, но не оборачивается, Антон может видеть только его напряженную прямую спину и затылок. Мальчишка тоже не спешит поравняться с ним, замирает позади, оставляя между ними всего пару жалких шагов, и тяжело сбивчиво дышит, словно все это время бежал, как сумасшедший. А Арсений все не оборачивается, не нужно Шастуну сейчас видеть, насколько сильно побледнело его лицо. - Это было не то, что вы подумали… я вовсе не… мы… Арсений Сергеевич! Мы… - Достаточно, - приходится приложить немалые усилия, чтобы голос звучал ровно, - не надо, Шастун. Вам не надо передо мной оправдываться, - говорит он, мысленно усмехается. Ты бы хотел, чтобы он объяснился. - Арсений Сергеевич, но… - Антон, я запретил вам находиться в палатках друг друга, но не более, то, что было там… между вами, меня не касается, - Антон зло и напряжено дышит ему в спину, но Арсений все так же удивительно спокоен, словно не ему всего какое-то мгновение назад с треском разбили сердце, - скажем так, вы обошли правило. Все нормально. Вы можете идти, ваша девушка наверняка жаждет объяснений, - больше, чем я.       И уходит, просто уходит, больше не проронив ни слова, пусть Антон подавится его идеально ровной спиной, пусть же для этого мальчишки его образ черствого строго человека-ледышки остается действующим, и Арсений будет таким, ему просто нужного немного времени и, наверное, виски.

***

      Когда они возвращаются в лагерь, Арсений Сергеевич все еще чувствует себя достаточно подавлено, он прекрасно понимает, что, по сути, не имеет права на подобного рода чувства, что, если быть откровенным, ему никто ничего не обещал, не клялся в вечной любви и не обещал быть верным до самого конца, но это просто… просто происходило с ним; это было куда больше его самого, чтобы можно было легко справиться с этим противным липким чувством собственной беспомощности и несостоятельности, он не мог отбросить это в сторону или отвлечься, раз за разом (Арсений никогда ранее не страдал приступами мазохизма) прокручивая перед глазами ту крайне интимную сцену, свидетелем которой он стал. Антон же, что словно нарочито то и дело маячил у него под носом, отнюдь не помогал своему преподавателю, что в тайне ото всех безмолвно сходил с ума, снедаемый ревностью напополам с удушающей, сбивающей с толку любовью. Но как бы он не хотел оказаться вдали от этой детской трескотни, подальше от шума и от тех самых кадров, что представали перед его глазами, стоило только на секунду прикрыть измученные, покрасневшие от пыли глаза, он не мог, не сейчас, когда они только перешагнули так называемый порог их лагеря, когда нужно было дать команду, распорядиться, чтобы подростки разожгли огонь, когда на дворе необычно темно.       Легко забросив свой рюкзак обратно в палатку, Арсений, заодно отправив туда свою болоньевую куртку, направился обратно к скоплению детей, которые не только не принялись разбирать свои вещи, ребята даже с места не сдвинулись, предпочитая просто постоять и помолоть языком, когда надо бы поработать руками. Александр вполне разделял его недовольство, ведь скоро, как черт не крути и как бы не хотелось, солнце опуститься за горизонт и двигаться в темноте почти что наугад будет невероятно сложно и неудобно; странно, что никто из детей даже не подумал об этом. - Откроем консервы, - предложил Саша, приобнимая себя руками, а потом неожиданно прямо поглядел на своего товарища. Арсений неопределенно повел плечами, даже не обращая внимания на рядом стоящего парня, - где-то видел ассорти из замороженных овощей, добавим картошки и… Арсений, ты меня слушаешь? - Конечно. Немного задумался, - сказал он, - не помню, куда после завтрака убрал соль.       А потом они со вздохом разошлись, точнее, Арсений решительно отправился в самую гущу народа, мысленно молясь всем существующим богами, чтобы хотя бы сейчас не столкнуться нос к носу с Шастуном, все-таки он не был готов к этому и не уверен, что будет когда-либо. Историк, хмыкнув, неопределенно покачал вихрастой головой. Неужели этот заурядный, по сути, мальчишка сумел настолько сильно задеть его? Уму непостижимо, но, кажется, его ледяной, крепкий, как сталь, панцирь дал трещину, и, не дай боже, кому попытаться воспользоваться его положением.       И тем не менее удача сегодня была на его стороне: весьма споро разогнав ребят по палаткам, историк умудрился ни разу не столкнуться с кем-то, кто хотя бы чем-то напоминал ему о существовании и присутствии Антона в его жизни: ни Димы, ни самого Шастуна, ни Стаса, Иры и даже Оксаны; это должно было напрячь его с самого начала, но он упрямо игнорировал то нехорошее предчувствие, что острой волной прокатилось по вспотевшей крепкой пояснице. Найдутся. Обязательно найдутся.       Взаправду, Шеминов нашелся около раковины с перепачканными в земле щеками, недовольно фырчащий что-то себе под нос, с обиженно блестящими глазами, простым ножом в руках и картошкой в пакете, что стояла совсем рядом. Невесело прицокнув, он с глухим стуком бросил немного грязную, грубо обрезанную чуть ли не квадратом картофелину на дно высокой кастрюли и только потом поднял недовольное личико вверх, с вызовом поглядев на классного. - Шеминов, балда, - тотчас раздалось рядом, а секунду спустя мальчишка получил хорошую такую затрещину, - картошку, прежде чем в чистую кастрюлю кидать, вымой, и вообще, ты больше срезаешь, чем оставляешь. Неужели совсем с ножом обращаться не умеешь?       Как ни странно, но дальше клубни выходят у Стаса куда аккуратнее, он словно без слов старается доказать более взрослому и опытному человеку, что тоже чего-то да стоит, и это как никогда радует Арсения Сергеевича, за те часы, проведенные вблизи с этой парой, преподаватель изрядно устал слушать, как они то и дело переругиваются.       Оксана вместе с Димой тоже особо не прячутся от всевидящего ока своего классного: сидят себе около костра. Девушка, вооружившись двумя неровно расколотыми по средине камнями - как оказалось при более детальном рассмотрении, это был кремень - пытается добыть искру, чтобы зажечь те пару жалких хворостинок, что лежат в окружении камней. Позов смотрит на нее с чистым неприкрытым любопытством, и это не может не вызвать у Арсения улыбку, кажется, он начинает понимать Сережу: такого, как Позов, хотелось уберечь, спрятать ото всех, чтобы никогда не показывать. Совсем еще ребенок.       Ира находится в окружении своих подружек: они с удовольствием рассматривают какие-то разноцветные камушки, добытые со дна озера, которое посетили всего пару часов назад, и даже(!) предлагают ему, Арсению, пораженному до глубины души, пару красивых камушков для школьного аквариума. Преподаватель с улыбкой принимает из чужих сухих, но теплых рук незамысловатый подарок и, сжав в руках чертовы камни настолько сильно, что те неровными краями до боли впились в доверчиво раскрытые ладони, оставляя на кремовой коже красные пятна, предварительно поблагодарив всю хихикающую компанию, уходит с гулко стучащим сердцем и диким желанием почти сразу разжать ладонь, позволяя камням еле слышно опуститься на землю. - Арсений, - вдруг окликает его Александр, и историк быстро, если не сказать воровато убрав холодные камни во внутренний карман кардигана, решительно направляется в сторону зовущего его напарника, - тут колышек вылетел, не поможешь закрепить один, боюсь, не управляюсь, - и весело взлохмачивает короткие на затылке темные волосы.       Легко перехватив протянутую металлическую дугу, он, уперевшись носками неплохих кожаных ботинок в сырую холодную землю, натягивает две палки - внутреннюю и тент - на себя, не давая им выскользнуть из люверса. - Чего Шеминова не позовешь, он бы куда быстрее справился.       А Саша, весело усмехнувшись, сдувает упавшие на лоб пушистые прядки, глянув на мужчину из-под темной вуали ресниц, кривовато, совсем нехорошо, так, что у Арсения пальцы на ногах поджимаются, улыбается. - Загонял я его, - говорит он как ни в чем не бывало и тянется вперед, легко подцепляя так некстати упавший крючок.       Футболка, просто накинутая поверх крепкого, подкаченного загорелого тела, от этого порывистого жеста приподнимается чуть вверх, открывая своему отнюдь не искушенному зрителю, коим сейчас являлся только растерянный донельзя Арсений, узкую поясницу с аккуратными волнительными ямочками чуть повыше и светлую полоску кожи над поясом брюк. Рот непроизвольно наполняется слюной, а сердце принимается учащенно биться. Только этого еще не хватало для полного счастья. Благо, Александр не замечает заинтересованного любопытного взгляда, направленного на свою спину, или замечает, просто предпочитает никак не реагировать, быстро распрямившись, он, пододвинув носком кроссовок поближе к себе молоток, поясняет: - Он парнишка способный, правда такой, - и выдыхает не то зло, не то устало, - упрямый. Пока не подразнишь его, толку не выйдет, - а потом улыбается, совсем сбивая собеседника с толку, - я когда-то таким же был.       Пара ловких движений небольшим деревянным молотком - и колышек снова оказывается в земле. Алек с улыбкой велит ему отпускать, а потом, поблагодарив, уносится куда-то в сторону: в воздухе пахнет чем-то паленым. Кажется, у Оксаны все-таки выходит добыть для костра искру.       Всего каких-то полчаса спустя в чугунке, что, повиснув на тонкой, чуть обугленной металлической палке, истончал воистину великолепный запах, приятно забурлила, зашипела картошечка, щедро сдобренная сверху ароматным чесноком и перцем; и именно в это самое мгновение, когда живот свело, а на волю вырвался не слишком приятный вой погибающего кита, Арсений понял, насколько проголодался. Когда он в последний раз притрагивался к чему съестному? Утром даже не удалось заставить себя выпить полную кружку простого черного чая, что уж говорить о чем-то более серьезном. Днем? Нет, они были слишком заняты, чтобы отвлекаться на такие мелочи, да и голод его не беспокоил. Выходит, за целый день у него во рту и крошки не побывало, ну надо же.       Ел стоя, аккуратно придерживая одной рукой темную миску с крутыми краями, а другой охотно орудовал пластмассовой вилкой, Арсений еще в самом начале, когда Александр принялся раскладывать по тарелкам исходящую паром картошку с овощами, решил, что не сядет вместе со всеми, это странно, может, даже дико, но историк все еще был не готов нос к носу столкнуться со своим учеником. Что, если я не смогу сдержаться? Взаправду, Арсений, задумчиво облизав вилку, при этом небольно уколовшись о острый зубчик, крепко задумался над этим; что, если бы его понесло, одно неаккуратное слово или посмотри Антон на него как-то не так (как это "не так" - Арсений пока не мог четко сформулировать, как и, собственно, конкретную причину своих опасений); что, если бы его рот раскрылся сам собой, выдавая колкость за колкостью. И смеется, невесело и сухо. Действительно, бред бредом, все не настолько плохо, чтобы он устраивал сцены на виду у всех, да и… не имел он права на какие-либо претензии, как и на этого невероятного мальчишку. Я просто струсил. Хорошо поджаренный кусочек картофеля отправляется в рот, а Арсений, тихо вздохнув, принимается зло двигать мощными челюстями.       И что с того? Неужели я даже не могу позлиться? Я ведь не комнатный предмет, не стул и не табуретка. Я тоже бываю раздражен, и мне… даже мне бывает неприятно. И, кивнув сам себе, резко сглатывает, отчего массивный кадык дергается вверх. Я ведь не срываюсь на нем, я даже ни слова не сказал ему тогда. Боже ж мой, и вообще, пусть-пусть встречается с тем, с кем будет угодно. И уже совсем кисло улыбается. Он здоровый парень, у него тоже есть какого-то рода потребности… и вдруг стало горячо, щеки, кажется, залила красная краска, а по рукам побежали мурашки, Арсений Сергеевич силой отогнал прочь навязчивые образы, которые сейчас, как лавина, нахлынули на него, желая погрузить в это непотребство с головой. Я могу быть ему другом, старшим товарищем и не более. Просто буду рядом на случай, если понадоблюсь. А на душе стало горько-горько, словно эти самые слова, эхом пронесшиеся у него в голове, подводили под их отношениями (в том самом сладком смысле) жирную черту.       Так ему и надо. Стоило давно расставить все по полочкам, на самом деле: сколько можно было жить в своих фантазиях, упиваясь несуществующими иллюзиями и надуманными сценами. Все правильно, и если Арсений хочет злиться, пусть злится сам на себя.

***

      Когда он возвращается в лагерь, нагруженный разнокалиберными веточками, палочками и даже приятно пахнущей землей и смолой, корой, то чувствует, что на душе стало необыкновенно легко: пешие прогулки вдали от чужих разговоров и метаний всегда так благоприятно действовали на него. В школе у него всегда были небольшие перерывы, даже между двумя уроками можно было выйти вон подальше от духоты и чужой тревоги, вдохнуть полную грудь свежего воздуха и вернуться обратно в класс, чувствуя, как по телу прокатываются горячие волны. В школе он не был вынужден проводить рядом со своим классом гребаные двадцать четыре часа в сутки, все это имело какие-то допустимые границы, но сейчас такие понятия, как учитель и ученики, стали слишком неопределенными границами между ними, а настроение историка подавленным. Лишь так иногда он мог подарить себе пару минут истинного блаженства, провести наедине с самим собой какое-то время, чтобы прийти в форму, напялить на уставшее, посеревшее лицо привычную маску и пойти в свет, туда, где его ждут.       На поляне было необычно тихо и… пусто, с гулко стучащим в груди сердцем Арсений Сергеевич обошел ровно стоящие рядами палатки кругом, как бы желая убедиться, что в лагере действительно никого не осталось, никто не фырчит над костром, не горят лампы в палатках, и вообще, никого, абсолютно никого не видно поблизости. Что за?..       Но прежде, чем паника бы накрыла его с головой, словно высокая волна, он услышал смех, сначала еле различимый, потом звук становился громче и громче, пока вдруг не затих, погребенный под плеском, словно кто-то резко опрокинул наземь открытую бутылку с водой. С водой. Черт бы побрал этих малолеток, неужто они отправились прямиком на озеро, пока их классный временно отсутствовал. Заметавшись на месте, мужчина, зло рыкнув, направился в сторону импровизированной сушилки, на которую ребята по обыкновению вешали свои полотенца, резко сдернув приятную на ощупь махровую ткань, Арсений, крепко сцепив зубы, чеканя шаг, направился вниз, туда, где и расположилось глубокое холодное озеро.       И куда только Саша смотрел? Придурок ли, Алек? Не-ет. Не просто придурок, недоделанный придурок. А если кто-то простынет, а если… и тут трепетное сердце учителя пропустило удар, а если кто-то, не дай боже, если пострадает, поскользнется на покрытом илом дне или провалится в песчаную яму, уйдя под воду с головой? Арсений непроизвольно прибавил шагу, еще крепче сжимая в руках чертовы полотенца. Он точно вставит этим негодникам по самое не хочу, да так, что те, в скором времени оглохнув от его ора, еще и сидеть не смогут, жаль, о-очень жаль, что сейчас считается крайне непедагогично бить детей за провинности, потому что сейчас у Арсения руки чешутся надавать кому-нибудь по щам.       Маленькие бестолочи, и чем только думают? Ладно, возможно, подросткам еще простительно спустить подобного рода шалость, он тоже был молодым и прекрасно помнит, каково это, когда в крови на всю катушку играют гормоны, и как бушует в венах кровь, как от чувства вседоступности и безнаказанности кружится голова; но Алек куда, черт бы его побрал, куда смотрел Александр?       Не чувствуя ног, Арсений не шел - летел, кажется, не касаясь подошвой почвы, в считанные секунды, показавшиеся ему слишком даже очень долгими, он добрался до небольшого темного озера, где с веселым гиканьем плескались подростки. Сжав челюсти настолько сильно, что на скулах заходили желваки, учитель, насупившись, двинулся к воде, его пока чтобы было не видно: ночь, опустившаяся на это дивное место, отчетливо скрывала его мощную фигуру, укрывая от невнимательных глаз; так нужно было, пусть для веселящегося народца это станет, мать его, неожиданностью.       А потом он увидел Алека, тот, абсолютно не стесняясь воистину заинтересованных взглядов, что то и дело бросали на него представительницы прекрасного пола, поднялся на водой, поднимая вокруг себя небольшие волны; задрав голову вверх, он, проведя по мокрым потемневшим волосам дрожащими пальцами, ловко зачесал их назад так, чтобы не падали на глаза; Арсений даже не понял, но, кажется, он хмыкнул, глядя на эту воистину библейскую картину. И ты туда же, засранец. У меня тут, оказывается, двадцать шесть детей вместо двадцати пяти.       И, кстати, о детях: не все, отнюдь не все - и это не могло не радовать - бросились в воду, большая половина сидела на берегу, рисовала что-то на грязном песке раздобытыми одному богу известно откуда тонкими палками, подростки просто тихо переговаривались, меряя так называемый пляж короткими пингвиньими шажками, или, сбросив кроссовки вместе с носками, мочили ноги в воде. - Гляжу, вам всем очень весело? - произнес он продирающим до самой глубины души голосом, отчего по телу пробежался, наверное, целый табун мурашек.       Подростки, все, как один, почти тут же перестав весело посмеиваться, обернулись на него, лица их были бледными и напуганными, кажется, до смерти, что до Арсения, он был крайне доволен произведенным эффектом, хотя и где-то глубоко в душе все еще плескалась горящая кожу злость. - А сейчас, пока я не разозлился окончательно, советую всем быстро покинуть воду, - тишина повисла над водой, казалось, пролети комар - и они услышат, - дважды повторять не буду, - и это подействовало, словно волшебство: дети тотчас закопошились в воде, послышался плеск.       Но как бы преподаватель не был разозлен и огорчен, как бы ему не хотелось огреть каждого выходящего из воды звонким подзатыльником или пинком, он все равно, встав примерно по середине небольшого островка суши, направо и налево раздавал приятные мягкие полотенца, чтобы дети могли укрыться и не замерзнуть, пока добредут до лагеря и переоденутся в сухое (большинство чем только думали - прыгнули в воду как были в верхней одежде, другая же малая часть разделась прямо до нижнего белья, на них Арсению смотреть было просто холодно). В придачу к полотенцу как приятный бонус шел воистину разочарованный, ни в коем случае не злой, грустный взгляд от их классного, ему нужно было не раззадоривать детей, провоцируя их на агрессию, наоборот, пристыдить, заставить почувствовать себя виноватыми, либо хотя бы задуматься.       Один за другим подростки, продрогшие до самых костей, чуть ли не посиневшие от холода, выходили из воды и, обмотавшись полотенцем, топали в лагерь, туда, где их ждал теплый костер, что обязательно согреет, чайник с водой, ну и сухое белье. Вот показалась Оксана, которая, в отличии ото всех, выглядела невероятно счастливой, отмахнувшись от предложенного полотенца, она, легко накинув поверх мокрой майки вязанный явно вручную свитер, прошлепала вверх, за ней полуголый, но ужасно радостный вышел Шеминов, которому Арсений, все же не сдержавшись, влепил хороший подзатыльник, мальчишка ожидаемо не обиделся, лишь показательно сощурился и, наигранно вскрикнув, удалился восвояси, не желая больше мозолить глаза своему разозленному преподавателю.       Далее шла его любимая, самая любимая пара: Шастун и Позов, Позов и Шастун - одно загляденье, без слез, право слово, не посмотришь. - Я думал, хоть вы, Дмитрий, поступите по совести. Вы же староста. - Все полезли, и я полез. Ай! Арсений Сергеевич, больно же, - мальчишку Позова Арсений, нахмурившись, огрел полотенцем по спине, что тот воспринял как божию благодать и, завернувшись в так удачно перепавшее мягкое полотенчико, на ужасной скорости рванул в сторону лагеря.       На Антона было больно смотреть, не только от того, что тот еще утром нанес ему неплохую такую душевную травму размером со здоровенную дырку от пули, трясущийся от холода, приобнимающий себя длинными руками, он, с прилипшей ко лбу темной челкой, с трясущимися губами, пробуждал в своем преподавателе самые теплые, но отнюдь не невинные чувства, его хотелось обнять, прижать к себе, делясь теплом собственного тела, почувствовать, как тот беспомощно дрожит и доверчиво льнет ближе, хотелось… боже, как много хотелось сделать, и как мало он мог себе позволить. Чертово ничего на завтрак, обед и ужин.       А потом Шастун закашлялся, нехорошо так, сипло и хрипло, словно наглотался огромного количество воды или и вовсе простудился, хотя было прекрасно ясно, что это абсолютно невозможно за столь малый промежуток времени.       Это чудо, которому абсолютно точно пошли бы перья, отчаянно кутаясь в теплое мягкое полотенце, так услужливо предложенное ему классным руководителем, в первый раз за все то время, как Арсений появился около озера, заглянул ему в глаза. Виноватым, каким же виноватым был его взгляд; так смотрят нашкодившие собаки, подслеповато щурятся, скулят, поджав уши, и то и дело ластятся к вам, стараясь загладить собственную вину парой коротких прикосновений - именно так сейчас выглядел Антон, только что на руки не старался забраться, а просто стоял, замерев соляным столбом и смотрел грустно и виновато. И как бы ни хотелось Арсению прощать, какими бы словами ни заклинал бы он сам себя, настаивая на том, чтобы вычеркнуть Шастуна из своей жизни к чертовой матери, как бы он ни хотел вновь и вновь закрывать глаза на чужие оплошности, это просто… просто произошло. Тяжело вздохнув, мужчина отослал дрожащего юношу одним кивком, он все еще избегал физического контакта, хотя ранее Арсений был готов проводить часы, наглаживая, в общем-то, неважно, что наглаживая, главное, он был готов ежесекундно касаться чужих тонких рук, впалых щек и напряженных плеч, сейчас же это острое желание пропало, словно воздушный шарик - сдулось.       Подобравшись, Арсений со смешком представил, как сам себя словно от стен отдирает, направился в сторону уже покинувшего холодную, приятно щекочущую кожу воду Александра, чья фигура, еще не совсем ясная из-за того расстояния, что легло меж ними, и все равно крепкая, выглядящая, завораживающая даже в темноте, чей образ, наверное, еще долго будет видеться ему, стоит прикрыть глаза. Пусть он и был, скажем так, не свободен, пусть его измученное сердце все еще обливалось кровью из-за одного глупого бесцеремонного юноши, он просто не мог по достоинству не оценить той красоты (имея в виду Алека), что открылась его внимательному взору, и тем не менее это ничуть не могло переменить достаточно скверного настроя преподавателя, он собирался жестоко отчитать гида за подобного рода дерзость.       Полотенце полетело прямиком в стройную фигуру, и, судя по неясной возне и тихому шипению, Арсений попал точно туда, куда и метил - в лицо; пара секунд - и им наконец удается поравняться, но прежде чем раскрыть рот, чтобы тотчас разразиться самыми отборными из его арсенала ругательствами, историк порывисто оборачивается, желая убедиться, что на своеобразном пляже нет никого, кроме них двоих. - Какого черта ты творишь? - взвивается он моментально. - Я доверился тебе, надеялся, что ты поступишь, как надо, а ты… - Арсений даже слов не находил, чтобы выразить всю злость, испытанную им, - ты просто повел глупых подростков к холодной, мать ее, воде! - вскричал он и что было силы толкнул молча напротив стоящего юношу в грудь. Алек даже не пошатнулся, лишь выражение его глаз чуть переменилось. - Если бы кто-то пострадал? Боги, если бы ты не сумел уследить за всеми сразу? О чем ты думал, позволь спросить!       И зашагал вперед, яростно чеканя шаг, тонкие крылья его носа раздувались от порывистого поверхностного дыхания, губы подрагивали от напряжения, а спина и плечи оставались все такими же устрашающе ровными. Парень сравнительно быстро нагнал его, чтобы тотчас вцепиться своими чуткими пальцами в чужой ворот куртки, но Арсений порывисто сбросил чужую ладонь прочь, разразившись рассерженным шипением: - Если это такой способ отомстить мне, - и не договорил, задохнувшись воздухом, - если ты подумал, что не смог выманить сюда меня и решил, что хоть детей-то... - О чем это ты говоришь! - теперь очередь гида была злиться.       Он, остановившись, весьма бесцеремонным образом развернул к себе лицом дрожащего от беззвучной злобы Арсения Сергеевича, что тот воспринял неохотно, а точнее совсем плохо. Алек тотчас получил по своим холеным руками, а сам преподаватель отступил назад, увеличивая расстояние между ними. Еще чего не хватало. - Я бы никогда не поступил так! Это был их последний день тут, и я хотел, чтобы они его запомнили без твоего невыносимого занудства и правил, - а потом они резко замолчали. Оба замерли напротив друг друга, сипло и шумно дыша, - и вообще, ты бы мог прийти тогда… я, мне тоже было не просто решиться, - именно эти робкие слова, опущенные вниз уголки губ и дрожащие пальцы, которые Алек отчаянно гнул, напомнили ему, Арсению, что перед ним еще, боже, мальчишка. Это сбило его с толку, а от былой злости не осталось и следа, - я даже не знал, черт возьми, это ли ты предпочитаешь. Как дурак проторчал перед твоей палаткой, чтобы ты потом не пришел! Отказал мне, как последняя скотина.       Какого черта? Арсений запаниковал. Какого черта тут творится? Его внимательные глаза быстро-быстро забегали из стороны в сторону, а губы дрогнули. Что мне ответить, что нужно ответить, когда кто-то… кто-то говорит тебе нечто вроде? В голове было необычно пусто. Ч-что мне делать? Если бы на его месте оказался кто-то другой, например, Сережа, что бы он сделал, что бы сказал, начал бы оправдываться или перевел все в шутку, что ему нужно делать, чтобы Александр прекратил смотреть на него так?       Но он не был растерянным, в ту ночь Саша был самое воплощение порока: обворожительный, обаятельный, как и всегда упрямый в своем желании получить его и до отвратительного решительный, или это была всего лишь маска, чтобы впечатлить его? Неужто он подумал, что Арсений откажет ему, если увидит в чужих глазах хотя бы толику неуверенности?       Арсений запаниковал, я попрошу помнить об этом. - У меня уже есть кое-кто, - сказал он тихо, - я имею в виду, я влюблен, - сказать это было невероятно легко, в тот же миг с его плеч словно упал огромный камень, все это время отчаянно мешающий идти дальше, - прости. Я бы не хотел давать тебе ложных надежд, ведь я несвободен, - мое сердце. - Плевать.       Что?       А потом случилось то, к чему все, собственно, и шло, то, чего так старательно избегал он, Арсений, и то, что он в тайне так отчаянно желал получить. Послышался тихий шорох, когда Александр с тихим рыком схватил мужчину за края куртки, притягивая к себе, потом воздух сотряс удивленный вскрик, который, кажется, Арсений издал в тот момент, когда его спина соприкоснулась с близ стоящим деревом, что кидало неплохую такую тень на водную гладь, наверняка создавая тут днем отличный тенек; далее было слышно лишь чужое порывистое дыхание. В первое мгновение, когда его губы накрыли чужие, напористые, влажные и невероятно горячие, он не до конца понял, что же все-таки произошло, упершись ладонями в сильную крепкую грудь напротив, он, задрав голову так, что затылок больно стукнулся о какую-то кривую ветку, просто замер на одном месте, наверняка подражая какой-нибудь фигуре в музее искусств, но осознание происходящего все же медленно, словно морской бриз, нахлынуло на него, превратившись в страшную по своей силе волну. Арсений, замычав, с напором уперся в чужую, тяжело вздымающуюся грудь, Александр, хоть и нехотя, но отстранился, подчиняясь чужому желанию, а точнее, нежеланию.       Одними губами преподаватель шепнул что-то более всего походящее на "погоди", повернув отчаянно краснеющее лицо в бок, принялся судорожно хватать холодный прохладный воздух, его ладонь все еще покоилась на чужой сильной груди, под его пальцами буквально билось чужое сердце, быстро и часто, казалось, вот-вот - и оно, проломив белый свод ребер, выпрыгнет прочь; это было интимно, настолько, что в какой-то момент у Арсения покраснели даже уши, что в комплекте с украшенными красными неровными пятнами скулами смотрелось воистину великолепно.       У него было два варианта: прекратить все сейчас, пока это… то, что происходит, не зашло слишком далеко, пока они все еще могут без лишнего стеснения смотреть друг другу в глаза; но можно было поддаться, прямо сейчас позволить себе наслаждаться трепетными жадными прикосновениями к своей коже, поцелуями, что абсолютно точно возбуждают в нем желание; и Арсений не знал, его почти что рвало напополам от двух этих настолько разных "а" и "бэ", впервые в жизни ему отчаянно хотелось, чтобы кто-то решил все за него.       Чужие волнующие губы в темноте нашли его лицо, горячее дыхание ласково опалило его чуть вздернутый нос, затем немного впалые щеки, легко коснулось дрожащих ресниц, чтобы потом опуститься на подбородок, он вновь почувствовал другие губы на своих, но теперь историк не стал этому противиться. Обхватив дрожащими от напряжения руками чужое лицо, он с напором двинул языком по белой кромке зубов, Алек почти тотчас с тихим стоном подался ему, услужливо приоткрывая рот, позволяя другому юркому и острому язычку скользнуть дальше, легко обвести розоватые десна, поласкать шороховатое небо и играючи столкнуться с чужим языком, чтобы с пошлым, невероятно громким "чмок", от которого по спине побежали мурашки, разорвать это поцелуй. Мокрые пряди на секунду коснулись его разгоряченного лица, такой же холодный, как и руки, нос столкнулся с его, а губы снова столкнулись с губами, но теперь этот поцелуй был каким-то ленивым, нежным и медленным, Алек ласкал его язык своим, то и дело мягко прихватывая то нижнюю, то верхнюю губу своими, а потом разломленное от этих касаний тело Арсения прошибла крупная дрожь.       Руки с холеными длинными пальцами, с широкими ладонями и аккуратными ногтями медленно накрыли его ягодицы, пока одна из них крепко стиснула упругую ягодицу, вырывая из чужих уст приглушенный стон, другая плавно скользнула вниз, накрывая ладонью подрагивающее от возбуждения бедро; Арсений, сложив тонкие брови домиком, чисто инстинктивно приподнял ногу вверх, забрасывая ее на чужую поясницу, что Саша воспринял с должным энтузиазмом, с силой прикусив чужую шею острыми зубами. - Подожди, - выдохнул преподаватель совершенно неожиданно.       Но чужие губы уже вовсю ласкали мочку его уха, а все те же проворные пальцы отчаянно сражались с металлической пряжкой ремня на джинсах. Так нельзя. Смешалось с Как же я хочу его. и Арсений медленно, но верно варился в этом, разрываемый между собственными мыслями "за" и "но".       Крепкая ладонь уверенно накрыла его вставшее естество, Александр, сжав его в своей руке, ощутимо двинул бедрами вперед так, чтобы и он, Арсений, смог ощутить чужой крепкий стояк даже через слои одежды. За пару метров от нас дети. Кто-то может нас увидеть. Кто-то может увидеть, чем мы тут заняты. А потом Алек поцеловал его снова и снова. - Подожди, - в этот раз Арсений с силой отстранился и, как был с расстегнутой ширинкой, без куртки, с стоящим, как по команде, членом, с горящими глазами, дрожащим срывающимся голосом прибавил: - нам нельзя, - хоть и парень не произнес ни звука, Арсений смог догадаться, что тот зло выругался, - если хочешь трахаться, ладно, только не сейчас… это лагерь, тут дети, это мои ученики, и, черт побери, мне нужна эта работа. Я… ты справишься с этим?       Арсений Сергеевич без обидняков кивнул на чужой пах, а Саша, будь он проклят, в свою очередь с намеком накрыл свой стояк напряженной рукой и, пару раз сжав себя, отчего рот Арсения непроизвольно наполнился слюной, а пальцы на ногах поджались, уверенно кивнул.       Такое случается, они оба потеряли контроль, увлеклись, и ладно парнишка - он был молод, кровь бурлила в его жилах, воспламеняя и заставляя неистово желать, но он, Арсений, мог остановиться, должен был, да только толку было сейчас заниматься самоотчитыванием, время не отмотаешь, как фильм, его не переменишь и не вернешь, приходится учиться жить с последствиями и воспоминаниями своих поступков, даже если они не так уж и приятны. Застегивая собственные серые джинсы, он только и делал, что думал над тем, как они дальше будут сосуществовать рука об руку, волновался, сможет ли догадаться кто-то в лагере, что произошло между ними около берега на озере, хотя уже тогда знал ответ - никто ничего не поймет, подростки, да и все люди ужасно повернуты на себе, пока вы будете умирать от страха, заметит ли кто маленькое пятнышко на вашей рубашке или то, как плохо вычищены ваши ботинки, люди, сидящие напротив, будут думать о том же самом, что, по сути, должно быть потешным, но таковым не является. - Повернись-ка, - вдруг велит ему Саша, что только секунду назад был занят тем, что утирал свое раскрасневшееся лицо мокрым полотенцем. Арсений безропотно подчиняется и все же с опаской глядит в чужое лицо, - это листья в волосах? - но прежде, чем историк успевает произнести хотя бы слово, Саша, нахмурившись, ерошит его взмокшие пряди. - Так оно лучше. Ну что, мы идем?       В лагерь они возвращаются достаточно быстро, по дороге Александр собирает какие-то ветки, что, видимо, послужат им неплохим оправданием, а под конец их неспешная беседа выливается в горячий спор, правда Арсений точно не помнит, о чем шла речь; оказавшись на поляне, они, обменявшись полуулыбками, расходятся, и Арсений Сергеевич почему-то думает, что именно это и отличает взрослых, состоявшихся людей от глупых, романтизированных подростков. Никаких вам скандалов, полное осознание произошедшего, ни тебе косых взглядов, глупой ревности и обвинений - они просто разошлись каждый в свою сторону, не сложилось и ладно, может в другой раз. Отправившись к себе в палатку с единственным желанием наконец сбросить с плеч вымокшую от чужих прикосновений (от этих воспоминаний щеки преподавателя все еще покрывались красным) кофту, мужчина искренне надеялся, что никто не преградит ему дорогу. Так и вышло, до своего спального места он добрался преисполненный задумчивости, но, оказавшись в палатке, историк не стал снимать с себя куртку или тем более кофту, с остекленевшими глазами он присел на свой спальник и, сведя тонкие брови к узкой переносице, крепко задумался.       К сожалению, долго сидеть вот так в полном одиночестве ему не дали: буквально пару минут спустя кто-то очень резко дернул замок на тенте, отчего Арсений тотчас разразился рассерженным шипением и сам, подтянувшись вперед, с легкостью расстегнул металлический замок. Перед его взором тут же предстало ужасно смущенное бледноватое лицо Антона, его губы тотчас расплылись в улыбке, а сам он, тихо бормоча что-то, более всего похожее на "извините", прополз (более всего его лихорадочные движения походили именно на то) внутрь, занимая свою половину. Так они и сидели, молча, в полной темноте, лишь на их лицах играли редкие светлые тени, наверняка кто-то разжег костер, стоило пойти да посмотреть, чтобы убедиться, что никто не балуется с пламенем, а рядом есть Саша, но отчего-то не хотелось даже шевелить фалангами пальцев, не то что вставать, чтобы пойти туда, где дует ветер и полно кусачих насекомых. Хотя, с другой стороны, даже рой пчел Арсений предпочел обществу Антона Шастуна, что, судя по судорожным метаниям, собирался с силами, чтобы выдать ему что-то искрометное. - Я… - и снова замолчал, кусая собственные несчастные губы, - я имею в виду то, что вы видели, не совсем правда, - а потом вздохнул так тяжело и судорожно, - я не целовал ее, - парнишка, повернув к классному свое встревоженное лицо, отчаянно пытался заглянуть в чужие глаза, - она сама полезла, а я сглупил, в смысле я не хотел обидеть ее, вот дурак, надо было оттолкнуть, но я почему-то побоялся. А потом появились вы, - именно этот момент выбрал Арсений, чтобы развернуться к мальчонке корпусом, тот выглядел напугано, - вот. Это все, что я хотел сказать.       И прежде, чем Арсений успел сформулировать что-то более пристойное, чем "какого черта?", мальчишка пулей вылетел из палатки, да так, что какое-то время ткань тента еще ходила ходуном. Мужчина же с тяжелым вздохом повалился обратно, чувствуя себя хуже некуда. Он что, пытался объясниться со мной? Наверное, он хотел сказать мне об этом еще тогда, но я побоялся услышать что-то, что может мне не понравиться. Боже. Я ведь позволил Александру поцеловать меня не из-за того, что Антон… и нахмурился, чтобы потом и вовсе накрыть вспыхнувшее лицо собственной подушкой, которая почему-то была необычно холодной.

***

      Арсений не мог уснуть, как бы ни старался и сколько бы прыгающих барашков ни считал, как бы ни старался отвлечься, перебирая, словно бусины, воспоминания в своей голове, о чем бы ни думал - это лишь заставляло его сильнее крутиться в спальном мешке, который наверняка своим хрустом мешал заснуть и рядом лежащему парню, что, судя по неравномерному громкому дыханию, пока не спал. Это было странно, в том смысле, что в обычное время Арсений ранее не испытывал проблемы со сном, отрубаясь в тот самый момент, когда голова только успевала коснуться подушки, именно поэтому сейчас он был поражен до самой глубины души, полчаса метаний по спальнику успехов тоже не принесли (хотя, может, он своим шебуршанием перебудил ребят, спящих в соседних палатках), именно из-за этого Арсений решил, что ему стоит пройтись, может, тогда на него, уставшего, нападет сон. - Тоже не спите? - вдруг спросил Шастун, заставляя учителя снова упасть на подушки. А ведь как знал, подлец. - И мне не спится, наверное, я перенервничал, завтра ведь домой, - Арсений по-настоящему оценил этот добрый жест, мальчишка попытался занять его, мечущегося по спальнику, разговорами. - И как? Понравилось вам тут? - Очень, - с жаром ответил ему Антон и даже поднялся с нагретого места, упираясь острым локтем и предплечьем в пол, чтобы уж точно не свалиться на близ лежащего преподавателя. Это было бы неловко, - было очень интересно, тут так красиво, что дух захватывает. Мы сегодня зефир жарили, зря вы с нами не пошли, а еще… Дима звезды показывал. Чего вы улыбаетесь? Знаете, как красиво, все небо в блестящих точках, - и чего-то бурча под нос, улегся обратно, а потом, помолчав, прибавил: - не думал, что будет так здорово. Спасибо.       А потом меж ними снова повисло молчание, и не было в нем ничего тяжелого или неудобного, и колючего, ласковое и нежное, словно одеяло, оно опутывало их буквально с головой. Арсений, чуть поерзав, искоса глянул на рядом лежащего Шастуна, что, немного прикрыв глаза, пялился куда-то в ноги, видимо, следя за тенью, что отбрасывала прямо на их палатку луна - единственный источник света сейчас. Было невероятно здорово наблюдать, как юркий луч воровато крадется по потолку, чтобы птицей упасть на ближайшую поверхность, которой волей случайности была лодыжка мальчишки, закутанная в спальник, а еще Арсению нравилось наблюдать за тем, как лунный свет ласково перебирает чужие волосы, путается в них и, будто в конец разозлясь, падает на чужой нос и щеки. А потом их взгляды неожиданно пересеклись, и мальчишка снова заговорил: - Можно с вами поделиться? Только… - и замялся, словно то, о чем так хотелось поговорить, было одной из запретных тем, - это немного личное, я имею в виду очень личное. Я бы поговорил с мамой, но… вы не подумайте, она у меня замечательная, просто неловко как-то, а вы, - и задумался, пытаясь подобрать нужное слово. - Свой?       Парнишка улыбнулся ему, а потом, зашуршав спальником, еле заметно кивнул. Арсений лишь вздохнул, ведь хотел же быть этому мальчишке просто другом, наставником и хорошим товарищем, так почему бы не начать сейчас? Атмосфера вполне располагает к тесному общению, прямо-таки загадочная и сказочная, подталкивающая к чему-то эдакому, вопрос лишь один: а готов ли он столкнуться с тем, чем собирается поделиться с ним Антон? Сможет ли он отреагировать правильно? - Вы, наверно, посмеетесь, но… что мне делать, чтобы понравиться кое-кому?       Арсений не знал, смеяться ему или плакать, разумеется, ему не могла понравится та тема, на которую так хотелось поговорить его мальчику, а с другой стороны, это было абсолютно нормально, что парень интересуется этим вопросом, вполне себе своевременно. Боже, теперь он будет давать совет своей самой большой любви как завоевать кого-то, кто будет дарить его чуду трепетные прикосновения, поцелуи и объятия. Не заскрипеть зубами в тот же момент было задачей воистину невозможной. - Девушке? - чисто для справки уточнил Арсений, прекрасно зная, что его слова подтвердят. И вправду, парнишка кивнул ему. - Наверное, быть самим собой, вы пока не понимаете, но это самое главное, должен быть человек, с которым вы можете быть самим собой, никаких притворств и лжи. Но главное, - ты можешь, ты же мужик, Арс, - не торопитесь, у вас столько времени впереди, не наделайте глупостей, о которых потом будете сожалеть. А еще немного романтики, решительность и улыбка на вашем лице сделают большую часть. - А что делать, если этот человек, - внутри Арсения все почти тут же похолодело. Ну что еще, малыш? - если старше меня? - Намного?       Антон нахмурился, кажется, прикидывая что-то в голове. - Намного, - утвердительно кивнул он, а Арсений почти завыл от бессильной злости.       Зря он решил поддержать этот разговор, надо было бежать из палатки в тот самый момент, когда мальчишка обратился к нему. - Вы еще несовершеннолетний, так что советую быть аккуратным, - историк еле сумел совладать с собственным голосом, чтобы тот, не дай боже, не дрогнул.       Советую быть предельно аккуратным, потому как если я узнаю, кто этот чертов извращенец, покусившийся на тебя, чудо ты в перьях, я тотчас накатаю заяву и усажу этого… этого педофила за решетку, туда, где ему и место. Надо же, он тут чуть на луну не воет от безысходности, прекрасно понимая, что такому молодому парню, у которого, по сути, вся жизнь впереди, ни в коем случае не нужен такой балласт, как он, все-таки он уже не молод, да и разница в их случае не пустой звук, а тут на тебе! Просто слов нет, одни эмоции и отнюдь не самые хорошие. Хотелось сказать что-то вроде "присмотрись к девушкам своего возраста", "остановись, подумай, может, ты просто ошибся, перепутал привязанность с любовью?" или "твои родители, мать их, вообще в курсе?".       Мальчишка выглядел огорошенным, словно действительно полагал, что Арсений на блюдечке с голубой каемочкой предоставит ему всю необходимую информацию. "Да щас", - злорадно подумал он. - Говорят, вы нас скоро покинете, - вдруг произнес Антон, ложась обратно на подушки и поглядывая на него так несчастно и виновато, словно сам собирался уволить его, Арсения. - Так просто не отделаетесь, - мальчишка повеселел, тут же довольно фыркнул. - Может, я и когда-нибудь покину эту должность, но определенно не в ближайшие пять лет, так что охотно жду вас у себя, когда поступите, расскажете мне, как у вас дела.       А потом в груди что-то кольнуло, ведь не просили его вовсе уточнять: - И почему это я должен уйти?       Антон пожал плечами, глядя на него снизу вверх: - Выйдете замуж да уйдете.       Историк беззвучно рассмеялся, улыбка тронула его вечно строго поджатые губы. - Вы хотели сказать, женюсь? - Спокойной ночи, Арсений Сергеевич, - наверное, спустя целую вечность произнес Антон и отвернулся, на этом ставя точку в их разговоре. Сказать то, что Арсений был шокирован, значит не сказать ровным счетом ничего.