Без будущего

      Дом - это твоя крепость, место, в котором ты чувствуешь себя будто за каменной стеной, которую не способно, кажется, пробить ничто на свете, и как бы ни было хорошо где-то еще, дом - это место, куда тянет, место, куда хочется вернуться. Все, начиная от стен до вида из окна, так или иначе дорого вашему сердцу, но, только потеряв это самое место, где вы чувствовали себя уютно, вы понимаете, насколько много оно значило для вас; лампа, купленная, кажется, в цокольном этаже какого-то торгового центра, который обычно занимается продажей продуктов питания, вот тот плед, скомканный на диване, даже перечница и солонка, но более всего дороже воспоминания. Вон за тем кухонным столом они с Сережей не так давно напились вдрызг, и Арсений, как бы не старался удержать серьезную гримасу, заливисто смеется, они выпили настолько много, что заснули, как были, за столом: один, уронив голову на сложенные на столешнице руки, другой - на дружеское плечо (кажется тогда Сережа расстался с Машей - долгий роман, который, казалось, шел к свадьбе, закончился скупыми мужскими слезами и горьким коньяком). А в том кресле, что стоит в гостиной, любил спать его домашний любимец, будучи еще совсем крошечным подслеповатым котенком, так сильно нуждающимся в чьей-то любви и заботе. Все - это дом, его дом, и сюда, как никогда раньше, было приятно вернуться.       Ключи с характерным металлическим звоном были отправлены на маленький кофейный столик, занимающий свое почетное место в коридоре, рюкзак, чуть потасканный и пыльный, словно Арсений всю дорогу его по полу вез, приятно шурша, опустился к не менее грязным ботинкам; почти тотчас где-то в глубине небольшой, но уютной квартирки раздалось сытое мяуканье, а спустя пару секунд к нему, весело бренча подвеской ошейника, смешно пружиня при каждом шаге, выбежал его рыжий безобразник. Арсений с тихим вздохом расстегнул болоньевую куртку, напяленную на вязанный вручную свитер, и, наклонившись, взял довольно мурчащего кота, что то и дело лез своим мокрым холодным носом к его лицу на руки. - Ну, как ты тут без меня? - спросил он, потираясь щекой о пушистую спинку. - Сережа часто приходил?       Кот, приподняв свою острую мордашку немного вверх, довольно сощурил большие зеленовато-желтые глаза, а потом, пока Арсений с улыбкой гладил его по мягким длинным ушам, что есть мочи врезался своим тупым лбом в его преподавательский нос. Историк, тихо зашипев, мягко, но настойчиво отстранил от себя рыжее безобразие, так, чтобы чужая хитрая мордашка оказалась на уровне плеча, что крайне не понравилось его любимцу; тот, заерзав в чужих руках, через пару коротких мгновений и вовсе попросился обратно на пол, несильно, но ощутимо куснув Арсения за доверчиво открытые пальцы, так некстати находящиеся прямо перед чужими острыми зубками. - Часто.       Арсений Сергеевич, порывисто разогнувшись, поглядел на только вышедшего к нему друга с улыбкой; только сейчас он понял, насколько сильно успел соскучиться. Облокотившись о близстоящий шкаф с более теплой верхней одеждой и обувью, мужчина еле слышно хмыкнул, во все глаза глядя на своего лучшего друга, закутанного в клетчатый плед, которым по обыкновению Арсений накрывался, если засиживался на диване допоздна. Сережа почти не изменился: все такой же забавный, с пугающей армией морщинок-лучиков вокруг темных, чуть раскосых глаз, плотный и невысокий, со смешным хвостиком, что чуть сбился на бок (наверняка валялся где-то на диване), немного обросший с момента их последней встречи, но все такой же невероятно домашний и уютный.       Но прежде чем историк успевает обронить хотя бы пару слов, лучший друг с каким-то странным непонятным звуком порывисто приближается к нему, притягивая к себе за напряженные плечи, затянутые болонью. Сережа из-за небольшой, но достаточно серьезной разницы в росте утыкается своим тяжелым подбородком ему в плечо, его руки со смуглыми теплыми ладонями мягко поглаживают его чуть повыше лопаток; Арсений же со вздохом устраивается на родном крепком плече и блаженно прикрывает глаза.       Он отстраняется первым, напоследок неловко хлопнув Сережу по мощной спине и, чтобы как-то занять образовавшееся неловкое молчание, принимается активно шуршать своей курткой, стаскивая ее с измотанного тела. - Хочешь, заварю тебе чай? - прокашлявшись, предлагает Серый и улыбается так, что всякое напряжение, опутавшее изнуренное тело преподавателя, тотчас улетучивается. Все нормально. - Посидим поболтаем, а?       Легко пристроив вешалку, на которую всего пару секунд назад была водружена его темная куртка, не раз спасавшая преподавателя от холода и дождя, в шкаф прямо на металлическую дугу, он, напоследок пройдясь сухими ладонями по невидимым складкам, с еле слышным скрипом, который абсолютно точно издала одна из дверок, прикрыл шкаф.       Он определенно устал, и меньшее, чем хочется заняться именно сейчас, - это пустой болтологией, пусть и с Сережей; наверное, единственное, что заставляло заткнуть собственное недовольство и нежелание за пояс, - это искренний неподдельный взгляд лучшего друга, который он бросал на него из раза в раз. Арсений никогда не был эгоистом, наоборот, про него можно смело сказать, что именно этот человек ляжет грудью на колючую проволоку и даст через себя перейти; человек, который привык жертвовать своим личным временем во благо кому-то другому, будь это подготовка ребят к сдаче единого государственного экзамена или простая пересдача терминологического диктанта или самостоятельной после изученной главы, о которой все знали еще за пару месяцев; если у кого-то из его коллег какие-либо трудности, например недавно он самолично вызвался на помощь к Добровольскому (они готовили актовый зал к мероприятию) и в итоге вместо просмотра футбольного мачта с Сережей был вынужден проторчать в школе где-то до часа ночи, возясь с клеем, ножницами и мишурой. Так и сейчас мужчина попросту не находил в себе сил для отказа, хотя сейчас больше всего ему хотелось рухнуть на ближайшую горизонтальную поверхность и забыться сладким сном, и абсолютно все равно, что на часах еще пять вечера.       Обернувшись к другу, тот еле заметно кивнул: - Отличная идея.       А сам, подхватив рюкзак, полный личных вещей, поплелся в сторону собственной спальной комнаты. Сумка, чем-то неаппетитно чавкнув, встретилась с полом, а сам Арсений с тихим вздохом принялся стаскивать с себя поднадоевшую за целый день одежду. И как же было приятно наконец надеть поверх изнуренного тела чистую, ароматно пахнущую, белую рубашку и отлично отглаженные брюки со стрелками; с характерным шлепком на оба плеча были водружены серые подтяжки (что удачно гармонировали с строгими брюками, несмотря на разительную разницу в цвете), а волосы легко уложены чуть в бок.       Он не спешил сразу идти в сторону кухни, где Сережа чем-то радостно шуршал, бурлил чайник, полный воды, и шумела газовая плита; сначала заглянул в гостиную, чисто механически отметив, что некоторые вещи, например рамки на полке, ваза на кофейном столике и журналы чуть передвинуты; затем в коридор, где тоже были обнаружены следы чужого присутствия; в ванную и туалетную комнату лезть он пока не решился. - Сережа, - позвал он, облокотившись плечом о дверной косяк. Друг тотчас обернулся на него, чуть не просыпав ложку с сахаром на пол, - если хотел заставить меня поверить в то, что не ночевал у меня с тех пор, как я уехал, нужно было хотя бы вымыть за собой посуду, - а затем еле заметно кивнул головой в сторону полной перепачканной посуды раковины.       Пока Матвиенко, выругавшись, наполнял маленький чайник кипятком, Арсений направился в сторону холодильника и прежде, чем Сережа успел остановить его, распахнул дверцу; потолок и пол тотчас залил холодный свет, а Арсений, резко зажмурившись и закрыв нос рукой, с хлопком закрыл только приоткрытую дверь.       Разумеется, он избавился от всех скоропортящихся продуктов в тот день, когда собрался уезжать, чтобы потом по приезде не разбираться, периодически морщась, с прокисшей упаковкой молока и заплесневевшим сыром; да, историк четко продумал этот момент, зато, видимо, на эту тему нисколько не думал Сережа, который, как оказалось, жил у него все это время. Полки были забиты каким-то коробками, в отсеке для овощей лежала пицца или точнее то, что от нее осталось, от прозрачной упаковки с суши, откровенно говоря, разило тухлятиной; всего, разумеется, Арсений разглядеть не успел, на глазах навернулись слезы, а к горлу подступила тошнота. - Ты что там устроил? - грозно надвинув брови на переносицу, спросил мужчина. - Сережа, сколько раз говорить тебе, что все это вредно, это убивает твой желудок или то, что от него осталось, да и мой холодильник... посмотри, во что ты его превратил!       Ответом ему было недовольное бурчание, более походящее на "надо было заранее предупреждать, я бы все выкинул и проветрил". - Почему домой не поехал? - вытаскивая мусорный пакет из другого, более широкого пакета, сухо уточнил у него друг.       Сережа неопределенно повел плечами. - Кота надо два раза в день кормить, а мне как-то лень было мотаться, да и от тебя до моей работы ближе. А чего ты завелся-то? Я же ничего не поломал, не испортил, никого не водил, ну честное слово, Арс, не смотри ты так.       Разумеется, мечтал приехать домой, чтобы тотчас, даже не присев, начать разбираться с чужой грязью. Шурша пакетом, Арсений воинственно придвинулся к холодильнику и, кивнув другу, велел тому подойти поближе; после непродолжительных споров Матвиенко все же согласился, что именно он должен разобрать собственное "дерьмо", а Арсений, так уж и быть, постоит рядом и подержит пакет, куда они и уложат остатки чужого завтрака, ужина и обеда.       Пока они прибирались, историк натерпелся такого ужаса; разумеется, по своей профессии он еще в молодости ездил на всяческого рода экскурсии, выездные экспедиции, где они нередко находили всякого рода окаменелости (ничего сверхважного, но для студентов невероятно интересно и увлекательно); так вот теперь на собственной кухне он, наблюдая, как кусок пиццы не гнется, а именно ломается на куски, отрешенно думал о том, что теперь и у него в холодильнике есть свой склад окаменелостей. Вот же засранец. - Это паста или... - Неважно, - поморщившись, прервал чужие размышления преподаватель, - просто кидай это в чертов пакет.       Чай в чайничке безбожно остывал, правда до этого почти никому уже не было ровным счетом никакого дела. - Арс, - позвал его Сережа гнусавым голосом, - как отдохнул-то? Как мама твоя, как отец? Давно их не видел.       Тотчас захотелось побиться головой о близстоящий стол или тумбу, потому что воспоминания о той паре дней, проведенных у родителей, имели отнюдь не положительный окрас; он не любил возвращаться в отчий дом, где почти все имело свой какой-то горьковатый привкус воспоминаний, и абсолютно неважно, были ли эти воспоминания хорошими или плохими. Стены и потолок тут словно давили на него, рушились прямо на голову и сдавливали по бокам, мешая двигаться; постаревшее лицо матери навевало грусть, старческое дребезжание отца, в которое он чисто по привычке особо не вникал, лишь раздражало, больше не вызывая интереса. Нет, все было не так уж и плохо: его мама приготовила отличный пирог, после которого они, сытые и довольные, устроились на диване, откуда ни возьмись были достаны старые альбомы, потом были слезы сквозь улыбку, воспоминания и смех, храп отца на кресле (как всегда засыпает во время хоккейного матча) и теплая постель. Но было что-то в этом такое, что заставляло сердце Арсения сжиматься от тоски и боли; он покинул родной дом буквально спустя два дня, попросту не выдержав той атмосферы, которая, словно огромная волна, накрыла его с головой. Да, можете сказать это вслух: Арсений малодушно сбежал.       Тряхнув головой, тот попытался отогнать прочь опутавший его серовато-белый морок. В отеческом доме его всегда одолевали воспоминания - грустные или веселые, прямиком из детства или юношества, это всегда было слишком болезненно. Воспоминания почти всегда приносят нам боль. Но ни в коем случае не стоит пытаться избавиться от воспоминаний, надо научиться жить с ними. - Отлично. Они отлично, - говорит он вполне себе нейтральным голосом, но нетипично для самого себя уводит глаза в сторону. Сережа правильно понимает его и более эту тему старается не задевать.       Когда они заканчивают с уборкой, в животе начинает неприятно урчать, только сейчас они оба понимают, насколько сильно успели проголодаться; Арсений, наспех выпив остывший, неприятно обволакивающий горло чай, надеясь тем самым хоть сколько-нибудь заглушить неприятное посасывающие чувство, направляется прямиком к двери, заодно прихватив с собой мусорный пакет, разумеется, он не собирается брать его с собой, оставит Сереже, пусть сам расправляется с плодами своей лени.       Кошелек укладывается во внутренний карман строгого классического двубортного пальто с одной пуговицей посередине и воротником-стойкой, туда же отправляется мобильный телефон, на котором, как надеется преподаватель, еще хватит зарядки, чтобы пережить небольшое приключение от дома до магазина и обратно, ключи остаются на тумбочке - Арсений лучше позвонит в домофон, чем будет всю дорогу идти и греметь металлической связкой; неплохие оксфорды, что прекрасно вписываются в по-весеннему прохладную погоду, и шарф вокруг горла (днем на улице дул достаточно сильный ветер, и меньшее, что хочется сейчас преподавателю, - это заработать себе насморк или температуру), последний взгляд в зеркало и тихий оклик, чтобы Сережа подошел и закрыл за ним дверь. - Погоди ты, я с тобой. - Нет, - резко отрезает он, - ты останешься здесь и будешь мыть посуду, и чтобы к моему возвращению проветрил квартиру и мусор выкинул, иначе, Сережа, допрыгаешься, лишу тебя ключей от моего дома.       Остро глянув в сторону недовольного, насупившегося товарища, Арсений, напоследок звонко фыркнув, переступает порог собственной квартиры и, запустив руки в карманы пальто, устремляется в сторону размеренно шумящего светлого лифта.

***

      В супермаркете невероятно людно и шумно, народ тут, словно сельдь в бочке, чуть ли не у друг друга на головах стоит, да и не мудрено: если внимательно поглядеть на часы, то вы обнаружите, что острые стрелки часов - как маленькая, так и большая - неумолимо близятся к римской цифре шесть; люди спешат с работы домой, а где-то в процессе между двумя пунктами припоминают, что в холодильнике не хватает, скажем, рыбы, молока на завтрак или тех же хлопьев; студенты с впалыми глазами и посеревшими лицами, голодные ученики с огромными портфелями за спинами, мамаши с колясками и орущими детьми, офисные клерки с белыми воротничками и еще бог знает кто. Арсений весьма просто лавирует в узких проходах, без труда огибает чужие тележки и коляски, ему хочется поскорее покинуть это душное место, выйти на воздух, туда, где просторно и люди еще не забыли о таком немаловажном факторе как личное пространство.       Замерев перед низким холодильником, в коем в окружении льда хранятся продуты, портящиеся в тепле, он принимается сосредоточенно крутить на указательном пальце серебряное, блестящее в свете ламп кольцо. Мясо, птица или рыба? Что ему выбрать на сей раз. Котлеты, отбивные или гуляш? Что стоит приготовить сегодня на ужин, чтобы понравилось и ему, и Сереже. Помидоры или огурцы? Какой из овощей подойдет лучше. Универмаг или супермаркет? Куда поехать. Машины или автобус? На чем. Дружба или любовь? Ложь или правда? Вся наша жизнь состоит из выборов: мы выбираем, что есть на завтрак, какой предмет будем сдавать, с кем нам общаться, а кого и за что ненавидеть. Выбираем любимый цвет, выбираем имя для домашнего питомца. Мы только и делаем, что выбираем. Мы стараемся, чтобы наш выбор не обидел кого-то, кто нам важен, чтобы то, что мы выбираем, в итоге нравилось нам; мы стараемся сделать правильный выбор, который в итоге никто не осудит. Но в конечном итоге забываем, что правильного выбора в реальности не существует - есть только сделанный выбор и его последствия.       Арсению хочется рассмеяться. Я действительно рассуждаю об этом, стоя над несчастной разделанной тушкой индейки? Кажется, именно этим он и занят. Пакет с замороженной птичкой, красиво перевязанный красной лентой, немедленно перекочевывает из холодильника в чужие теплые руки; преподаватель, поморщившись, направляется к коробкам с овощами. Пакеты весьма споро наполняются красным сладким перцем, хрустящими, весьма длинными огурцами и малиновыми мясистыми помидорами, явно привезенными в холодную вторую столицу откуда-то из теплых стран. Картонная упаковка длиннозерного белого риса, в которую преподаватель вглядывается с ужасающим сомнением и недоверием, пакетик оранжеватого рассыпчатого карри, который прекрасно подойдет к той же коробке с рисом, что лежит на изгибе его локтя (Арсений как всегда забыл, что нужно взять с собой тележку или корзинку). Алкогольный стенд он проходит, почти не глядя, ведь завтра просто необходимо наведаться в школу и утрясти все свои дела, пока учеба вновь не началась, а по коридорам не забегали смеющиеся и улыбчивые дети.       На кассах, как и ожидалось, слишком много народу; Арсений, тяжело вздохнув, принимается внимательно присматриваться к покупкам других людей, так что в итоге пристраивается за девушкой, у которой в корзине бутылка с водой и буханка хлеба, впереди же мужчина с двумя банками энергетика, а прямо перед кассиром стоит упитанная мадам с упаковкой хлопьев; Арсений справедливо предполагает, что надолго не задержится.       В кармане его пальто пару раз ощутимо дергается телефон, так что историк, покачав головой, сгружает свои покупки на ленту и, расстегнув округлую крупную пуговицу на пальто, лезет за мобильным устройством, вполне ожидаемо ему пишет Сережа:

Арс, вот прям срочно. Нужны презервативы.

      Арсений возводит глаза к небу, а точнее к высокому потолку с огромными продолговатыми лампами. Он не решается уточнять, да и возмутиться собирается просто ради приличия, пусть его друг не привыкает к такого рода услугам.

Неужели ты сам не мог об этом позаботиться?

      Ответом ему служит какой-то улыбчивый смайлик с красивой припиской:

Я же не спрашиваю, зачем тебе, когда ты просишь купить меня буквально весь магазин канцелярии. Выбери что-нибудь на твой вкус.

      Во-первых, это был абсолютно точно не один магазин, и вообще единичный случай, когда Арсений попросил его заехать и купить что-то необходимое для работы: он просто забыл, это вышло из-под его неусыпного контроля - необходимо было принести преподавателям от каждого класса какое-то количество тетрадей, в которых дети будут писать самостоятельные, так вот Арсению было нужно порядка двадцати пяти тетрадей для четырех разных учителей; кто бы мог подумать, что Сережа решит купить ему пачки, в которых все тетради с изображением котят или собачек. Благо одиннадцатиклассники восприняли эту идею с большой радостью и быстро расхватали тетради. Во-вторых, это пресловутое "на твой вкус". Чертов Матвиенко. Он ведь просто не может существовать и не пытаться вывести его, Арсения, из хрупкого состояния равновесия.       Мужчина особо долго не разглядывает яркие прямоугольные упаковки, просто тянется за близлежащей, весьма справедливо рассудив, что в принципе не может знать, какие обычно предпочитает его друг, и вообще, вся эта весьма шаткая тема вызывала в бедном преподавателе, казалось, уже позабытое чувство стыда и смущения. Он абсолютно точно ни минуты не хочет думать об этом, никаких вопросов или дебатов с самим собой, просто... просто пусть чертовы презервативы лежат на его курице и выглядят не слишком вызывающе. - Добрый вечер, - о боже, - вам пакетик нужен? - вот же черт.       Похоже, не я один занимаюсь сублимацией. Только если Арсений занимался тем, что продумывал уроки, разрабатывал план, проверял чужие тетради и почти всего себя посвящал бумажной волоките, Антон, как видимо, решился с головой окунуться в работу. Ах, наверняка вы упустили нить повествования и не смогли толком понять, отчего Арсению вдруг в голову ударило размышлять об этом несносном мальчишке да еще и таким образом? Но все до удивительного просто. Он сидел прямо за кассой с некрасиво покрасневшими впалыми щеками, в желтом шуршащем от любого движения жилете и сине-желтой кепочке с логотипом компании, весь такой радостный, приветливо улыбающийся с блеклым бейджиком на узкой груди. Боже, почему именно сейчас.       Если поторопится, успеет перенести свои вещи на другую кассу - именно такой была первая мысль, пришедшая в его обычно светлую и умную голову, вторая же была более четкой и здравой: это было бы невероятно глупо, подозрительно и странно, а еще, скорее всего, Антон уже приметил его в толпе, и будет ужасно подозрительно, если он возьмет и вот так вот просто смоется. Так не поступают взрослые люди, это чистое ребячество, и даже просто думать о подобном стыдно.       Самое смешное, что та ситуация, в эпицентре которой оказался историк, - чистая случайность, такое происходит в кино, в пропитанных ложью романах и драмах, в мыльных операх и скучных театральных постановках, от которых уже привычно клонит в сон, да где угодно, но не в реальной жизни; Арсения пробирает хохот, это плохо поддающееся описанию ощущение, когда горло будто чешется изнутри, а неприлично громкое "ха-ха" почти срывается с обкусанных губ, это действительно происходит именно с ним, ведь так? А очередь тем временем неумолимо безжалостно сокращается, то жалкое количество людей, которое отделяет его Арсения от его же выпускника, становится все меньше, а если быть точным, Шастун, одарив девушку дружелюбной, наверняка тщательным образом отрепетированной улыбкой, вкладывает в чужую протянутую ладонь чек и пару блеклых, чуть помятых купюр.       Арсений готов взвыть от странного чувства безысходности, овладевшего им, кажется, сковавшего буквально по рукам и ногам, мешающего не только мыслить ясно, но и связно говорить. Он мысленно отвешивает себя звонкую пощечину одну за другой, а потом, схватив свое оробевшее и остолбеневшее от неожиданности второе "я" за грудки, что есть силы встряхивает. В тот же момент мягкая, чуть скованная улыбка касается его, Арсения, губ, он неспешно проходит вперед, останавливаясь лишь у металлической горки и, словно невзначай приподняв острый подбородок вверх, одаривает бейджик Антона острым внимательным взглядом из-под ресниц.       "А как же официальное приветствие, Шастун, неужто старику и пакет не предложите? Чего вы так смотрите? Я тоже хожу по магазинам", - нестерпимо хочется сказать историку, но он молчит, молчит и смотрит, как последняя краска сползает с сильно похудевшего за время их разлуки, но по-прежнему дорогого лица. А затем случается странное, хотя, если быть предельно честным, не самое странное за этот день, и все же, Антон, пораженно захлопав своими удивительно красивыми глазами, расцветает в улыбке. Что за?..       Арсений подвисает, будто компьютер, в котором произошел сбой, словно система дала осечку и вирус пробил в защите ощутимую брешь, только его вирус не какой-нибудь Троянский конь, о котором историк знает не понаслышке, его вирус имеет самую трогательную и ласковую улыбку, глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и тихий, но приятный голос. - Арсений Сергеевич, - парнишка почти захлебывается собственной радостью от столь неожиданной, но, как видимо, приятной ему встречи. Арсения почти сворачивает пополам, - так... так неожиданно, ах вот же я, - "балда", - парнишка шепчет одними губами, - вам пакетик нужен?       Что? Что он говорит? А на грани сознания мелькает здравая мыслишка, что стоит наконец начать вникать в то, что ему говорит ученик, а не просто... не просто пялиться на него так. Пакет? Доля секунды уходит, чтобы понять, нахрена ему, в общем-то, понадобился этот самый пакет. Да, наверно. - Да, пожалуй, - кивает он.       Шастун не торопится пробить его покупки, отчего очередь позади мужчины стремительно возрастает настолько, что некоторые, поцокав языками и просто потоптавшись рядом, спешно ретируются, вероятно решая отправиться на поиски более пустой кассы и расторопного кассира. Арсению откровенно все равно на всех тех людей за его спиной, все равно, лишь бы потом мальчонке не сделали выговор, лишь бы потом эта безусловно приятная, но ненужная задержка не обернулась для Антона чем-то плохим.       Принимая неприятно шуршащий, немного прозрачный пакет с логотипом торговой сети из чужих рук, Арсений, остро глянув на мальчишку, легко раскрывает его, чтобы вновь уложить поверх металлической горки: так будет удобнее всего укладывать покупки, чем, скажем, на весу. - Давно работаешь здесь? - уточняет мужчина, когда молчание становится совсем в тягость.       А хочется ведь спросить нечто вроде: "как сюда приняли несовершеннолетнего", "руководство в курсе, что ты еще не окончил школу", до банального "тебя никто не обижает", "ты успеваешь поесть" и "не задерживают ли тебя допоздна"? Но историк молчит, молчит, вертя в руках непрерывно гремящую картонную упаковку с рисом, который наверняка слипнется в независимости от того, промоет ли его Арсений или поставит на стол так, и покорно ожидает ответа, откровенно говоря, уповая на то, что у мальчонки попросту развяжется язык и Антон сам без него ответит на все интересующие открытые вопросы.       Противный писк. Шуршание полиэтиленовых прозрачных пакетиков. Еще один, но более долгий писк, который на этот раз издают весы. - Как приехали, - позволяя перцам скатиться вниз, пожал плечами Антон, - тут неплохо, мне даже нравится... и платят за день, это удобно, - чуть запинается и даже алеет самыми кончиками ушей парень, стоит речи зайти о деньгах.       Мужчина, покачав головой, молча опирается острым локтем о прозрачное пластмассовое мутное стекло - единственную преграду между ними, принимаясь просто наблюдать, как проворные длинные пальцы легко перебирают то одну, то другую упаковку с товаром, выискивая злосчастный черно-белый код, который абсолютно точно должен был попасться ему на глаза чуть ли не сразу. Одни вопросы, в голове у Арсения одни вопросы, ответы на которые он уже отчаялся получить, вопросы, которые ужасно неловко задать, от одной мысли о которых щеки трогает розоватый румянец, но которые и не думают покидать его измученный рассудок, продолжая и дальше терзать. Зачем Антону понадобилась эта работа, к чему такая срочность в плане выплаты заработанных средств и на что ребенок, по сути, собирается потратить кругленькую сумму?       Разумеется, первое, что всплыло в воспаленном, помутившемся от недосыпа и нервов сознании преподавателя, - это алкоголь, сигареты и самое жуткое - наркотики; вполне логично, ведь все вышеперечисленное вызывает страшное привыкание, с каждой секундой, с каждой минутой курить хочется все больше, а те, кто однажды садятся на иглу, и вовсе с нее не слезают. Что, если мальчишка взаправду спутался с по-настоящему плохой компанией, что, если на него оказывают давление или, не дай боже, принуждают к чему-либо? Арсения охватывает паника.       Посмотри на него. А сам, напротив, лишь сильнее сжимает зубы и вертит головой. Посмотри. Посмотри. И приходится же все, что угодно, лишь бы наш собственный персональный контролер затих на некоторое время. Антон не похож, определенно точно не похож на одного из торчков, которых ныне с завидным постоянством крутят по федеральным каналам, нет в его движениях странной хаотичности, напротив, кажется, что каждый поворот головы и даже шевеление пальцев на руках фиксируется кем-то, кого Арсений попросту не видит. Сигареты? Он бы почувствовал, и сомневаться не стоит; столько лет общаться с заядлым курильщиком и не узнать знакомый терпкий горьковатый запах - абсурд. Алкоголь, почему-то этот вариант Арсений решился отсеять без каких-либо пояснений, посчитав его попросту надуманным. Зачем? Зачем подростку работа? А точнее говоря, зачем ему деньги, которые он получит за свою работу?       Брови сами собой лезут на лоб, пока Арсений, вцепившись побелевшими пальцами в рукав собственного пальто, судорожно пытается вернуть контроль, что покинул его. У Антона появилась девушка. Это логично, с какой бы стороны вы б не попытались подобраться, это до отвратительного логично и настолько просто, что хочется рассмеяться. С каждой секундой уверенность в собственных убеждениях крепнет, а настроение, и так валяющееся где-то на уровне носков кожаных ботинок, падает еще ниже, хотя, казалось бы, некуда. У Антона появилась девушка. И наверное, уже ничто не сможешь убедить преподавателя в обратном. - Что насчет легальности? - совсем тихо уточняет мужчина, укладывая пакетик с оранжеватым пахучим карри на дно.       Улыбка вновь покидает чужое простое лицо, а пальцы, подвижные и юркие, принимаются теребить потертый бейдж. - Вы ведь не скажете, правда?       Не скажет, разумеется, он не скажет; может быть и стоило бы вмешаться, но какое же спорное это "может быть". С одной стороны, все, что происходит вне стен школы и вне школьного процесса, в принципе интересовать его, Арсения, да и любого другого учителя не может; то, что дети, их ученики, творят за закрытыми дверями, не их ума дело; а с другой, с другой, Антон (Арсений постепенно учится признавать это) ему небезразличен, ему не может быть все равно на этого невероятного парнишку. Дико, вот как это будет выглядеть - дико и крайне неуместно, именно поэтому историку просто необходимо промолчать сейчас. - Мы поговорим на эту тему, - кажется, мальчишка в то же мгновение превращается в один изогнутый вопросительный знак, - на тему вранья... я это не очень-то приветствую, Шастун, - индейка, чуть подтаявшая, тоже отправляется в пакет. - Разве у вас будет время?       Ухмылка легко сглаживает ту мягкую улыбку, что на мгновение украсила губы преподавателя. - Не беспокойся, - говорит он, - я найду его для тебя, - и спешно исправляется, - для любого из моих учеников.       Всего на мгновение историк позволяет себе легкую и приятную мысль: все закончилось, неловкая ситуация перестала быть настолько нелепой, и сейчас, когда мальчишка, немного повозившись с кассой, на одном дыхании выдаст ему, Арсению, итоговую цифру, он сможет уйти и наконец отпустить себя, позволив маске непринужденности наконец-таки слететь прочь. Мгновение спустя, когда Антон, почему-то замешкавшись, принимается сосредоточенно протирать свое рабочее место и попеременно пищащий аппарат желтой тряпочкой, все те радужные мысли, витавшие в голове преподавателя, рассеиваются, словно утренний туман, потому что на темной ленте лишь призывно блестящая, аккуратная пачка презервативов. Ох. Пачка чертовых презервативов, что, словно бельмо на глазу, лежит там и просто выглядит настолько неуместно, что Арсений готов закричать. Но все, что он может сейчас, это стоять, неловко привалившись боком к кассе, и стараться сохранять относительно нейтральное лицо, нечто вроде "все хорошо", которое на самом-то деле ничто иное как "я готов в обморок хлопнуться, лишь бы это все закончилось".       Мальчишка не выглядит шокированным, да и какой юноша, достигший семнадцатилетнего возраста, удивится, увидев упаковку презервативов, это смешно, и все же что-то неуловимое, еле заметное изменилось в нем. Он молча тянется к дрянной пачке, которую Арсений почти проклял на греческом, и так же молча почти с отсутствующим выражением лица проводит над ней считывающим несложный код прибором. Легкий стук клавиш, веселенькое "дзынь" - и вот оно, Антон наконец-таки поднимает на него свои ужасающе честные, противно признавать это, невинные глаза. - С вас тысяча восемьсот тридцать рублей и пятьдесят копеек. Чем будете расплачиваться: картой или наличными?       "Хватит с меня на сегодня", - думает историк и легко всовывает карту в подставленный аппарат, - "деньги я своему ученику точно давать не буду".       Белая лента чека, вымазанная черными чернилами, осторожный взгляд из-под челки и огромное желание начать оправдываться, а потом и вовсе извиниться, позорно опустив голову; ладони касаются полиэтиленовых ручек полупрозрачного пакета, потом ему вслед летит еще одна улыбочка, а затем Арсений поступает отнюдь не как джентльмен: коротко попрощавшись, спешит в сторону выхода, борясь с жутчайшим желанием обернуться.

***

      С кухни слышится лишь стук лезвия ножа о деревянную доску да как тихо что-то мурлычет себе под нос Сережа, периодически прерываясь, чтобы облизнуть порезанный в процессе готовки палец. Арсений лежит за стенкой в гостиной, смешно раскинув руки в стороны и уставившись в потолок, и думает так, что, кажется, даже соседи слышат, как в его голове крутятся шестеренки; всего мгновение спустя к нему, весело бренча металлической подвеской на ошейнике, спешит кот, забавно прижав острые уши к округлой пушистой голове; он, притормозив перед угловым диваном, пару раз громко и настойчиво мяукает, а потом и вовсе прыгает вверх, оказываясь ровно посередине живота своего умного, но глупого хозяина. Арсений гладит его по пушистой спинке, движение это чисто механическое, он даже не смотрит в сторону любимца, слишком занятый своими собственными мыслями.       Он не замечает, когда в комнату входит Сережа, приходит в себя лишь в тот момент, когда его за плечи тянут куда-то вверх теплые заботливые руки, пахнущие антисептиком и, кажется, ватой; весьма быстро сориентировавшись, Арсений поднимает донельзя возмущенного кота на руки и принимается лениво смотреть за тем, как судорожно перемещается по комнате его лучший друг, что то и дело запинается об элементы интерьера. - Ну-ка, - лишь бурчит он, пристраиваясь рядом, а потом набрасывает на его, Арсения, плечи какой-то мягкий плед, еле уловимо пахнущий корицей и чем-то печеным.       Ему определенно нравится та атмосфера, что окутала их легкое непринужденное молчание, тепло, исходящее от чужого крепкого тела рядом, полутьма, в которую погружена комната. Можно просто сидеть на удобной диванной подушке, чуть склонив голову в бок, и лениво наблюдать за желтой полоской света, украсившей его паркетный пол: она то дрожит, мечась из сторону в сторону, то бледнеет, становясь беловато-желтой, то, напротив, гаснет, превращаясь в обыкновенное чернеющее пятно. Этот свет льется откуда-то из коридора, наверняка Сережа, прежде чем отправиться к нему, зажег один из настенных светильников в причудливых полупрозрачных плафонах, чтобы потом было удобнее пробираться по темноте. Арсений, прикрыв глаза, коротко вздыхает; ему казалось, что, стоит только прилечь, его тотчас сморит сон, ведь он почти не спал всю ночь, ворочаясь на кровати и тем самым будя своих соседей в купе, но этого не происходит, несмотря на то, что тело его кажется необыкновенно тяжелым, руки словно налиты свинцом, и даже простое движение челюстью отдается болью во всех мышцах. И все же он не может заснуть.       Вдруг прямо в лицо ударяет другой, чужой холодный голубоватый свет; историк нехотя приоткрывает глаза, несколько секунд он бездумно пялится на чужую крепкую спину, затянутую плотной тканью какой-то футболки с принтом, прежде чем податься вперед, упираясь своими сухим плечом в чужое, горячее и сильное. Сережа даже не поворачивается к нему, лишь острый уголок его губ еле заметно дергается вверх. Арсений молча следит за тем, как его проворные пальцы быстро-быстро скачут по экрану мобильного телефона, как темные кустистые брови сурово сходятся на переносице, выдавая с головой настроение своего хозяина, и как нервно он облизывает губы, а потом экран резко темнеет, устройство в чужих руках издает какой-то жалостливый писк, а затем губы Сережи расплываются в довольной улыбке. Он явно набирает кому-то смс-сообщение, но Арсений чувствует себя настолько уставшим и выжатым, что даже не пытается напрячься, чтобы узнать этого самого получателя, чьей смс-ке Сережа был так рад.       Затем все резко тонет в липкой темноте, с характерным звуком мужчина блокирует свой телефон, а после и вовсе откладывает его куда-то в сторону, потом слышится лишь тихая ругань, недовольное бурчание, что весьма в стиле Матвиенко, и шорох, тихий и еле заметный. Мгновение спустя в лицо вновь бьет тот же голубой свет, но теперь он более теплый, притушенный; чуть прищурившись, Арсений с трудом узнает фотографию собственного кота на заставке, прежде чем Сережа успевает разблокировать его мобильный. - Ты видел хоть одну фотку, на которой я тебя отметил? - преподаватель, чуть смутившись, отрицательно качает головой. Честно признаться, он уже и забыл, что зарегистрировался в данной социальной сети. - Арс, - звучит весьма угрожающе, - посмотри, сколько отметок! С ума сойти. Ты иногда из танка-то вылезай, - остается лишь со вздохом упасть обратно на подушки. - Заходи раз в недельку хотя бы, смотри, что кругом творится, обязательно меня лойсай, с тебя не убудет. Это ж просто.       Арсений с ним в корне не согласен: со всеми отчетами, декларациями, объяснительными, планами уроков, кипами тетрадей и листочков, просьбами, идеями совершенно забываешь обо всем на свете, да что там, иногда приходишь домой и валишься на кровать без чувств, а тут еще какой-то Инстаграм проверять. - Тебя дети твои наотмечали, а ты даже не в курсе, блин, тоже мне, классный года.       Почти сразу оживившись, Арсений, встрепенувшись, приподнимается на месте, сведя узкие брови к переносице, он пару секунд тупо пялится на белый экран, прежде чем наконец-таки не попросить: - Давай посмотрим.       Сережа не выглядит раздраженным, напротив, он весьма охотно принимается листать белую ленту, украшенную разноцветными кружками, черным, кое-где сливающимся текстом и голубоватыми прямоугольниками; Арсению кажется, что проходит целая вечность, прежде чем товарищ наконец-таки останавливается для того, чтобы нажать на один этих странных кругов. Телефон загорается белым, а через секунду их перекидывает на другую страницу; историк совершенно не успевает следить за ловкими проворными пальцами, что быстро скачут по дисплею, и уж тем более не понимает и половину манипуляций, совершенных его другом.       В какое-то мгновение спустя перед глазами появляется весьма красочная и занимательная фотография; Арсений вовсю разглядывает эту картинку, словно сошедшую с одного из его воспоминаний. Они сидят вокруг небольшого костра, дети, чуть согнувшись, греют замерзшие ладони о теплое пламя, на их замученных, но довольных лицах играет оранжево-красное свечение; многое на этом фото не видно из-за вполне закономерно опустившейся на лес ночи, в которой единственным источником света является пламя, но это ни чуть не портит это фото, напротив, делает его каким-то более атмосферным и уютным. Арсений далеко не с первого раза находит себя, первые пару секунд он с удовольствием рассматривает перепачканные в саже мордашки своих учеников и только потом замечает край ужасающе знакомой кофты, его кофты. Он сидит примерно посередине, на его согнутых коленях покоятся короткие тонкие хворостинки и небольшие ветки, неловко обломанные на концах. Они собирались жарить хлеб и зефир. И вправду по правую руку от него, Арсения, сидит Дима Позов с невероятно серьезной миной на простом, но умном лице; поджав губы, мальчишка протягивает ему веселенькую упаковку с зефиром. Что примечательно, на фотографии нет автора, но это кажется вовсе ненужным, потому что, несмотря на то, что Оксаны нет в кадре, ее присутствие рядом легко ощущается. Она словно автор невероятно красивой картины: ее нет на полотне, но в каждом мазке, каждом движении кисти чувствуется она сама. На душе становится необыкновенно тепло, а улыбку уже попросту не удается, сдержать этот маленький кусочек, осколок их трехдневного приключения не может оставить преподавателя равнодушным.       Сережа бросает на него осторожный, какой-то даже слишком острожный взгляд, прежде чем перейти по предложенной ссылке на профиль, наверное, вы уже и сами поняли, на чей профиль так хотел попасть этот невероятно хитрый Сережа Матвиенко. Арсений предусмотрительно молчит, лишь смотрит немного укоряюще, словно всем своим видом пытаясь сказать нечто вроде "ты же прекрасно понимаешь, что я это не одобряю, и тебе должно быть стыдно, но я, конечно же, помолчу, ведь это не мое дело". - А это что-то новенькое, - бурчит он, а потом экран вспыхивает зелеными и голубыми тонами.       Щеки отчего-то тотчас заливает красная краска, некрасивыми неровными пятнами покрывается и длинная шея, спрятанная в складках пледа, и даже высокий лоб, потому что на фотографии, которую Сережа тычет ему чуть ли не под нос, не кто иной, как Антон Шастун. Мальчишка, приобняв невысокого смешного Диму Позова, стоит на фоне какого-то озера, весело улыбающийся, ужасающе довольный; он, бесстыдно скинув футболку, позирует неизвестному фотографу, укрытому телефонной камерой. Худой - наверное, это самое четкое и логичное описание того, что видит он, Арсений; алебастровая, какая-то слишком тонкая кожа обтягивает чуть выпирающие острые ребра, плоский живот и узкая грудь с аккуратными розоватыми сосками, выпирающие ключицы и трогательная ямочка меж ними - Антон определенно точно очень худой, но кто, позвольте спросить, сказал, что это ему не идет?       Позов же, как видимо, постеснялся предстать перед своими подписчиками топлес: парень остался в простой серой мокрой футболке, что неприятно липла к телу, обнажая абсолютно случайные части тела. Что необычно, на Диме не было его очков, что делало его лицо чуть более вытянутым и простым.       Все бы хорошо, и надо идти дальше, пока смотреть на полуобнаженного Антона Шастуна не стало слишком неприличным, да только вот Сережа зачем-то тычет на кроваво-красное уродливое сердце справа, а потом еще одно, но более крупное и прозрачное вспыхивает посередине этой самой фотографии, почти полностью перекрывая ее. - Ты зачем? - не своим голосом спрашивает Арсений и смотрит пристально и прямо. - Хорошая же фотка, - отмазывается Серый и спешно открывает другой профиль.       Ничего. Ведь правда ничего страшного, вон сколько так называемых оценок "нравится" понаоставляли другие люди, а он что? Он тоже мог бы. Чего тут такого? Именно, что ничего.       Потом они смотрят на фотографии Шеминова. Небольшой фотосет посреди высоких деревьев, в котором участвовала Ира и Оксана, да что там, даже недовольное лицо Саши засветилось, правда кадр вышел смазанным из-за того, что их гид, как видимо, кричал на троих подростков, что ушли уж слишком далеко от него. Шеминов и мешок картошки, Шеминов, перепачканный в этой самой картошке, Шеминов на корячках возится с палаткой, и очень много всякого такого, а под конец, когда казалось, что лагерным, если так можно сказать, фото подошел конец, появился он, Арсений, собственной персоной, правда спящий, прислонившийся к боковому окну автобуса щекой и крепко обнимающий свой небольшой рюкзак, укрытый каким-то шарфом.       Сережа со стоном откладывает телефон в сторону и тянется к рядом лежащей пачке сигарет; под недовольным тяжелым взглядом друга тот легко прикуривает ее от зажигалки и с удовольствием затягивается, а потом принимается кашлять, да так сильно, что даже в темноте заметно, насколько сильно покраснели его щеки и лоб. - Говоришь тебе, заканчивай с этим, ведь не слушаешь, - вздыхает Арсений и принимается выпутываться из теплого пледа, - даже кашель появился. Что дальше? - кота с колен тоже приходится убрать, на что тот лишь недовольно мяучит, укладываясь около товарища. - Дальше начну худеть, буду кровью твою раковину пачкать и все. - Что? - Рак легких.       Воздух, ему срочно нужен свежий воздух, а лучше плеснуть чем-нибудь холодным в лицо, чтобы хотя бы сколько-нибудь прийти в себя, потому что все, что сейчас описал Сережа, все эти симптомы, о которых Арсений уже читал ранее, весьма и весьма подходят под описание состояния одного юноши, к которому он, Арсений, питает осуждающе теплые чувства. Но прежде, чем историк успевает с головой погрузится в липкую холодную панику, по комнате прокатывается настойчивая трель, а потом еще и еще раз. Арсений скорее на автомате, чем осознанно, бредет в сторону входной двери; в носу все еще стоит горьковатый удушливый запах никотина, а во рту горько и сухо, словно курил он сам. Провернув ключ в замочной скважине, он легко приоткрывает дверь, чтобы тотчас пожалеть о том, что вообще сегодня решил отправиться домой. - Привет, Арсений, - с теплой улыбкой говорит его жена, заправляя темную длинную прядку за аккуратное ушко, - ты бледный, все хорошо?