Джинни-яга против!

             Гермиона оказывается заботливой подругой. Принесла мне с ужина половинку шницеля, несколько долек картошки-фри и немного завёрнутого в бумажную салфетку салата. Пока я втихаря хомячу это в женском туалете, она высматривает происходящее. Да, раскраска её платья явно провокационная, но выглядит, как девочка из приличной семьи, приехавшая на матч, которая боится высунуть нос на улицу. Надо сказать, действует она очень грамотно. Есть вопросы от полиции? Вот мама, задавайте вопросы. Естественно, присутствующим папе и маме. У полицейских тут же спадает боевой пыл, потому, что надо говорить со взрослыми о поведении несовершеннолетней, которая здесь ничего не совершила, и арест которой сопровождается многочисленными формальностями. А то, с каким видом отец Гермионы, ответил на вопрос, как к нему можно обращаться: «Доктор Грейнджер»... Полицейский явно проникся. Видно, что перед ним не какое-то быдло, а приличный человек. Да, значит родители Гермионы явно имеют право на лечение.       Как объясняют родителям Гермионы, две малолетних англичанки сожгли бутылкой с бензином полицейский бронеавтомобиль. Её мама ужасается, где это видано, предлагает допросить дочь и готова прям сейчас начать оформлять документы на допрос. Она поднимется в номер за паспортами.       Упоминание об оформлении документов на допрос несовершеннолетней при соблюдении всех необходимых формальностей резко сбивает пыл полиции. Да, конечно, всё будет сделано, но завтра. Сегодня много задержанных, не успевают всех оформить и допросить, а документов на допрос ребёнка нужно в несколько раз больше, чем на взрослого. Кинуть ребёнка в «обезьянник» они не могут, не положено. Я понимаю, что кинут, если попадётся, но при родителях так не поступят. Тем более, что полиция прекрасно понимает, что её родители не буйные футбольные фанаты. С ними надо вести себя вежливо.       Её родители снова удаляются в бар, отправив её в номер. Я за ней. — Жаль, что не успели побывать в магазинах, — говорит Гермиона. — А я добыла духи, — у меня полрюкзачка таких. — Но твоя мама не поймёт. — Они уже догадались. Они в 1968 году познакомились, когда участвовали в беспорядках. Мне кажется, что через час полиция успокоится.       Что-то в этом есть. — А ты тоже хочешь в косметический или в молодёжную одежду?       Гермиона замялась. — Если честно, я хочу в книжный, но если думать головой, то надо идти в банк и ювелирный. — А давай вечером сходим, — отвечаю я, восхищаясь логикой малолетней хулиганки. А ведь точно, банк и ювелирный, но с банком мы обломаемся, зато пункт обмена валюты может стать лёгкой добычей. — Магазин разорится. Вот представь, есть у пожилого немца небольшой магазин… — начинает Гермиона. — Не дрейфь, они застрахованы. Ещё и наварятся, — на корню пресекаю эту демагогию, вспоминая центнер сыра и сто бутылок вина во Франции. — Ты уверена? — спрашивает Гермиона. — Полностью. А страховщики слишком большие, чтобы разориться от такой мелочи. Не обеднеют. — Ладно, — соглашается она.       Мы иногда выходим на балкон номера, посмотреть, что творится на улице. Наконец всё стихает.       Гермиона к тому времени красит голову остатками краски, оставляет записку родителям, переодевается, надевает перчатки, берет маленький девичий рюкзачок, и мы выходим из номера. И вовремя. Нам по лестнице через выход для персонала, а на лифте приехали её родители. Объясняю боевой подруге, что это не случайное везение — это магия.       За магический взлом нас может сурово покарать местный аврорат, но мы просто отрубаем пункт обмена валюты от электричества, а потом вдвоём выламываем дверь монтировкой. Если бы они поставили железную дверь…       Выгребаем все деньги. Кое-как накидываю чары и мы идём по пустым улицам. Я думаю о родной милиции, которая не носила каски и щиты. — А почему ты этим занимаешься? — Мои родители — честные люди, но на мне использовано столько методик воспитания... Они считают, что это возрастное. — Тебе потом влетит? — Будет ещё хуже. Не хочу рассказывать.       Понятно, не хочет выносить сор из родной избы. — Я не принуждаю, — говорю я ей. — Знаешь, есть интересный факт. Если мы возьмём двадцадку лучших педагогов и детских психологов за последние двести лет, то половина бездетные. А если мы возьмём тех, у кого есть дети, то большая часть их детей покончила жизнь самоубийством. — Это философская концепция? Высший акт воли? — вспоминаю я всякую хрень. — Нет, жизнь превращается в небольшой персональный ад, который создаём мы сами. — И что с этим делать? — Не знаю. И никто мне не поможет. Только школьная библиотека, где нет нужных книг. А родители замечают слишком умные книги. Я даже в Оксфорд стала сбегать, чтобы почитать. Деньги мне были нужны на автобус. — А подруги? — Подруги добавились потом, да и не подруги они мне. Я просто покупаю их дружбу и время. И отказаться от этой дружбы не могу, меня тут же начинают травить. Я уже пробовала.       Не ожидала такой серьёзности и великорусской тоски от школьницы. — А учителя? — Я сразу оказалась в ненавистной категории. Я поняла, что если тянуть руку и готовиться к уроку, то это увеличивает их благосклонность. Но всё равно я никогда не была в любимчиках. За все мои учебные успехи заплачена своя цена. И чем больше я стараюсь, тем больше мне говорят, что я могу сделать больше, а на самом деле у меня нет сил. Другие учатся на отлично, хотя делают меньше меня, а я хорошистка. Но я не должна зазнаваться. Мои спортивные успехи на благо школы, прежде всего повод отдохнуть. Люблю лёгкую атлетику, потому что можно бегать в одиночку, и есть отмазка: "Я тренируюсь". И всё равно учителя говорят, что есть более достойные, чем я. Я всего лишь лучше других выступаю на соревнованиях. Знаешь, как обидно? Но всё равно соревнования честнее, потому что там есть чёткий результат, который можно измерить в сантиметрах. Наверно, я зря с тобой так откровенничаю.       В голосе Гермионы слышалась обида. Девочка из кожи вон лезет, что бы понравиться, а нравиться другим — всего лишь способ выживания в этом жестоком мире. Не только морального выживания, но и физического, ибо за моральной смертью последует самоубийство. А потом на её могиле будут толкать лицемерные речи, причём те же люди, что свели её туда. — Ювелирный, — говорю я. — Он мне не нравится. — Ассортимент в этом магазине так себе. Ты наверное правильно, что сказала, — пытаюсь утешить девочку. — Я хочу новый ноутбук, но в Германии всё дорого. Здесь по карте должен быть магазин, который торгует серой техникой из Америки, — говорит Гермиона. — Ты так хорошо ориентируешься? — Всё проще: нужное название улицы, только это дом номер шестнадцать, а магазин в двадцать первом.       В доме номер двадцать один есть искомый магазин, а программист Фрэнк здесь бы поживился.       Я предлагаю отнести к хостелу, где стоит машина Чарли. Ходим два раза, я складываю всё в микроавтобус. На обратной дороге встречаем Чарли. Оказывается, его машину уже проверили на предмет награбленного. Все в обезьяннике, кроме ещё одной девушки, которую побили немцы. Она сейчас ждёт приёма у врача, а воскресенье вечером это непросто. Он искал меня, собирается уезжать этой ночью. Всё понятно. Предлагаю ему отдохнуть перед долгой дорогой и рассказываю про добычу. Ложится спать в машине перед долгой дорогой. А мы с Гермионой идём гулять по пустому городу, болтая о своём, о девичьем...       Итог: ещё один обменник, ювелирный, сумачковый.       Появляется перевязанная нервная девушка по имени Сандра, не путать с сестрой Чарли. Она рассчитывается в хостеле и уезжает с нами. Её колбасит, она на нервах, поэтому, пока Чарли отошёл до туалета, я её усыпляю, влепив в спину заклинание.

***

      Наш путь лежит в Люксембург, потому что немецко-люксембургская граница охраняется так себе и у нас есть шанс проскочить без досмотра.       Мы раскладываем кресла, укутываем спящую пассажирку пледом и стартуем. К счастью стадион и хостел расположены на окраине, поэтому мы быстро выезжаем из города и оказываемся на автобане. — Мне не дают покоя ваши успехи и дружба, — говорит Чарли. — А разве девочки не могут дружить? — Могут. — Рассказывай, что тебя беспокоит. — Что у вас общего? — Мы будем учиться в одной школе. Если меня поймают родители. — Для религиозных сектантов? — Да. — Как она называется? — "Хогвартс". — Второй муж моей бабушки там учился.       Я смеюсь. — Я подозревал, что ты ведьма. — Ты теперь понимаешь, почему я сбежала из дома? — Мне рассказывали. Ты полукровка или чистокровная? — Чистокровная, но предательница крови. — И рыжая. Значит Уизли. — Угадал. — А Гермиона магглорождённая? — Да. — Значит, грязнокровка. — А вот в этом я не уверена. А второй муж твоей бабушки твой дед? — Нет. Он отчим моей матери. Полукровка, как и моя тётя. — Она не пошла туда? — Да, предпочла жить, как нормальный человек. Да и сил у неё немного. — Неужели про семью Уизли ходят такие плохие слухи? — На самом деле только вас и знает. Я спросил, если есть ли кто рыжий. Он вспомнил только Уизли, предателей крови. Но ты мне почему-то кажешься относительно нормальной. — Да, там большинство больны на голову. — А эта девчонка может не пойти учиться? — Может, но ситуация сейчас такова, что либо учится, либо исчезает. — Всё так плохо? — Была небольшая гражданская война, завершившаяся победой светлых. Подробностей не знаю, и не спрашивай. — Там был какой-то Гарри Поттер. Слышала про такого?       Молчу, думаю, говорить или нет. — О чём молчишь. Думаешь, стереть ли мне память? — Не об этом. — А о чём? — Болтун — находка для шпиона. — Я тебя понимаю.       Ладно, была не была. — Гарри Поттер — мой жених. И как будущий муж он мне совершенно не нравится. — И тебя никто не спрашивает, хочешь ли ты за него замуж? — Конечно. — Значит от этого жениха Гарри ты сбежала? — В том числе. — Мне какой-то гад проткнул шины. Я заклеил, не в первый раз, — намекает Чарли. — Хорошо, что боковины не разрезали. — Восстановить? — Да, если можно. — Не проблема. — У тебя есть ещё планы? — Никаких. Сейчас не время для прогулок по немецким городам. — Можем заехать в Брюгге и Антверпен. — Хорошо. — Можно поставить музыку пободрее? — Ставь. Я днём выспалась, а девушка под чарами.       Начинает играть тяжёлый рок, а мы несёмся по дороге без ограничения скорости. К счастью, вся Европа относительно невелика и до люксембургской границы всего двести вёрст. Машина практически пустая.       Немецко-люксембургскую границу проскакиваем без досмотра, только у Чарли спрашивают паспорт и документы на машину. Люксембуржцам на нас плевать, но Чарли ставит для коллекции в паспорт люксембургский штамп, потом даёт паспорт Сандры. Мы облегчённо вздыхаем. Нас перестаёт морально трясти. Чарли заруливает на придорожную стоянку для отдыха и мы заваливаемся спать. Я предварительно при помощи волшебной палочки залечиваю несколько небольших ушибов у Сандры и восстанавливаю шины.       Да, если надо, Чарли выдадут в Германию, относительно единая Европа, как никак. Но пока выпишут евроордер... а это не раньше, чем оформят всех подозреваемых, мы будем на Острове.

***

      Первой проснулась Сандра и стала терпеливо ждать, когда мы проснёмся. Потом проснулся Чарли, а за ним и я от хлопанья дверями.       Здесь я поняла, что очень хорошо, что мы с Гермионой зашли в обменник. Говорят, что в Европейском союзе введут единую валюту, но это будет не раньше, чем лет через десять. А пока... У меня в кармане джинс есть купюра в пятьсот люксембургских франков. Как раз выпить кофе в придорожном кафе, где не принимают карты. Сандра хотела нас покормить. Мы узнаём, что в этом Люксембурге принимают и бельгийские деньги. Шикарно, можно завтракать...       Сандра и Чарли друг другу подмигивают, иногда смотрят на меня. Я в курсе, что кое у кого невеста, но намекаю: "В презервативе не измена, поскольку отсутствует прямой контакт". Они довольные уходят в машину.

***

      Через несколько дней блужданий по Люксембургу и Бельгии мы заезжаем на паром в Остенде. Я, как обычно, зайцем и под чарами. Четыре часа на пароме и мы в Рамсгейте. Ещё два с половиной часа и мы в Лондоне.       Великодушно дарю Чарли ноутбук, он ему нужен.