Nightfall

Гавань оправдывает свое название — здесь холодно. Смертельно холодно. Пламя ярких белых огней не согревает — оно обжигает бритвенно-острым морозом; лениво и размеренно течение льдисто-прозрачных рек, и липкий страх стискивает позвоночник при мысли о тварях, снующих по их безжизненным берегам. Все здесь пропитано древней, омертвелой, холодной болью, и даже серая пыль хрустит на зубах горькой полынью. А я могу только касаться стен моей клетки — шаг влево, шаг вправо — и дрожать, обнимая плечи пустыми обрубками рук. Я слышу, как отчаянно кричат пленники, кричат, натягивая цепи, вцепляясь пальцами в черное железо. Они еще не знают, что это счастье — слышать собственный голос, чувствовать на своей коже живую, теплую кровь. Мне не страшно провести вечность под огненными хлыстами дремор — это было бы не так уж плохо; я боюсь превратиться в высохшее подобие живого мертвеца, в безвольную тень, каких много в темных переходах. Гавань иссушает, выпивает до дна. Она ненасытна, и нет мне спасения — я обречена стать частью этого стада, частью тупого скота, не способного мыслить… … и даже шепот теперь дается мне с трудом. Я говорю вслух, говорю сама с собой, но вместо слов — только сиплое шипение, неслышное, мерзкое, жалкое. Как и я сама. Я — беспомощна и слаба; нет сил подняться с колен. Здесь мое место — на грязном полу, среди пепла и зловонной слизи. И даже моя ярость не греет — она душит, сжимает высохшее горло; и черное отчаяние бьется внутри моей впалой груди вместо сердца. Страшно, чудовищно страшно — когда я успела потерять человеческий облик? … и уже не забыться беспокойным сном — я не могу сомкнуть усохших век, и слепые бельма глаз вечно смотрят во тьму, не видя ничего. Провожу тонкими костями пальцев от сгиба локтя до ставшего узким запястья; пергаментно-сухая кожа мнется и клочьями сползает с жестких, точно вяленое мясо, мышц. Скоро я забуду, что это — отвращение к себе; но пока я до хруста стискиваю рассыпающиеся зубы и рву ненавистную плоть грубыми отросшими ногтями. Я хочу, чтобы текла кровь — но крови нет. Вместо этого мертвое месиво сочится гнилостной жижей; от вони тупо кружится голова. Тянусь к волосам — одно движение, и пряди остаются в моей ладони вместе с кусками этой отвратительной кожи. Лучше — морозное пламя, лучше — пасти даэдротов, лучше — когтистые длани самого Молаг Бала. Это не остановить — мысли теряются, я дышу собственным прахом, понимая, что мне уже не нужен воздух. Кашель сгибает пополам, и что-то липко-скользкое тянется между разложившихся губ. Я не могу сплюнуть — нечем; не задумываясь впихиваю пальцы в рот, задевая почерневшие десны, вытягиваю наружу какую-то смердящую дрянь — остатки легких? Других внутренностей? Что еще может лезть из меня? Вытираю ладонь о камни, растягиваюсь на них, раскинув руки. Внутри копошатся черви — я чувствую их в своих кишках, их влажные следы на бедрах и животе. Скоро им станет нечем питаться — я высохну совсем, — и они расползуться прочь. Скоро, очень скоро… Меня бьет крупная дрожь — отчего, я ведь мертва? Частью темнеющего разума понимаю, что еще могу молиться богам… но разве они услышат меня тут, в застенках Лорда Порабощения? … и кто-то стучит по железным прутьям решетки, и я понимаю — это спасение, за мной пришли, пришли забрать меня из холодной тьмы, исцелить усохшую плоть… Я хочу кричать, звать — ведь меня еще можно вытащить отсюда; но ни звука не вырвется из моего рта. Стук замирает вдали, а надо мной — оглушительно громкий смех; и я знаю, кому он принадлежит. Нет, прошу, дайте мне умереть быстро, я не могу, не желаю становиться рабом, дайте мне умереть, я умоляю о смерти, просто дайте мне умереть… умереть… умереть… Искра!

***

— Да Искра же! Чего разоралась, прокляни тебя Азура? Она разжала судорогой сведенные пальцы, отпустив скомканное, насквозь пропитанное потом одеяло; недоверчиво приоткрыла глаза, увидев над собой недовольное лицо Леана. — Прости, — холодно извинилась Искра, усаживаясь на постели. — Кошмар приснился. Данмер сонно зевнул, приглядил спутанные рыжеватые волосы. — И часто тебе они снятся? — Бывает иногда. — Иногда, — фыркнул он, укладываясь обратно в свою койку. — Сознание теряешь ты тоже иногда. Практически каждую неделю, правда, но это же не столь важно, ага? — А что ты мне прикажешь делать, умник? — огрызнулась она. — Не спать? Самостоятельно сдать себя на опыты магам? — Ну, — протянул Леан, — насчет магов — хорошая идея. Подлечиться тебе не помешало бы. Будь я на твоем месте, я бы давным-давно уже весь порог Гильдии оттоптал, стараясь понять, почему я каждую ночь возвращаюсь в Гавань. И почему мне в каждой тени мерещатся дреморы и прочие призраки прошлого. Это ненормально, согласись. — Дремор не назвать призраками, — Искра мельком глянула на него. — Они здесь, в Тамриэле. Пора бы тебе уже это осознать… — Меня это не касается, — отрезал данмер, перевернувшись набок. — Я — ассасин Братства, Искра, а не боец с даэдра. Ты тоже, как мне казалось. Она промолчала, слушая, как тихо скрипит палуба корабля, увозящего их на Ауридон. Скрипит дерево… не железо кандалов. — Леан? — Ну, что? — А тебе никогда не снилась Гавань? Никогда не мучало удушье, потому что ты каждый раз открывал глаза в той самой клетке? Данмер приподнялся на локте, глядя на нее из-под нахмуренных бровей. — Снилась, конечно… где-то первую неделю точно. Но не теперь. Прошло уже очень много времени. И то, что тебе это все еще видится таким же ярким, как прежде… Это не правильно. Мы должны уметь забывать. Искра знала, что это так. Леан забыл. Он пережил это, перешагнул через не уходящий страх, прогнал воспоминания прочь. Она знала — у всех Бездушных внутри прячется частичка Гавани, острый ледяной осколок, и ничто не способно изгнать ее; у некоторых она уходит глубоко, и прошлое для них — черная яма, наполненная ужасом… но она где-то там, за спиной, а они не оборачиваются назад. Но для других, для нее, Гавань стала большим. Она — в тенях, в чистом анвильском небе, в морозных морских волнах, в соленой крови врагов; она — настоящее, она — будущее, она — выше времени… и она всегда рядом. На Ауридоне их ждал очередной контракт. Вернее, он ждал Искру, а Леан увязался за ней, чтобы «просто составить компанию». Заявил, что обожает наблюдать за тем, как профессионально она расправляется с жертвами; но Искра-то знала, что на самом деле данмер просто-напросто боится возвращаться в Убежище, где ухитрился разругаться со всеми из-за своей страсти к бессмысленному воровству. Надеялся немного смягчить остальных, вернувшись вместе с ней и с идеально выполненным заданием, хитрец. Но ее это не особо волновало; она не думала о том, кто идет за ней следом… лишь бы ей не мешали. Ауридон, как всегда, встретил ее нежными ароматами и пышным цветением садов; Искра любила эти места. Часто она бывала и в одной таверне Вулхельского Дозора, куда они и направились сразу после прибытия — передохнуть и освежиться. Тут было людно и мирно. Искру кое-кто узнал, и она коротко кивала в ответ на приветствия. — Эй, Артан, — окликнула она босмерку, которая, хихикая, красовалась в шикарной шкуре сенча. — Откуда такую красоту достала? — Поймала, — отозвалась та, поглаживая дорогую шерсть. — Наконец-то я ее отчистила, сегодня продавать понесу. Нравится? — Красивый зверь был, — вздохнул Леан, допивая свой чай. … и Искра молча согласилась с ним. Человек, на которого у них был контракт, жил на побережье, вроде бы не так далеко от города. Они вышли из таверны под вечер; покинув Дозор, она перестала скрывать свою броню плащом, натянула капюшон. Леан держался поодаль, не приближаясь к ней; это было правильным — Искра ненавидела, когда ее отвлекали. В этот вечер, когда солнце утопает в морской глади, есть только она и ее жертва… и Гавань, чернильным осколком в сердце. Но по-кошачьи смертоносный прыжок неудержим в своей быстроте, и клинок в ладони никогда не подводит… почти никогда. Искра упала навзничь, раскинув руки. Дыхание перехватило, и она беспомощно согнулась… но не могла закричать. … и песок для нее обернулся холодной слизью камней, и вместо пальцев — кости среди высохшей плоти; она слабая, жалкая, и вязкая, мертвая жижа сочится из ушей. Она закашлялась, вскочила на ноги, отплевываясь. Противник оказался сильнее, чем ей говорили — и сейчас он стремительно менял форму. Вместо простого рыбака в мешковатой рубашке перед ней стоял волк — бело-морозной яростью горят глаза, и обрывки ткани падают с жесткой шерсти. Я — жива, я — не в Гавани… но Гавань — во мне. Искра рванулась вперед — слишком торопливо и необдуманно, словно для того, чтобы доказать что-то самой себе. Ее клинок лишь слегка зацепил бок вервольфа; а взлетевшая в ответ когтистая лапа тянулась к ее лицу. Она отклонилась назад, ушла вправо — слишком медленно; холодная боль обожгла висок, и вокруг потемнело. Она сделала еще один шаг, прежде чем упасть. Кровь заливает глаза — горячая, алая кровь. Пальцы сами касаются того места, где должно быть ухо… но там — только кровоточащая дыра. Я зажимаю ее ладонью — мне нужно встать, нужно выполнить контракт. Я не боюсь смерти — я боюсь умереть и проснуться в той клетке. Но пока что моя кровь еще горяча. Слышу, как мужской голос что-то кричит… и это — мое имя? — Искра, поднимайся! Леан. Он — маг; но его огонь бессилен против черного льда, против моей крови. Вервольф прыгнул, опрокинув данмера, впившись клыками ему в горло. Пахло паленой шерстью, но ожоги твари явно смертельными не были; он с легкостью оторвал Леану голову. Искра слышала, как захрустели разрываемые позвонки, а потом кусок друга шлепнулся в песок у самой воды. Волны ласково подхватили его, намочив рыжеватые волосы, заливаясь в распахнутый криком рот. Леан очень любил море. А зверь жрал его тело, выгрызая внутренности, клыками вспоров грудную клетку; белые ребра торчали из еще теплого мяса. Он добрался до сердца — это слаще всего, это — его любимое… и вервольф заурчал от удовольствия. Но в следующую секунду захлебнулся чужой кровью, взревев от резкой пронзительной боли. … и Искра выпрямляется над дергающимся в судорогах телом жертвы. Контракт выполнен. Клинок глубоко засел в волчьем черепе, я не могу вытащить… стынет вода, и волны окрашены в черно-красный. Таковы же узоры на светлом песке; под ногами — будто ковер с замысловатым рисунком. Жарко… но мертвенно-холодна моя рана; я еще дышу, я не остановлюсь, я буду идти. Я могу идти. И она дойдет — эта Искра, давно уже не пылающая ярко; она дойдет, и все увидят, что вспышки ледяных искр бывают более смертоносны, чем поток самого жаркого огня. И она задумается — правильно ли было забыть о мести тому, кто заставил ее бояться.