Nightfall

Мои воспоминания — обрывочные, тонкие, как паутина; они готовы исчезнуть, унестись прочь под напором ветра. Только я всегда буду помнить — тебя; всегда буду искать предлог вернуться… и вернуть то, что было. Для тебя это, возможно, ничего не значит теперь; для тебя это случилось — и осталось — в нашей юности, за тяжелой дубовой дверью твоей комнаты в Даггерфолле. Но для меня — нет. Уже-не-твоя-Миа помнит все. Над головой повисла ночь — тяжелым, бархатно-вычурным лунным покрывалом. Тебе душно-тоскливо, и ты закрываешь глаза, прижимаешь ладонь к стеклу, льдисто-холодному от звездного света, и дышишь студеной весенней тьмой. Отпечаток — скважина в вязко-смоляное ничто. Но если ты вглядишься получше, то можешь увидеть там в ответ — остро-пронзительный взгляд. Мысли вяло-размеренны, и ты молчишь, завернувшись в старое одеяло.Ты думаешь, что пора бы идти спать… Но ты не знаешь о том, что давно уже спишь. Ты спишь, зарывшись в вечно-тягучую череду будней; тебе тепло под жесткой пеленой повседневных проблем. Ты не замечаешь течения времени — оно навсегда застыло здесь, в угольно-черном ночном янтаре городских улиц, под дымным небом грязного мира. И эта жуткая машина — мертвая, словно пыльные автоматоны в сумраке двемерских залов, — называется жизнью? Я обещала, что заберу тебя. Что увезу тебя туда, где не будет глупых людей и вечной суеты, а будем только мы, холодные лезвия наших клинков, наша дорога под ногами… и наша любовь. Ты не похожа на других, но никто не обернется, чтобы посмотреть тебе вслед — кроме меня. Их глаза застилает свинцовый туман; они не видят ярко-алую цепочку следов, что тянется за твоими шагами. Ты идешь, спрятав вечно-холодные руки в карманы плаща, идешь сквозь годы, все глубже зарываясь в эту жизнь, скрываясь в толпе; но я знаю, куда мне идти, чтобы догнать тебя. Я читаю — следы. Они одни, красные, как летний закат, среди миллионов серо-безликих. Я чувствую — запах. Лаванда и морская соль, мне не спутать его с чужим. Я слышу — музыку. Она… зовет. Она — вечна. Позволь, я сыграю вместе с тобой. Возьму лютню — лунное серебро и красное дерево; тонкие струны ранят пальцы, но мне не больно. Ты называла это — одержимостью. Сначала — с самодовольной усмешкой, снисходительно-ласково; потом — с оттенками отвращения… и затаенным, липко-мерзким страхом, точно моя любовь пугала тебя. Но как она могла пугать? Йелле — нежно дрогнут струны. Йелле — как песня, как теплый, певучий шепот трав на светлом полотне луга, у искристого водопада. Йелле — эхом отзывается в моей душе… у нас одна жизнь, одна кровь, одна судьба… только ты этого никак не поймешь. Ты по-настоящему любила меня лишь однажды… И не-твоя-Миа помнит тот день, очень хорошо помнит. Мой голос обрывается и дрожит, а ледяное дерево лютни обжигает ладони. Не шевелись — просто послушай. Ты все равно не сможешь проснуться; тот сон — проклят и странен, но в эту ночь я разделю его с тобой. Ядовитая кровь на твоей ладони — моя; ты смотришь внимательно-настороженно, когда я медленно касаюсь твоего запястья. Мои руки из стали, но не бойся, я все равно попытаюсь согреть твои. Согреть — безуспешно попытаться отдать то, чего нет. Но даже мертвая плоть оживает — рядом с тобой. Рубашка сползла с твоего плеча. Я протяну ладонь — поправить, как бы случайно провести по душистой гладкой коже, но ты, не поднимая глаз, качаешь головой. — Не стоит, — голос, низко-певучий, причиняет приятную боль, и я неловко улыбаюсь, отдернув руку. — Извини, если я зашла слишком далеко. Мне уйти? Ты долго молчишь, не глядя на меня. — Нет. Побудь рядом, пока не кончится эта ночь. — Она бесконечна, ты ведь знаешь. Пронзительный взгляд — до самого сердца. — Да, я знаю. Я горько усмехаюсь — и опускаюсь на колени, положив подбородок на твои сложенные руки. Непривычное ощущение — ты не отстраняешься, не отодвигаешь меня; и я понимаю, что вся эта долгая гонка, все, что пришлось перенести — было не напрасно. Даже если через несколько часов ты будешь гнать меня прочь, сейчас — мы вместе, и ты — в кольце моих сомкнутых рук. Я расстегиваю твое платье, путаясь в шелковистой ткани, случайно обрывая перламутровые пуговицы неловким движением пальцев. Ты, улыбнувшись, обхватываешь мои запястья, направляя движение ледяных — неприятных — ладоней… Горький привкус на бледных губах — что это, яд? Словно остывший пепел — горьколистник и белладонна, — и я отчаянно сжимаю твои узкие плечи, захлебываясь им… и жгучим желанием. Очертить острые ключицы, осторожно — и нежно — поцеловать теплую шею, и я уже чувствую, как ты напрягаешься подо мной, как твердеют маленькие розоватые соски на упругой мягкой груди. Пальцы запутались в твоих волосах, и ты тяжело дышишь, изгибаясь всем телом. Я выжидаю, спрятав улыбку — мне хорошо от твоего нетерпения; неспешно провожу от живота — ниже. Горячо, и ты в наслаждении запрокидываешь голову. Я вижу твои глаза — потемневшие, блестящие, — и схожу с ума. Сплетение тел — что может быть ближе и жарче? Тебе непривычно, но скоро ты забываешь об этом; мы — одно целое. В тебе так узко, и я вновь улыбаюсь, когда ты, вскидывая бедра, подаешься мне навстречу, стиснув зубы и впиваясь ногтями мне в спину. Я готова быть с тобой всегда, укрывать и защищать от целого мира — лишь бы слышать, как ты сладко вскрикиваешь, закусив губу, и притягиваешь меня к себе еще ближе, не опасаясь стальных рук. Утром ты проснешься одна — на подоконнике, там, где заснула со мной. Я уйду, потому что не хочу, чтобы тебе пришлось выгонять меня. Ты не будешь гадать, где я провожу свои одинокие ночи… А я буду ждать. Идти по пятам, догоняя и ощущая запах — лаванду и морскую соль. До тех пор, пока во мне горит моя странная — металлическая — кровь.

***

Годы все идут, а она та же, что и раньше, когда-то давно — в безвозвратно ушедшей юности. Она идет по следам друга — покровителя, божества, возлюбленной; идет упорно и неудержимо. Много лет минуло с тех пор, как она пылкой девчонкой забиралась по ночам к ней через окно; с тех пор, как они сидели вместе, прижавшись друг к другу, соприкасаясь локтями — и мечтали, мечтали о будущем, о… любви; с тех пор, как она поняла, что Йелле для нее — любовь воплощенная. Они обе пошли по скользким дорожкам, обе лгали и изворачивались, чтобы жить, и Миа все ждала, что Йелле все поймет и вернется; придет и скажет, что хочет быть с ней. Но она не возвращалась, более того — Миа, сгорая от ревности, не раз видела ее с другими женщинами — и даже с мужчинами; и ее кровь неизменно вскипала от бешенства. — Изменница, предательница, — шепчет она, блуждая по лесам Гратвуда, точно неупокоенная тень; следы Йелле потерялись вновь, а сердце наливается свинцово-отчаянным безумием. Деревья — могучие и высокие, они вздымают свои ветви к самому небу; и Миа мечтает о том, чтобы однажды добраться до верхушки, и оттуда — с нереальной высоты — увидеть весь мир… и ту единственную, которая ей этот мир заменила. Миа прижимается к жесткой шершавой коре, чувствуя кожей каждую трещину, каждый изгиб; она поднимает взгляд, и голова так странно кружится; а ночами она лежит в траве без сна и смотрит в черный омут неба. Ей кажется, что в сумраке листьев полным-полно святляков — они роятся, мелькают, жужжат где-то в кроне необъятных деревьев, и Миа чувствует себя одной из них — вот-вот за спиной начнут трепетать прозрачные крылышки… Она уже столько дней ест только коренья и ягоды, которые ей повезет найти; сначала Миа, смеясь, думала, что от такой пищи немудрено и насекомым сделаться — но теперь она понимает: они все — насекомые. Все вокруг нее — не более чем жадные до чужого счастья навозные жуки, а она… она должна уничтожить их всех. Убить. Ее крылья ярче и светлее, она обязана найти, защитить… И что-то повлекло ее в Гленумбру — то ли щемящая боль, то ли предчувствие — огненно-жаркое. Она покинула те земли, в которых остался ее разум, покинула, чтобы возвратиться в начало, не понимая до конца, что именно собирается искать. Но — нашла. Там, на песке, в тени острых скал. Водоросли вплелись в потемневшее золото волос, светлая чистая кожа вздувается страшными пятнами, а по щекам ползет синева — мертвенная, жуткая. Миа вздрагивает, не веря собственным глазам; медленно подходит к телу, спотыкаясь и припадая на руки. Касается набухшей ноги, перебирает складки сырой мешковатой юбки, борясь с мучительной болью, застывшей в груди. — Моя, — наконец произносит она, и ее безумные глаза наливаются кровью. — Моя, наконец, только моя! О-о-о, Миа говорила, что ты не уйдешь от нее, милая Йелле… и ты не ушла. Ты не ушла! Она торопливо разрывает остатки одежды, стискивает в грязных ладонях вожделенную плоть. Покрывает укусами плечи, не замечая запаха и мух, разлетающихся прочь; проводит языком по солоноватым на вкус бедрам, раздвигает их, чувствуя, как холодна ее возлюбленная — снаружи и внутри… а еще — все так же узка. Узка и желанна; и Миа смеется, поглаживая ее живот, целуя пальцы на мертвых ладонях, играя прядями ее темно-медовых волос… Будь она прежней, не той, что сейчас, она бы вспомнила, что Йелле всегда была огненно-рыжей. Она бы вспомнила ее веснушки и вздернутый носик, ее татуировку на левом запястье… но от Миа ничего не осталось в этом уродливом животном, что сейчас упивалось своим торжеством, тяжело дыша и постанывая. И не-Миа замирает от злобы, заслышав над собой гневный окрик. — Эй, пошла прочь! Ты, тварь! Убирайся отсюда! Она поднимает голову — медленно, давая незнакомцу время одуматься и уйти; сальные свалявшиеся волосы падают ей на лицо, и она рычит, отбрасывая их прочь. Не-Миа видит, что здесь — другая женщина; зеленоглазая нордская женщина пришла нарушить их покой, отнять у нее недавно обретенную любовь. — Отойди от тела, — твердо говорит враг — ненавистный враг. Не-Миа напрягается для прыжка; ее тощие бока вздымаются, острые ребра натягивают кожу. Она в последний раз наклоняется, целует безвольные губы… и тяжелый металл отбрасывает ее назад, пригвоздив к песку. — Я предупреждала, — говорит нордка, опускаясь рядом на колени. Не-Миа хрипит, тянет к ней изможденные руки, бессильно царапает камни отросшими черными ногтями; ярость душит ее, но это — не последнее, что она испытывает перед смертью. Искра не смотрит на еще теплую тварь, не видит, как на потрескавшихся губах стынет кровавая пена, как во внезапно прояснившихся глазах вспыхивает совершенно другое чувство. Искра глядит на мертвую девушку… и думает, что превратило ее в то существо, которое ей довелось убить.