Nightfall

Кошмары

Пальцы Леана так искусно-ловки, что она не может оторвать от них глаз — как чудно и быстро они мелькают, легко управляясь с ножом. Данмер, усмехаясь чуть снисходительно, мелко нарезает свежий лимон на дольки — и от этого запаха, от кисловатого привкуса во рту, желудок Искры сжимается. А сама она, заглядывая ему через плечо, с трудом сдерживается, чтобы не утащить с тарелки кусочек аккуратно разложенной копченой рыбы — или сладкого, пахучего сушеного яблока. Но Леан очень не любит, когда ему мешают и лезут руками в еще не готовые блюда — за такое вполне можно потом обнаружить вышеупомянутый нож у себя под ребром; потому она, глотая слюнки, вертится вокруг, как оса вокруг банки варенья. — Что, голодная? — наконец смеется данмер, покосившись на нее. — На, попробуй. Он зачерпывает из висящего над огнем чугунного ковшика густой, сытной похлебки — и Искра с аппетитом облизывает выхваченную у него ложку. — Соли достаточно? — деловито интересуется он, помешивая в другой кастрюльке соус для мяса; она знает, что спрашивает он просто так, для порядка — в его стряпне всегда хватает всего; но все же охотно отвечает, заходя с другого бока: — Ага, — и тут же хмыкает, пытливо заглядывая в горшок с тушеной говядиной, — там все нормально, а вот тут, знаешь, пахнет как-то странновато. Может посмотреть, нет? — Обойдешься, — Леан насмешливо фыркает, шутливо щелкнув ее по носу, — размечталась тут. Закрой крышку, пусть томится подольше — мясо нежнее будет. И давай-ка, притащи мне во-он той приправы — ты же любишь остренькое? Искра послушно идет к буфету — мысль о предстоящем ужине греет и утешает разбушевавшиеся внутренности. Этот проныра-данмер, помимо врожденной страсти к воровству, еще и готовить умеет, как оказалось; а для столь бездарной поварихи, как она, такой друг — единственная возможность поесть горяченького, не потратив кучу денег в таверне… и вспомнить, как это — ужинать дома, в тишине и покое. И в те редкие вечера, когда Убежище наполняется дивными ароматами пищи — она чувствует себя немного счастливее. Искра захлопывает дверцу, порывшись на полках — вот нужная коробка, темно-вишневая, как кровь. Она оборачивается, идет назад, к нему — и ее шаги почему-то растягиваются, а висках начинает стучать — отчетливо-гулко. — Вот твоя приправа, — торопливо бросает она. — Готово уже? — Почти, — отвечает Леан — спокойно и ласково; но липкий ужас, рожденный внутри, стискивает ей позвоночник. — Остался последний ингредиент. — И… какой же? — Особенный, — безумно улыбается он; рука с ножом рывком взлетает к горлу, и Искра кричит — дико, отчаянно кричит, когда его голова, отделившись от тела, сочно шлепается в кастрюлю, а вишнево-черная кровь заливает ее ладони. Искра кричит, уткнувшись лицом в колени; это — очередной кошмар, один из сотен таких же. Это — ее боль, ее ошибка… ее вина.

Решение

Искра не слишком рада рассвету — он знаменует начало нового дня… дня, в который ей предстоит принять решение. Окончательное, последнее — то, которое должно будет изменить течение ее жизни. Она попрощается с Убежищем и контрактами — надолго, может быть, и навсегда; она шагнет в неизвестность, шагнет, положившись только на собственную храбрость и верность соратников. Очень странно менять все именно сейчас — ведь уже столько лет она живет, зарывшись в пелену кошмаров, просыпаясь ночами в холодном поту; она уже свыклась с тем, что Хладную Гавань не вытравить из нее, что воспоминания будут с ней до конца — да и кто даст гарантию, что возвращение души избавит ее от мучительных снов? Но решение нужно принять — сейчас, сегодня; и Искра идет на берег, подышать воздухом, очистить мысли. Собирается идти — но болезненного вида альтмерка, замершая в стороне от дороги, привлекает ее внимание. Невозможно помочь всем на своем пути — но в глазах женщины столько тяжелой, безысходной печали, что она невольно замедляет шаги. — Что-то случилось? Альтмерка поднимает взгляд — мутно-серебряный, словно стальной, и сначала молчит, глядя сквозь нее; а потом глухо выговаривает: — Сбежал. Он сбежал, а ведь я говорила ему… — Ты ищешь кого-то? — Сына, — она резким движением откидывает волосы с лица, встряхивает головой. — Всю ночь на ногах. Они сказали — уже все. Не найдем. Но я… я не верю. Искра подхватывает ее под локоть — и осторожно усаживает на траву подле каменной изгороди. Плечи женщины бессильно-поникшие; но она не плачет — Искра знает такое состояние, когда слез уже нет. И неожиданно для самой себя — предлагает помощь. Паренек красивый-то, по описанию матери — светлые волосы, серые глаза; и смышленый не по годам — жаль будет, если такой пропадет. Любознателен он не в меру, есть такое — но это пройдет с возрастом. Если он еще жив. Искра вытирает пот со лба, на секунду присев передохнуть на ствол упавшего дерева; полуденное солнце жжет, точно огнем. Здесь, в тени, чуть полегче — но все равно нестерпимо-жарко. Она вытягивается на шершавом дереве, устало выдохнув — и замирает на секунду, зажмурившись. Этой секунды достаточно, чтобы услышать недалеко — чужое дыхание. Светловолосый мальчик спит, свернувшись клубком, подложив под щеку грязные кулачки — спит, зарывшись в сухую траву — и не заметишь его сразу. И в тот момент, когда мать, не веря, обнимает возвращенного ребенка, прижимая его к себе крепко, когда она дрожащим голосом говорит ей о том, чего больше всего боялась — Искра принимает решение. Она уже видела чужой страх и чужую боль — и она не позволит, чтобы кто-то еще чувствовал подобное. Она создаст новый мир.

Сердце змеи

Собор замыкается в кольцо, точно змей, укусивший собственный хвост. Замыкается, сворачиваясь в тени ядовито-шипастых ползучих лоз; дорога кружит — один поворот, другой, темный путь среди холодных могильных камней, среди склепов и вечно-следящих вражеских глаз. Древнее кладбище дышит отравленным туманом — тяжело, словно через силу; оно ждет гостей. Собор ждет, лениво шевеля щупальцами-лозами; и тот, кто скрывается внутри — тоже ждет. Он — сердце змеи и ее гибкий, пытливый ум; он несет этой земле опустошение и гибель руками многочисленных адептов культа — и своими собственными, удивительно искусными в магии. Темной и душной, как и залы его подземных руин — но сильной. Искра никогда не станет недооценивать противника; она не из тех, кто очертя голову кидается в бой. По крайней мере, она так думает о себе сейчас; тьма переходов пробирает до кончиков пальцев, сжимающих амулет на простой цепочке. Смертельные испарения колючих корней кружат голову, а тошнотворный страх смущает души даже опытных бойцов… но у нее нет души. Ее душа — у Молаг Бала; Ангоф, прислужник Лорда Интриг, где-то совсем рядом — может, за этим поворотом, а может, за следующим. Искра улыбается своему отражению в стройной стали клинка — она пришла сюда за его головой. За сердцем змеи. Они сталкиваются лицом к лицу — в дальнем зале, высоком и сыром. Ричмен близко — их разделяет только лезвие ее меча; и несколько секунд растягиваются на годы, пока Искра ищет в его глазах — пустых и маслянисто-темных — хотя бы малейшую тень презрения… или страха. Но некромант смотрит бесстрастно и холодно — и она успевает задаться вопросом, способен ли он чувствовать что-то после того, что с милостивого позволения Молаг Бала сотворил с собой. После того, как извратил свое тело, превратившись в искривленное подобие нежити — могущественной, но такой же отвратительной, как те жалкие создания, наполнившие коридоры Собора… Ангоф не дает ей больше времени — и ничего не говорит; он ждал гостей. Полированное дерево посоха ложится в его ладони, и вокруг поднимается сплошная стена льдистого пламени, заключив их в узкий круг. Еще один круг — змей укладывает свои кольца, все сильнее вцепляясь в кончик хвоста; еще одна бесконечность, как слой свежей краски поверх старой, выцветшей. Искра поднимает клинок, отступив на шаг — дальше не позволяет огненная граница; и в следующее мгновение, резко сорвавшись с места, начинает свой танец. Они вместе танцуют, кружась, сходятся и расходятся в смертоносном движении; и кровь мучительно стучит у нее в висках — но азарт и упоение боя захлестывают с головой, притупляя боль. Ричмен словно тоже играет с ней, ловкий и гибкий в своем мастерстве — Искра не может не любоваться отточенными ударами, уворачиваться от которых все сложнее; но она медлит, боясь подойти вплотную. Она медлит, почему-то желая услышать его голос — почему его называют Певцом? Просто ли красочное прозвище, или же… Вспышка пламени обжигает ей руку, и Искра, не сдержавшись, роняет несколько отрывистых фраз в его адрес; в ответном треске ветвистой молнии, прорезавшей воздух, ей чудится приглушенный смешок. Разворот, обманный рывок, быстрый удар справа — этот прием никогда не подводит; некромант шипит, отшатнувшись и зажимая рану на левом плече… но ее клинок уже стремительно-хищно рвется вперед, вонзаясь глубоко — по самую рукоять. Ангоф на миг замирает, согнувшись — и медленно опускается на пол, соскользнув с лезвия. Огненный круг рассеялся, точно не было его; а Искра, тяжело дыша, упирается лбом в камни — как же душно здесь, как жарко… — Ты проиграла, Бездушная, — низкий голос некроманта, усиленный эхом, затихает где-то под потолком. — Я дважды мертв… но в нашей игре проиграла — ты. Искра вздрагивает, порывисто наклоняется, срывая повязку с его лица — он некрасив… но и она — тоже. — О чем ты, ричмен? Тишина; впрочем, он уже не может ответить ей — сердце змея замерло, и клыки царапают чешуйки хвоста.

Мечты: Пустой город

Этот город пуст. Он так и называется — Пустой; одинокий островок света в Хладной Гавани, вырванный из цветущего Сиродила, но лишенный его оживленной, мирной суеты. Он — мертвый, как и все здесь; лишь видимость, серая оболочка прежде прекрасного Делодиила. Здесь, под защитой Меридии, безопасно, но все же холодно-неуютно; ты словно нежеланный гость на мощеных улицах… пока еще — нежеланный; но ты понимаешь, что это можно изменить. Можно призвать тех, кто сейчас раскидан по Гавани; тех, кто так же, как и ты, готовы сделать все, на что способны клинок и разум. Город пуст — но мы наполним его собой, своей волей к победе, своей верой в нее; мы разожжем огонь в погасших кузницах — нашей ненавистью, мы осветим тусклые дома изнутри — пламенем наших яростно горящих сердец. Мы выстроим этот город заново, выстроим здесь — в царстве Лорда Интриг, у самых его когтей — но, как бы он ни старался, он не сможет сомкнуть их над нами. Мы — в Гавани, но наши души неподвластны Молаг Балу; чтобы выстоять, мы вложим их в этот город. Подобно мозаике, соединим их в непрерывный узор — и оставим тут, за камнем прочных стен, во имя жизни — настоящей и будущей, но — не нашей. Возведем укрепления, каждое — из собственных костей и плоти; и, покуда наша кровь жаждет мести, чужая — будет литься рекой. Искра дышит осторожно — воздух обжигает легкие острым морозом. Она знает, что быть пешкой в игре двух даэдра — не слишком завидная участь; но ее душа — все еще отсутствующая — уже отдана снова. Отдана — второй раз, теперь добровольно. Ей не жаль — жизнь, сломанная однажды, уже срослась неправильно; но она верит — отчаянно и глупо — что жертвы никогда не бывают напрасны, и для кого-то в будущем пролитая кровь обернется чистым летним рассветом.