Nightfall

Свеча. Дешевый подсвечник — ржавый металл, грубые узоры; воск застывает на них беловатым гноем. Тихо и зловеще потрескивает крохотный огонек, тускло освещая неровную поверхность стола — некрасивые потертости, струпьями сползающий лак; облезлый бок жестяной кружки теряется в темноте. Ветер, залетающий в приоткрытое окно, шевелит желтый листок пергамента с завернувшимися от сырости краями. Человек, почти неподвижно замерший на скрипучем стуле, нервно разглаживает эти края — и снова отодвигает руку, задумчиво склонив голову набок. Неслышно движение пальцев с почерневшими ногтями; приглушенное, точно опасливое, дыхание не тревожит слабого пламени, хотя он наклонился низко, почти касаясь свечи подбородком. На улице с крыши размеренно капает вода, отмеряя секунды; он слышит эту непрерывную капель болезненно-остро, но ждет, не открывая глаз. Ждет рассвета. Вот только ночь не спешит уходить; она нависла необъятно-широким лезвием эбонитового клинка, отмеченного льдистыми точками звезд. И ему кажется, будто меч тот приставлен к самому горлу, и вечная тьма явилась судить его — и справедливо карать. Да ведь судить было нечего — он опустошен, разбит, он пуст, словно глаза трупа, бережно укрытого простыней, но даже сквозь ткань сверлившего ему спину свинцовым взглядом. Он хотел прикрыть ей глаза — но ладони дрожали, и было трудно просто коснуться холодной щеки. Она теперь вся холодная — удивительно твердая, с неразгибающимися ногами; сколько бы он не пытался свести их вместе, они все равно оставались развратно раздвинутыми. Так она умерла — и именно так он похоронит ее, так и закопает в лесу за городом, прямо у развалин старой башни; все равно туда мало кто ходит… Все неправильно — и осознание этой неправильности мучило и тяготило. Он сидел, закрыв глаза, и бесконечная ночь вместо тишины успокаивающей рождала иную — тишину-отражение, и в ней он, как в зеркале, видел то, что исправить уже нельзя.

***

— Воды налейте, — устало бросила Искра, опираясь на стойку. — Только холодной. — Издалека приехали? — поинтересовался парень-трактирщик, на ходу протирая высокий стакан. — Вон как у вас плащ-то запылился — утомились, видать. — Есть такое. Отдохнуть не против — если, конечно, у вас найдется комнатка. — Найдется, — он хмыкнул, смахнув ее монеты со стойки в карман. — Первый раз в Даггерфолле? И как, нравится? — Не первый, да и красотами вашего города мне любоваться недосуг. Я здесь всего на одну ночь — поесть и выспаться. — Всегда в спешке, м? Много вы теряете, торопливые авантюристы. Никогда не думали пройтись медленно по улицам, полюбоваться замком в лучах заходящего солнца, пожить как простые люди? Искра промолчала — она недолюбливала чересчур болтливых, особенно болтливых бестолково; понятное дело, в столь ранний час в таверне было пустовато, и парень отчаянно скучал в компании мух и пустых бутылок. Но и слушать городские сплетни не хотелось — к чему это ей? Она ведь сюда не на заработки приехала. Барда в зале не было — видно, спит еще; да и, кроме нее, из посетителей только мужик с седой гривой волос и крепкими крестьянскими руками. Видать, его разговорить было еще сложнее, чем Искру, потому как трактирщик даже не пытался, предоставив ему мрачно потягивать пиво в одиночестве. -…к каналу спускаться опасно стало, — продолжал тот, не обращая внимания на то, что его не слушают, — да и в переулках дальних кто-то в последнее время чудит — трупы там находят, представьте, не кинжалом заколотые, а натурально погрызенные, простите, клыками… Седой внезапно коротко глянул в ее сторону. Воровато глянул, неприятно и оценивающе; Искре не понравился этот взгляд. Слишком быстрый, чтобы успеть что-то увидеть в нем, но достаточный, чтобы заподозрить неладное. В другое время она, быть может, и подсела к нему с кружкой меда и стилетом в рукаве; в другое время, но не теперь. Судьба, от которой она так долго бежала, настигла ее; круг замкнулся, кровь змея высохла на руках. Впереди — Гавань, снова Гавань, с которой она так и не рассталась; ей нельзя размениваться по мелочам, если она действительно хочет создать новый мир. «Нет, не создать — помочь ему родиться; для всех — и для себя» Хлопнула, открываясь, дверь, и в таверну зашло несколько человек, громких и шумных; трактирщик мигом переключился на них, а Искра, расслабившись, допила воду и незаметно ушла к себе. Кровать показалась ей пушистой и теплой, и она завернулась в покрывало, положив клинок рядом. Она не ожидала нападения — просто уже не могла по-другому. Не могла уснуть, не чувствуя верной стали под боком — настолько близко, чтобы мгновенно оказаться в руках, если понадобится. Нужно спать. Нужно забыть о кошмарах, поджидающих ее за границей сна. К вечеру, когда Искра снова спустилась в зал, народу уже собралось порядочно. Пахло жареным мясом, яблочным вином и немного грибами; миловидная девушка пела, пристроив лютню на коленях, и кто-то хрипловато подпевал ей, сбиваясь и путая слова. На стенах плясали отблески мягкого каминного пламени, но от веселых голосов тяжело гудела голова, и она собиралась поесть местной похлебки и попытаться еще вздремнуть. Снова — взгляд; быстрый, резкий, блестяще-звериный — тарелка в ее ладонях вздрагивает, выплеснув на запястья обжигающе-горячий бульон. Он все еще сидел на своем прежнем месте, все еще с кружкой пива — точно весь день так провел. Искра невозмутимо устроилась в дальнем углу. Отсюда она видела его лицо — широкие скулы, нос с горбинкой и неровная щетина на щеках; он смотрел вниз, в стол, и постукивал подушечками пальцев по дереву. Навязчивый звук немедленно наполнил уши — мерзкий и отчего-то знакомый. Глаза обычные, серые, но такие отстраненно-задумчивые; он словно видит то, чего нет, словно прячет что-то за бледной пеленой взора — что-то, о чем явно не следует знать другим. На нее уже однажды смотрели так. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Седой отвернулся; его взгляд незаметно скользнул по залу — стремительно, изучающе, — и вернулся к кружке. А Искра откинулась на спинку кресла, прищурившись и закусив губу. Он еще несколько раз поднимал глаза — следил за людьми, косился на трактирщика, вновь затеявшего разговоры о чудищах, наводнивших пустынные улочки. Но уже не смотрел на нее. … а девушка-бард поет о битве и пыльной траве под копытами коней, и в песне слышится бесконечный отсчет — раз, два, три, она тоже считает секунды; она считает его секунды, и огненно-алые каменья сияют тускло по сравнению со струнами ее лютни. Она не говорит, сколько ему осталось — она считает, и он понимает — мало. Слишком мало, чтобы решить. Хлопок, взрыв смеха — и яркое игристое вино льется в кубки; но его кружка пуста, и там, где он сидел мгновение назад, уже смеется другой человек.

***

Стол, потухшая свеча, тело у правой стены. Женщина с разорванным горлом, завернутая в полупрозрачную ткань, — истощенно-худая, окоченевшая в причудливо-извращенной позе; она видит ее глубоко запавшие глазницы, выступающие ребра и раскинутые колени. Искра делает шаг назад. Назад и в сторону — в надежное укрытие теней, сливаясь с сумерками, ставшими продолжением плаща. Она слышит голос — низкий, отчаянно-безразличный. Человек-зверь говорит, ни к кому не обращаясь, но она знает, что он чувствует ее присутствие. Он не может не чувствовать — слишком хороши его слух и обоняние. Слишком зорко видят во тьме серые с желтизной глаза. Он чует ее, но не нападает, не оборачивается — он ведет неспешный разговор. Разговор-признание — и ее руки опускаются, точно скованные заклятьем. — Я понимал, что это опасно. Я понимал, что ставлю под угрозу твою жизнь и свою совесть. И никогда, ни за что бы и близко к тебе не подошел, если бы… если бы не ты сама. Я предупреждал, а ты не верила. Я говорил, что все не так просто, как тебе кажется, что зверь во мне — это не совсем я. Что, как бы хорошо я себя не контролировал, последствия длительной жизни в лесу дают о себе знать. Ты так и не поверила, до самого конца. Ты думала, что знаешь меня — и я думал так же. Я никогда не убивал невинных — я не из тех монстров, окончательно потерявших разум; я прятался ото всех, я пытался принять — и понять — себя. Искра молчала. А кинжал в ее ладони — теперь не дрожал. — Ты вытащила меня из той беспросветной ямы, в которой я был столько лет, — его рука бесстрастно поправила складки простыни, — и заставила решить, что я могу стать нормальным. Почти-нормальным. Заставила тоже поверить, что я не из тех, кто разрывает на части детей в переулках. Ты доверилась — слишком открыто, слишком наивно. А я… тоже был заражен этой наивностью. И вдохновлён тем, что, возможно, смогу остаться здесь. Среди людей, с тобой. Но твое доверие смертоносно, видишь. Мое — тоже, и я не знаю, что делать. Что делать, куда мне идти — к ним? Позволить казнить себя — прилюдно, унизительно; позволить им закопать твое тело с насмешками и презрением? Или унести тебя и вернуться туда, откуда пришел? Под защиту деревьев, под крышу переплетенных ветвей, в такие непроходимые чащи, где я никому больше не смогу нанести вред… даже своей любовью. Он выпрямился, откинув голову. В тишине он слышал чужое дыхание — но это больше не раздражало его. Человек, выследивший его, поможет ему выбрать. Или выберет за него. — Я бы ушел, — почти шепотом выдыхает он, — и никогда не вернулся сюда. И песня-отсчет замолкает, остановив секунды.

***

Он нес ее осторожно, бережно — накинув полинялый бархатный полог сверху простыни, придерживая рукой ее голову. Луны глядели на него сверху, а знакомый лес встретил ночными шорохами, перекличкой неизвестных птиц — и приятной, спасительной тьмой. В шуме водопадов растворилась городская суета, а голоса людей утонули в шелесте пахучих трав. Тут он будет один со своей виной и болью — но боль открытая лучше, чем подавленное спокойствие. Рыть было легко — и скоро в податливой земле зияла не слишком глубокая и узкая яма. Он натаскал ветвей, устлал ими дно; подумав, сорвал закрытых цветов и сплел из них неумело-кривой венок. Цветы спят — как и она сама. Спящие лепестки в волосах — он запомнит ее такой. Не хотелось отпускать, не хотелось оставлять там, в темноте, где так пусто и холодно. Он прижал ее к себе, чувствуя, как к привычно-родному запаху примешивается гнилой смрад разложения — и вздохнув, аккуратно опустил вниз. Не стал пытаться сложить на груди руки, так и не закрыл пронзительно-укоряющих глаз — просто опустил и, отведя взгляд, швырнул первую горсть земли, сглотнув ядовито-горький комок. Вместо ямы теперь — свежий, темный холмик. Он бросил собранные цветы под ноги — слишком неискренне. Фальшиво. Он не терпел фальши. Звезды вплавлены в эбонит, и свет их рассеянно-пуст; а он предал, предал, и от этого предательства он желал выть отчаянно, он желал, чтобы небесный клинок опустился и остановил то, что ему теперь придется именовать жизнью. Но меча нет, и звездный свет не обжигает; он может умереть только сам, от собственных рук, как трус и слабак. Он и так слаб — ему не составит труда признать это. Сильные люди не роняют бессильных слез. В напряженном воздухе тонко зазвенела тетива — и стрела с наконечником, бурым от крови, застряла у него в горле. Он выдохнул, растерянно и хрипло — раз, два, три, — и рухнул вниз, прижавшись щекой к влажной земле. Искра опустила лук.