Гангстер

После этого странного дня и не менее странного поведения Хованского всё вроде бы вернулось на круги своя. Дима больше никак не трогал Юру, Юра отвечал взаимностью. Единственным изменением, произошедшим в отношениях между ними, стало то, что оба: и Ларин, и Хованский — стали задирать друг друга чуточку меньше. Дима бы, наверное, мог даже сказать, что их вражда, конфликт или то, что там между ними было, изжила себя. Да, они всё ещё перекидывались оскорблениями на переменах и на уроках, но делали теперь это как-то слишком вяло. За себя Дима мог точно сказать, что оскорбление Хованского теперь совсем не доставляло ему удовольствия, как это было раньше. Но и то, что творилось между ними теперь, никак не удовлетворяло его. По правде сказать, Ларин и сам не знал, чего он хочет, если его сознанию ни война, ни нейтралитет с Хованским не доставляют, и всё тут. Поэтому Дима стал ещё мрачнее, чем был до этого, и в школе даже во время разговоров с Юликом предпочитал отмалчиваться, так что это были скорее не диалоги, а монологи Онешко. Тот же, обычно не отличающийся особым чувством такта, теперь отчего-то не делал никаких замечаний насчёт морального состояния Ларина. Очевидно, не хотел ссоры — от такого Димы её вполне можно было ожидать. Где-то спустя неделю произошёл очередной инцидент, сбивший спокойное и равномерное течение времени со своего русла. Дело в том, что как раз наступил конец второй четверти и, как следствие, должны были выставляться четвертные оценки. У Димы всё было в порядке, поэтому он насчёт этого даже и не беспокоился. О Хованском, увы, нельзя было сказать того же. Юра всегда был хорошистом, чему, как уже говорилось ранее, Дима очень сильно удивлялся, ведь понятие «хорошая отметка» и облик Хованского на первый взгляд были абсолютно несовместимы. Но в этой четверти у Хованского выходила явная тройка по геометрии. Юра, тем не менее, не сдавался и бегал по пятам за учителем все перемены. Очевидно, именно вследствие этого та сжалилась и дала ему задания, пообещав, что, если он выполнит их хорошо, она таки поставит ему «четыре». Юра же задания сделать не мог банально потому, что с этого года они проходили стереометрию, а он её совсем не понимал. По этой простой причине он и решился обратиться за помощью к кому-нибудь, кто эту самую помощь действительно был в состоянии оказать. Ларин понятия не имел, почему Хованский решил, что он идеально подходит для этой роли. — Слушай, Ларин, окажи услугу, а? — попросил Юра, подойдя к нему на одной из перемен. — Помоги разобраться с этой сраной геометрией. Серьезно. Вопрос жизни и смерти. — Даже так? — насмешливым тоном произнес Дима, в деланном удивлении вскинув брови. — Не знал, что ты настолько жесток, что готов на убийство, чтобы тебе не поставили тройку за четверть. Что ж, спешу тебя разочаровать, Хованский, но я, как ты выражаешься, «вопросы жизни и смерти» не решаю. Это уже не ко мне, а к какому-нибудь киллеру. — Он ещё и издевается! Блять, какой же ты ебнутый, — возмущённо воскликнул Хованский. — Просто можешь помочь мне сделать задание? Я знаю, что ты прекрасно в этом разбираешься. В интернете я найти не могу, так как должен буду устно обосновать, как, почему и что я сделал. Вот ты мне это всё на пальцах и объяснишь. — Точнее нужно выражать свои мысли, Юрий, — ухмыльнулся Дима. — И нет, я ничего тебе объяснять не буду. Во-первых, надо было учиться, а не с друзьями, гитарой, пивом и вешающимися на тебя омегами по дворам шляться. А во-вторых, мне лень и у меня есть дела поважнее тебя. Хотя стоп, под эту характеристику попадают все мои дела. Он развернулся и зашёл в класс, который как раз только что открыл пришедший с ключом учитель: до этого они стояли в коридоре. Прозвенел звонок на урок, который сегодня был последним, и Дима сосредоточил все свои мысли на новой теме, даже думать забыв о проблеме Хованского и случившемся только что разговоре. После школы он сразу же направился домой, там быстро покушав и тут же сев за выполнение домашнего задания. Иногда, приходя со школы, Дима сразу же ложился спать, а потом, встав ближе к девяти вечера, делал заданное часов до двенадцати и снова возвращался в постель. На следующее утро он выглядел и чувствовал себя более отдохнувшим, чем обычно. Но сегодня был не тот день, когда он так делал, во-первых, потому, что в этот день в школе он устал не настолько, а во-вторых, потому, что задали слишком много и Дима боялся не успеть, если ляжет спать днём. Так, скорее всего, и было бы, потому что закончил сегодня с уроками он намного позже обычного. Сразу же после этого он поужинал и лёг спать, моментально заснув. Думать о Хованском у него не было времени, и он не вспоминал больше о нём в этот день после того разговора на перемене. В общем-то, он и самому разговору тогда не придал особого значения. Зато на следующий день память Димы с самого утра подкинула ему подлянку в виде воспоминаний об этом. Ларин лениво отмахнулся от них, и ему удалось вновь забыть об этом на то время, пока он впопыхах собирался, уже опаздывая в школу. На первых двух уроках эти мысли также тихо таились на задворках его памяти, не тревожа пока что Диму и будто бы давая ему время на небольшой перерыв перед новым и гораздо более продолжительным, чем прежнее, возвращением, которое, наверное, можно было в этот раз даже сравнить с нападением на сознание Ларина. Произошло оно на третьем и самом скучном в мире уроке — истории. Честно, Дима всей своей душой ненавидел это предмет и его преподавателя, который на протяжении всех сорока пяти минут что-то монотонно бубнил, иногда делая в промежутках между частями такой своеобразной лекции непродолжительные паузы. Ларин никогда не понимал его и только каким-то чудом умудрялся делать все проверочные и контрольные на положительные оценки. К тому же, этот учитель постоянно придирался к нему с поводом и без, и Дима не мог понять причин такой ничем не обоснованной предвзятости. Насколько он помнил, за всё время учебы он не сделал историку ничего плохого. Когда воспоминания о произошедшем вчера встали в очереди его мыслей на первое место, неожиданно оказалось, что отношение Димы к этой ситуации кардинально поменялось. Это, скажем так, несколько удивило и напугало его, так как раньше ему не приходилось наблюдать за собой перемены своего же собственного мнения после ссор и перепалок с Юрой. Однако сейчас, после того, как вчера он фактически послал Хованского, Ларину казалось, что он поступил неправильно и что не стоило так делать. Наоборот, нужно было помочь Юре, забив на тот факт, что они вроде как враги, которым не положено оказывать друг другу какую бы то ни было помощь. Тем более, их отношения несколько изменились после той судьбоносной пьянки Ларина, так что это тоже стоило бы учесть. Правда, Дима ещё до сих пор сам не до конца понимал, как именно их отношения в целом и на каждого из них двоих в частности повлиял тот инцидент. К тому же, ему казалось, что Хованский разобрался в себе в этом плане не больше его самого. Юра вообще, судя по тому, что Дима знал о нём, и по тому, что можно было сказать, глядя на его поведение, не любил заниматься самокопанием, поэтому то, что у него в принципе возникнет желание думать на эту тему, было очень и очень даже сомнительно. Помимо страха из-за быстрой смены приоритетов была у Димы одна мыслишка, почему это произошло. Возможно, всему виной была течка, которая должна была случиться со дня на день. Вообще, течка всегда делала из него, да и из других омег, наверное, тоже (Дима никогда особо не заострял на их поведении своего внимания), непонятно что. Любой альфа, несмотря на то, был он другом, врагом или вообще кем-то левым, начинал восприниматься именно как потенциальный партнёр. Слава богу, существовала такая прекрасная вещь, как подавители. Только они-то, пожалуй, и спасали Ларина. Он не завидовал тем омегам, которые не могли ими пользоваться в силу наличия аллергии на какой-либо важный компонент, входящий в их состав. Правда, они не спасали полностью, потому что всё же оставался еле заметный запах, но это было уже не так важно. Сейчас же Ларин ещё не принимал их, так как предпочитал делать это только в первый день течки (он даже специально носил с собой упаковку в сумке на случай, если течка начнётся в школе), поэтому состояние, которое обычно имелось перед ней, в последние дни было ярко выражено. Так или иначе, все эти мысли и угрызения совести, которые Дима искренне считал несправедливыми, в итоге привели к тому, что Ларин всё-таки решил оказать помощь Хованскому. Правда, он понятия не имел, как теперь подступиться к Юре после того, как он так категорически отказал ему. Удобный случай представился на уроке английского, и Ларин был бы идиотом, если бы не воспользовался им. Так вот, прямо перед уроком Хованский просил о помощи Соболева, который тоже что-то понимал в стереометрии, но так же, как от Ларина, получил отказ. Тут прозвенел звонок, и Юра был вынужден сесть на своё место, обречённо вздохнув. Парта Юры стояла как раз перед партой Димы, а сосед Хованского опаздывал на урок, поэтому Ларин, который предпочитал сидеть один, не боясь, что их услышат и что потом снова будут ходить разные слухи, ткнул Юру в спину и, чувствуя неловкость после их прошлого разговора на эту тему, шёпотом сказал, что готов помочь. Тот только внимательно посмотрел на него, нахмурившись, но ничего не сказал, только кивнув в ответ. В принципе, Диме большего и не нужно было, поэтому он с облегчением заявил, что будет ждать его после уроков в укромном местечке школьного двора. Ларин и сам не знал, для чего им такая конспирация, но, несмотря на то, что ему всегда было плевать на чужое мнение о себе, не хотел, чтобы про них с Хованским сплетничали.

***

— Спасибо, конечно, за помощь, — неожиданно для Димы заявил Хованский, когда они встретились в условленном месте после уроков, — но я правда не понимаю, что заставило тебя так резко и быстро поменять своё решение. — Тебе не всё ли равно? — деланно безразлично пожал Дима плечами, устремив свой взгляд в сумку, из которой вынимал нужные учебник и тетрадку, чтобы не смотреть на Хованского. — Главное — то, что я всё-таки согласился помочь тебе. Причины этого волновать тебя не должны. Да и не касаются они тебя совсем, если уж на то пошло. — Окей, — как-то слишком быстро сдался Юра. Он тоже полез в сумку, извлёк из неё всё необходимое и разложил на лавочке, на которой они с Димой сидели. При этом он умудрился скинуть рукой на землю пенал Ларина, на что его хозяин тут же с тяжёлым вздохом закатил глаза. Юра, не говоря ни слова, поднял чужую вещь, отряхнул от снега и вернул на место, сразу же после этого заявив, что он готов. Дима спросил, какие номера ему задали, и, получив ответ, открыл учебник на нужной странице, начав быстро набрасывать на черновике решение. Задачи были простенькие, так что закончил Ларин быстро — минут через десять. Протянув черновик Хованскому, он велел переписать всё это в тетрадь, и, пока тот послушно выполнял сказанное, Дима объяснял ему, почему, что и как нужно писать. Юра оказался вполне смышлённым учеником и прекрасно понимал все объяснения, только изредка задавая вопросы или что-то уточняя. Дима мысленно только удивлялся, почему же у него выходила тройка и почему он вот так же не ловил на лету все объяснения учителя, однако спросить не решался. В конце концов, это касалось только Хованского, так что ему не стоило задавать лишних вопросов. Его главной целью было сейчас просто помочь с задачами. — Это всё? — с удивлением спросил Юра, когда закончил переписывать и когда Дима замолчал. — Что-то подозрительно легко это всё оказалось, — прищурился он. — А мне-то какие претензии? — хмыкнул Дима, скрещивая руки на груди. — Учителю бросай предъявы за то, что она тебя пожалела и не дала задание посложней. Или ты что, подозреваешь меня в чём-то? — Да нет, — чересчур неубедительно ответил Юра. Однако Дима решил, что не стоит никак комментировать его недоверчивость: всё-таки они враги. Хованский собрал свои вещи в сумку и махнул ему на прощание рукой. — Ладно, давай! — До завтра, — как-то слишком миролюбиво кивнул ему в ответ Дима. Он тоже, как и Хованский до этого, начал складывать свои учебные принадлежности в портфель. Оказалось, что Юра случайно забрал его черновик. Дима машинально отметил про себя, что завтра нужно будет попросить Юру вернуть его. Сейчас же он, закинув сумку на плечо, медленным шагом направился домой, обдумывая всё то, что произошло за этот трудный наполненный впечатлениями день. Все мысли вновь сводились к Хованскому, что уже стало традицией за последние недели. Либо Диме это казалось, либо это так и было, но Юра изменился в последнее время как в целом, так и по отношению к самому Ларину. За размышлениями, которые, в принципе, были цикличны, Дима дошёл до дома, отпер дверь квартиры и сразу же направился на кухню. Быстро перекусив, он прошёл в свою спальню и завалился на кровать, достав учебники и начиная делать заданное на следующий день. Родители должны были вернуться только часам к семи вечера. Через пару часов во «ВКонтакте» Ларину пришло очередное сообщение от Юрия Хованского. «Спасибо за помощь. Я теперь твой должник», — гласило оно. В конце был прикреплён улыбающийся смайлик. «Не за что», — впервые ответил Дима.