Ночь четвёртая

      В ночь на четвёртый день дождь всё хлещет и хлещет, стегает по крыше остервенело и зло. Голые ветви скребутся, стучат в окна, будто там, снаружи, мечется кто неприкаянный.       Глубоко за полночь.       С волос Артемия стекает вода. Куртка на нём отяжелела, вся пропиталась дождём. От входных дверей, от самого порога, за Артемием тянется грязный и мокрый след. Под ногтями у него спёкшаяся кровь и земля, и запах от него дикий — степной запах, какой бывает, если день напролёт бродишь в степном дурмане.       Даже вода этот запах не смыла, даже колкий осенний ветер его не прогнал.       Данковский ставит лампу на стол и прибавляет огня. В простой рубашке со сбитым воротом, без плаща своего выглядит он совсем иначе, незнакомо. Артемий бы даже сказал — «уязвимо», если б не знал, что в змее этой силы и яда больше, чем в любом мяснике.       — Я полагаю, дело срочное. — Данковский отодвигает лампу подальше от края. Голос его звучит ровно, но в каждом его жесте Артемий замечает раздражение и усталость.       Полагает он...       В этом доме Артемия терпят. Терпят — но считаются с ним. Приходится им считаться.       «И придётся, — думает Артемий. — Не только со мной и не только здесь, уж тебе-то, змея, никуда от этого не деться».       — Смотрителя дочка сказала, ты на кладбище был.       У Данковского лицо обостряется, едва только он это слышит.       — Уж не в укор ли мне ставишь?..       — Кто тебя к телам пустил?       — Я дипломированный врач, Бурах, меня обязаны были пустить к телам, — чеканит Данковский и добавляет после: — Немыслимо, что мне пришлось за это платить. Но я здесь для того, чтобы бороться с эпидемией. И я буду бороться, даже несмотря на то, что ваша тёмная общественность активно этому противодействует.       — Я говорил тебе, мои руки станут твоими, если только попросишь. — Артемий злится и не может понять, в чём дело: не с каждым злость пробирала так, что сводило зубы. — Я пришёл предостеречь тебя. Это горожане тебя боятся. А степняки отрубят тебе пальцы — и голову заодно.       — Достаточно. У меня нет сил с тобой спорить.       — У тебя есть выбор.       Злость у Артемия в груди клокочет и жжётся. Он унимает её вздохом, давит её через силу. Данковский бледен, измучен, но упрям, до какого же чёрта упрям... Артемий думает: большего сейчас не добиться. Он уже направляется к двери, когда его окликают:       — Стой.       Артемий замирает, не дойдя до порога, и Данковский, вдруг оказавшись рядом, поворачивает в замке ключ, придерживая дверь. Он оборачивается. Артемий глядит на него нахмурившись.       — Этого тебе не позволит твоя религия, — Данковский держит перед ним ключ на раскрытой ладони, — или твои предрассудки?       — Может, моё нежелание?       — У тебя есть выбор.       Ключ поблескивает в тусклом свете масляной лампы. На глазах Данковского тень, не понять по глазам, то ли шутит он, то ли всерьёз. Минуту назад Артемий уверен был, что на шутки этот змей не способен. Как и на то, чтоб сейчас да так просто...       Нет. Слишком правильный, гордый. Зачем тогда? Для чего?       — Не пойму никак, что ты за человек. — Артемий усмехается, забирая ключ с протянутой руки. Ключ он покачивает в пальцах, а сам всё взгляда не сводит с чужого лица. — Мы же с тобой едва ль не враги.       — Так проще.       Данковский ждёт, Артемий не уходит. Он прячет ключ себе в карман и делает шаг ближе, кладёт ладонь Данковскому на шею. Тот не сопротивляется и подбородок поднимает, и можно обхватить горло пальцами, можно надавить, почувствовать, как бьётся пульс под горячей натянутой кожей.       Странно.       Артемий не знает, как далеко он может зайти — и как далеко Данковский готов пустить его сам. Но Данковского можно прижать спиной к двери — и Артемий прижимает. Можно заставить голову поднять выше, чтобы смотреть неотрывно и прямо, чтобы глаза в глаза...       Артемий касается его губ своими. Он давит сильнее, давит до судорожного резкого вздоха. Такой власти он ни с кем не ощущал прежде. Постыдной, мстительной власти, он бы её презирать должен, ему бы и Данковского сейчас толкнуть в сторону, прочь от двери, ему бы уйти сейчас — так было б правильно. А вместо этого он стоит, впивается чуть ли не до боли, крепко держит, не давая и шагу ступить, не давая опустить головы, прикрыть рта, не давая вздохнуть лишний раз.       И у самого голова кружится, горячо в животе и тянет в паху, и хочется сильнее, больше, и всё настойчивей мысль — та, что бьётся набатом, повторяется снова и снова: «Мало».       — Пойдём в постель. — У Данковского взгляд захмелевший, голос сиплый. Артемий вытягивает рубашку у него из-под пояса, кладёт ладони ему на рёбра, чувствует каждый вздох, пальцами ощущает каждый удар загнанного сердца.       Далеко до постели. Этого он не говорит. Только вжимает Данковского в дверь сильнее и сильнее сдавливает его в своих руках.       Тот ещё сопротивляется. Хватается пальцами за Артемьевы запястья. Данковский весь напряжён, мышцы — как сталь. Артемий тянет его за волосы, заставляя прогнуться, подставить шею, снова целует, кусает, лижет, вдыхает глубоко в себя запах теплой кожи и пряно-горький аромат цветочного мыла.       Он держит, пока не слышит сдавленный стон сквозь тесно сжатые зубы, пока не чувствует, как тело под ним обмякает и как Данковский сдается с вымученным рваным вздохом.       Там, у двери, Артемий берёт его. Движется в нём глубокими, рваными толчками, замирает внутри, вжавшись бёдрами, по-животному прихватывает зубами загривок. Кончает он первым и, отстранившись, толкает пальцы в горячее и влажное от семени нутро.       Он с шумом вздыхает Данковскому на ухо, держит его, податливого, разгорячённого, грудью прижимается к влажной его спине.       — Проси.       В горле сухо. Артемий сглатывает, прикрывая глаза. Тянет Данковского к себе за бедро и пальцами входит глубже, до самых костяшек. В иной раз от самого себя тошно бы стало — но не сейчас и не с этим. Данковского он унижает намеренно и превосходство своё даёт ему почувствовать полностью, всё-всё даёт ему впитать по крупицам.       — Проси, — повторяет Артемий и скалится, слыша в ответ тихое «прошу».

***

      Не унимается дождь, всё стегает по крыше, всё бьются в окна голые чёрные ветви. Тихо внизу, на первом этаже, и здесь, в комнате, тихо. Данковский стоит у стены. Алые пятна наливаются на его горле, на эти пятна Артемий глядит и застёгивает свою куртку.       — Я приду завтра в восемь. Достану тебе образцы, — обещает он. Данковский кивает. Больше они ни слова друг другу не говорят. Не прощаются, когда Артемий уходит в осеннюю дождливую ночь.       Так проще.