Быть собой

Остаток вечера Валка и Грозокрыл провели у заводи. Смутьян погрузился в дремоту сразу же по прибытии домой, а остальные драконы ещё долго бродили по своим владениям. Повисшую над заводью темноту разбавлял огонёк костра, а его озорной треск хоть немного заглушал окружающие шорохи. Тихо шипели водопады; что-то фырчал во сне белоснежный вожак; вдалеке за кустами раздавался тоненький писк малышей — казалось, что они выводили хором какую-то высокую ноту. Валка заново заплетала в косы свои длинные волосы — во время полётов ветер любил ломать её и без того не идеальную причёску, — и попутно следила за Хвастунишкой, который сидел возле неё и таращился на ярко-рыжий огонь костерка с неподдельным интересом. Когда Валка затушила пламя, он улёгся возле неё, свернувшись клубочком. Острый шип жалости дважды за день уколол Валку в самое сердце: «А ведь ему, должно быть, не хватает мамы». Конечно, если судить по приподнятому настроению Хвастунишки, сопровождавшему его на протяжении всего дня и вечера, можно было бы предположить, будто о маме он уже и думать забыл. Однако в любом детском порыве дракончика по отношению к ней — вот даже сейчас, когда Хвастунишка доверчиво прижимался к её руке, — она видела его невольную потребность в материнской заботе и внимании. Валка погладила дракончика по усеянной рядом плавничков спине, на что он разразился громким грудным урчанием. «Моему Иккингу тоже не хватает меня, — она с трудом подавила грусть, камнем ложащуюся на сердце. — И Стоику…» Все последние дни Валка, не жалея сил и времени, изучала пещерных драконов, старалась узнать их как можно лучше, знакомилась с территорией за пределами Ледяной пещеры, пока…пока она ещё была здесь. Потому что после того как рана Отама окончательно заживёт — а, судя по темпу его выздоровления, это должно было произойти очень скоро, — Валка собиралась вернуться домой. Или хотя бы попытаться, если Грозокрыл и другие драконы воспротивятся её желанию. Безусловно, Ледяная пещера была лучшим местом, в каком Валке только доводилась побывать. Многие здесь не просто приняли её, но и сумели полюбить, даже сам Король драконов отнёсся к ней с уважением и пониманием, какого Валка не находила на протяжении долгих лет — всей своей жизни. Она подружилась с большинством драконов, обрела верного друга в лице Грозокрыла, завела целую кучу близких приятелей, таких как Пятнистик или Недотрога; она выхаживала Морского Шокера — опаснейшего из водных драконов, и тот неожиданно откликнулся благодарностью на её заботу… «Но это ведь не значит, что я должна оставить семью?» Теперь Валка старалась думать о своих намерениях лишь в позитивном ключе; эта мысль приносила ей надежду на возвращение домой и радость оттого, что спустя столько времени она увидит двух самых дорогих ей людей. Вскоре всё будет хорошо, всё встанет на свои места, её жизнь вернётся в прежнее русло… Вынырнув из своих мыслей так же неожиданно, как и провалившись в них, Валка оглянулась на Грозокрыла, который лежал позади неё. Дракон не мигая смотрел вдаль, однако его совиный взгляд был словно обращён куда-то вглубь него самого. Он явно усиленно думал о чём-то. Валке совершенно не понравилось безрадостное выражение, застывшее на его морде.  — Грозокрыл, с тобой всё хорошо? Выглядишь неважно. — От удивления она даже прекратила бездумно гладить заснувшего Хвастунишку. По какой причине её Шторморез так резко помрачнел и насупился? Неужели он снова приревновал её к другому дракону — на этот раз к малышу? Грозокрыл поднял голову и обернулся к Валке. В его ярко-жёлтых глазах, круглых, как у совы, плескалась невыносимая боль.  — Грозокрыл, милый… — страх за друга прошил Валку насквозь, у неё даже руки задрожали — Хвастунишка, почуяв это сквозь дрёму, завозился и что-то пробурчал себе под нос. Придвинувшись ближе к Грозокрылу, она принялась лихорадочно осматривать его всего с головы до кончика хвоста. — Что такое? Тебе плохо? — Валка так растерялась, что не смогла даже договорить; но Грозокрыл только моргнул… и вдруг уткнулся своей огромной мордой ей в плечо. На мгновение Валка потеряла дар речи. Прошло несколько секунд, прежде чем ей удалось стряхнуть с себя оцепенение и обнять Грозокрыла в ответ — точнее, просто обхватить руками его широкую нижнюю челюсть. Штоморез даже не отреагировал на её действия: он замер и не двигался, однако Валка чувствовала, как по его телу пробегают волны дрожи.  — Грозокрыл… Я-я не понимаю… — Но он словно не слышал того, что Валка ему говорила. «Что случилось? Почему Грозокрыл так странно на меня смотрел? Почему сейчас он выглядит, как несмышлёный детёныш, отбившийся от матери и наконец-то снова её нашедший?» — Мысли пчелиным роем жужжали в её голове, сливаясь в однородную кашу. Внезапно страшное предположение пришло Валке на ум; будто земля разверзлась под её ногами, и она беспомощно уставилась вниз, в непроглядную черноту разлома.  — Боги, ты… с-серьёзно… из-за меня…? — Неужели Грозокрыл каким-то образом догадался, о чём Валка только что думала? Неужели он ощутил, как она мысленно собирается с силами, чтобы… покинуть это место? Вдруг её дракон, умный и чуткий, умел так тонко чувствовать её настроение, что улавливал всякое изменение в нём? По крайней мере, только этим Валка могла объяснить странное поведения Грозокрыла, который никогда прежде не позволял себе столь бурного выражения эмоций… Ответный взгляд Штормореза заставил все эти вопросы выветриться из головы Валки. Его огромные, выразительные глаза будто бы говорили ей: «Да. Да, ты права. Так и есть». И Валке показалось, что в этот момент она сделала шаг прямо в пропасть. Грозокрылу вмиг удалось вытащить на поверхность все её опасения, все страхи и странные порывы, которые она избегала любыми способами; бодрые мысли, переполнявшие голову Валки ещё каких-то пару минут назад, развеялись, словно их и не бывало. Теперь она встретилась лицом к лицу со своими переживаниями — и, наверное, так было нужно. Наверное, пришла пора во всём разобраться… Почему, если Валка настолько хотела вернуться на Олух, её сердце ныло в груди при одной лишь мысли о том, что ей следует покинуть Ледяную пещеру? О, ответ был прекрасно ей известен, и именно из-за этого в ней уже который день боролись два противоречия. Валка старалась не подавать виду и отвлекала себя на общение с драконами, на заботу об Отаме, на полёты с Грозокрылом — просто чтобы не думать, ведь эти мысли причиняли ей слишком много боли. Никто и никогда не ценил Валку по достоинству так, как Грозокрыл, Смутьян и другие жители Ледяной пещеры. Стоик на самом деле любил её; порою Валка не понимала, чем она заслужила это нежное, трепетное чувство, которого её с виду суровый и грубоватый муж не жалел для неё, но ни разу не усомнилась в его чувствах. Однако Стоик всё равно не мог полностью понять Валку, не мог разделить с ней её взгляды и поддержать их, точно так же как и она не могла дать ему то же самое со своей стороны — как бы ни была крепка их любовь. Это было единственное недопонимание, так и оставшееся между ними двумя — единственное и самое болезненное для Валки, вечная заноза в её сердце, воспаляющаяся временами, но никогда, никогда не дающая забыть о себе до конца… Ещё хуже Валке становилась оттого, что она знала наверняка — Иккинга ей придётся растить в той правильной среде, в которой выросла она сама, и учить правильным вещам, убивающим, но всё-таки не убившим её неправильные принципы. Притворяться, будто всё хорошо, поощрять то, что она на самом деле ни за что бы не одобрила… И — самое главное — Валка не представляла себе, как она будет воспитывать во всей этой лжи собственного сына. Её душа рвалась в клочья при одной лишь мысли об этом; в ней продолжали непримиримую борьбу два совершенно противоположных друг другу желания. С одной стороны, Валка больше всего на свете хотела бы показать Иккингу мир таким, каким она его видела, обрести в его лице друга, искренне согласного с ней и готового её поддержать. Боги, это была самая тайная и самая эгоистичная мечта Валки — осознать однажды, что Иккинг всегда будет на её стороне и поймёт свою мать, что бы ни случилось. Она так долго надеялась встретить кого-то, кто не просто не осудил бы её, а по-настоящему понял — но даже любимый муж не мог ей этого дать. Полное взаимопонимание между Валкой и её любимым сыном, её родным Иккингом — разве это не то призрачное счастье, которого она столько лет искала и не находила? Но с другой стороны, Валка боялась чего-то подобного, потому что переживала за будущее сына. «Если бы всё то, чего я хочу всем сердцем, сбылось, он стал бы ещё одним изгоем нашей деревни», — думала она, и её сердце, на миг оживлённое горячей мечтой, вновь остывало, когда к нему пробивался холодок реальности. Иккинг остался бы совсем один, не считая их со Стоиком, как крошечный островок посреди бескрайнего океана, никому не нужный в своём окружении и никем не принимаемый, кроме матери. Могла ли Валка желать ему такой ужасной жизни — повторения своего же тернистого пути? Конечно, раньше она не особо задумывалась обо всём этом, надеясь на лучшее, на благоприятные изменения, которые в скором времени могли бы произойти в мире викингов. Однако сейчас Валка пришла к неутешительному выводу: она попусту тешила себя несбыточными фантазиями, сладкой сказкой, в которую сама-то с трудом верила, — в её жизни, как правило, сбывалось только плохое, а лучшие моменты либо превращались в далёкое воспоминание, либо уходили в тень, отбрасываемую новыми неприятностями… Смотреть правде в глаза было настолько тяжело, что Валка едва выдерживала жуткие разногласия и сложности, которые таило в себе её нынешнее положение. Но в очередной раз обманываться, навязывая себе ложные представления, стремления и мысли, лишь затем, чтобы соответствовать какой-то негласной норме, которая по странным причинам принималась всеми за истину, она больше была не в силах. Не после того, что Валка успела переосмыслить за короткий период жизни в Ледяной пещере. Не теперь, когда Грозокрыл стоит перед ней, поникший, разбитый, и на этот раз не может скрыть свои чувства за маской холодного бесстрастия… Вопрос о возвращении уже давно нависал над ней, как растущая с каждым днём грозовая туча; Валка боялась его так сильно, что избегала всеми возможными способами, пряталась за повседневными делами, полётами, изучением драконов — только бы не давать ему пробираться всё глубже и глубже в душу и выворачивать её изнутри. «Лучше бы Грозокрыл просто разгневался на меня! Боги, так было бы намного проще…» — Но сейчас, глядя на своего дракона, Валка в полной мере осознала, как же она — снова — ошиблась и в нём самом, и в его товарищах: никто не станет держать её здесь силой, никто не будет принуждать её, если она сама не захочет остаться. Грозокрыл так необычно повёл себя не потому, что пытался удержать Валку — напротив, он словно… отпускал её? Однако его переживания всё равно брали над ним верх… «Нет, я этого не выдержу!» — Валку разрывало от боли при одной только мысли о том, что ей придётся бросить их всех: Смутьяна, великодушно принявшего её; Пятнистика, первым из местных драконов установившего с ней дружеские отношения; Недотрогу, с которым они совсем недавно наладили связь; Отама — а ведь Валка уже преодолела все препятствия на пути к его уважению и благодарности; Хвастунишку, привязавшегося к ней за какие-то жалкие полдня… И Грозокрыла — дракона, который разглядел в Валке что-то родное, близкое его душе. Того, кто заботился о ней и защищал её, того, кто безоговорочно доверял ей, показывая удивительный мир Ледяной пещеры, того, кто искренне верил в неё, знакомя со своими товарищами и вожаком… Грозокрыла, что отдал ей всю свою дружбу и преданность без остатка. Валка ещё крепче обняла своего Штормореза, неосознанно сжимая пальцами алые усики, торчащие по бокам его головы. Великий Один, как же ей было тяжело! Тяжело признаться, что Ледяная пещера стала для неё домом, что здесь в ней нуждались гораздо больше, чем на Олухе, что местные драконы, в отличие от племени Лохматых Хулиганов, приняли её такой, какая она есть… Это было так страшно и больно признавать, но она не хотела возвращаться на остров Олух. Судьба завела Валку в место, где она впервые в жизни познала себя настоящую, где впервые за двадцать лет могла быть собой, не боясь показаться странной или неправильной, — и теперь это место не отпускало её, как бы ни было сильно и горячо желание Валки вновь встретиться со своей семьёй. Лишь мысль о Стоике и Иккинге ещё рождала в ней сомнения, которые сжигали её изнутри…  — Грозокрыл, — рвущийся наружу поток рыданий сдавливал горло Валки, и она едва могла говорить. — Прости меня, Грозокрыл… — «За что я извиняюсь?» — спрашивала она сама себя и не находила ответа. Грозокрыл пробурчал что-то неразборчивое, по-прежнему не отстраняясь от Валки. А перед её глазами снова замелькали вспышки дорогих сердцу воспоминаний: их со Стоиком свадьба, танец и песня, затрагивающая самые отдалённые уголки её души; его любовь и нежность — в каждом слове, жесте, взгляде; любовь Валки, благодарность и безграничное счастье; дружеские посиделки с болтуном Плевакой и на удивление деликатным Фином; новорождённый Иккинг, уснувший у неё на руках; шерстяной дракончик, любимая игрушка сына… Но всё это — самое лучшее, что было в жизни Валки, такое тёплое и родное, — перечёркивали страшные сцены убийств, совершающихся на Олухе ежедневно: отрубленные головы Громмелей, изломанные крылья Ужасных Чудовищ, размозженные черепа Злобных Змеевиков… Когти, шипы, клыки — как трофеи, в ожерельях у женщин, на поясах у мужчин, в качестве домашних украшений… Клинки, секиры, булавы, покрытые драконьей кровью… Олух, который Валка знала, пропитался убийствами и смертью не хуже того каменистого островка, где сейчас лежал труп матери Хвастунишки. Боги, почему же она была не в силах совсем ничего изменить — ни погрязший в бессмысленной жестокости мир, куда она больше не могла вернуться, ни саму себя? Валка словно билась о невидимую стену, выросшую между ней и её семьёй, но, сколько бы она ни прилагала усилий, ей было не пробиться к любимым людям — к единственным, кто значил для неё так много… Она обманывала себя на протяжении долгого времени — все двадцать два дня жизни среди драконов. Но теперь правда вскрылась, как река по весне, и наконец Валка с тяжестью на сердце приняла эту правду: она уже не сможет вернуться на Олух, к своему мужу и сыну. Потому что для этого ей нужно было измениться самой — или изменить Олух, но и тот, и другой пути оказались для неё закрыты. О, как же Валке снова хотелось обнять Стоика и почувствовать его ответные объятия; взять на руки сына, услышать его заливистый смех и увидеть беззубую улыбку; наговорить им обоим кучу ласковых глупостей… и попросить прощения, не смея даже на это прощение надеяться. Но отныне — Валка знала — короткое и полное боли «простите меня» навсегда будет похоронено в её сердце, так никому и не высказанное… «Стоику не нужна такая жена, как я, а Иккингу не нужна такая мать. Без меня им будет лучше», — эта мысль безжалостно терзала сердце Валки, она ощущала почти физическую боль в груди, нарастающую с каждым мгновением. На глаза ей наворачивались жгучие слёзы — истина была так нестерпимо горька, что у неё больше не осталось сил сдерживаться. И вот уже опять Валка плакала — от бешеной злости и обиды на саму себя… Никогда ещё она не ненавидела себя так, как в эти самые ужасные минуты её жизни. Решение бросить семью вызывало в Валке глубокое отвращение к самой себе, к своей гадкой натуре… «Нет, мои Стоик и Иккинг заслуживают лучшего! Того, чего я никогда не смогу им дать…» Валка с большим трудом вернулась в реальность. Она даже не заметила, как отпустила Грозокрыла и села обратно на мшистый камень, пряча лицо в ладонях. Ночные звуки хлынули ей в уши оглушительным потоком — мерный шум падающей воды, громкое дыхание Смутьяна, храп безмятежно спящих драконов; заводь тонула в густом мраке, не разбавленном даже самым слабым лунным светом. Но Валке, всегда неравнодушной к окружающему миру и тем более — к природе, сейчас было абсолютно всё равно. Тупая боль пульсировала в её висках, а другая, ещё сильнее и въедливее, не переставая скреблась на душе… Над ухом Валки послышалось дыхание Грозокрыла, и она отняла дрожащие руки от лица. Пелена никак не останавливающихся слёз застилала ей глаза, и морда склонившегося над ней Штормореза казалась Валке расплывчатым пятном. Первые несколько секунд она ни слова не могла выдавить — голос её охрип и срывался, прерываясь всхлипами. Кое-как совладав с собой, Валка пробормотала:  — Я никуда н-не уйду, Грозокрыл… П-правда. Я вас не оставлю… обещаю. — Вместе с последними словами тяжёлый груз вины навалился на плечи Валки, пригибая её к земле. Грозокрыл с ласковым, утешительным урчанием прижался щекой к боку подруги, но смотрел он на Валку всё так же невесело, как и прежде. Ей оставалось только догадываться, как ему вообще удалось почувствовать её ошибочное намерение. Неужели она чем-то выдала себя? Однако это уже не имело значения. Всё, что было важно сейчас, — тепло тела Грозокрыла и его молчаливая поддержка, не залечивающая новые сердечные раны Валки — их никому и никогда не удалось бы залечить, — но не позволяющая им становиться ещё глубже и губительнее. Уже за одно это Валка была благодарна своему дракону, такому чуткому и понимающему… Она обняла его — дважды за эту ночь, чувствуя, как близкое присутствие Грозокрыла дарует ей какое-никакое душевное спокойствие, которого ей очень сильно не доставало. Взгляд её Штормореза светился неподдельным вниманием — Валке так редко приходилось видеть по отношению к себе эту эмоцию, что у неё щемило сердце, — и будто даже… жалостью? «Похоже, Грозокрыл чувствует моё настроение, и то, что я… не в порядке. Может, он обо всём догадывается, потому и жалеет меня?» — Окажись это правдой, она бы, наверное, уже не удивилась… «Вот только я не достойна жалости», — Валка даже вздрогнула, стоило этой мыслить прошить насквозь её истерзанное многочисленными переживаниями сердце. Она несмело покосилась на Грозокрыла… и оцепенела, когда поняла, что в уголках его глаз собрались прозрачные капли, мерцающие, словно крохотные звёздочки.  — Великие боги Асгарда! Грозокрыл, прошу, не говори мне, что… драконы и это умеют. Я не переживу, если ты разрыдаешься вместе со мной, — горько улыбнулась Валка, проводя ладонью по его чешуйчатой щеке. Она никогда не видела, чтобы драконы плакали, и оттого ей становилось ещё отвратительнее на душе. «Даже мой дракон страдает из-за меня». К счастью, Грозокрыл не стал повторять за Валкой, но и отходить от неё он тоже не собирался. Длинные тени папоротников протянулись по земле, когда лунный свет просочился сквозь бирюзовый потолок; серебряное сияние заиграло на спокойной поверхности заводи, на причудливых листьях и тонких травинках. Пятно света упало на Смутьяна, чьи бока мерно вздымались и опадали, на Хвастунишку, который подёргивал хвостом во сне… А Грозокрыл и Валка, всё ещё всхлипывающая и утирающая слёзы, до сих пор не отходили друг от друга — женщина приникла головой к широкой груди Штормореза, слушая биение его сердца, а он обнимал свою подругу крыльями, тепло глядя на неё сверху вниз.  — Спасибо, Грозокрыл, — тихо проговорила Валка, когда ей удалось немного успокоиться. — Ты — мой самый лучший друг… Блуждающий взгляд Валки наткнулся на Отама. Светло-синий дракон неотрывно смотрел на них с Грозокрылом, и Валка была готова поклясться — Шокер уже давно не спал, украдкой наблюдая за их действиями. Понял ли Отам хоть что-то из того, что ему довелось увидеть, она не знала, но Гроза морей явно был под впечатлением от представшего ему зрелища. Заметив, что Валка рассекретила его, Отам моргнул сразу двумя парами глаз и уставился на неё с непередаваемым выражением шока, даже какого-то смущения — возможно, он чувствовал, что стал свидетелем чего-то очень личного, во что другим не стоило вмешиваться, — и… печали. «Мне почти ничего не ясно из того, что тут происходит, — словно говорил Отам Валке, — но… почему-то сейчас я грущу так же, как и вы». Затем он неслышно отвернулся, накрывшись гладким крылом, словно одеялом, и больше к ним не поворачивался. …Луна окончательно освободилась от цепких объятий туч, выплыла на открытое чернильное небо, облив своим холодным светом обширное пространство Ледяной пещеры. Только двое из всех её жителей так и не сомкнули глаз в эту бесконечно долгую ночь. Огромный дракон и женщина, кажущаяся такой маленькой и хрупкой рядом с ним, до утра просидели бок о бок у заводи; каждый из них молчал, глядя вдаль, и думал о чём-то своём. Но этой ночью оба в полной мере осознали нечто важное, ту самую истину, которую и Валка, и Грозокрыл сердцем чувствовали уже давным-давно, но умом не признавали до конца, — они не расстанутся, не разойдутся каждый по своей дороге, потому что их дорога одна на двоих. Им суждено было ступить на длинный, неизведанный путь их жизней, которые сплелись в одну, общую, жизнь так крепко, что эти узы не смогли бы разорвать ни Валка, ни Грозокрыл, ни кто-либо другой. Они оказались связаны друг с другом с первого мгновения знакомства, ещё в доме вождя, и им оставалось только понять и принять то, что больше они уже не разлучатся. И как бы ни горевала Валка, собирая осколки своего разбитого вдребезги сердца, как бы ни сочувствовал ей и ни жалел её Грозокрыл, ощущая болезненные эмоции подруги, будто собственные, — невзирая на всё это, они были счастливы обрести друг друга, наконец найдя недостающую половину своих потерянных душ.