Зять Дарта Вейдера

«Тысячелетний Сокол» болтался на орбите заброшенной планеты незаселенной планетарной системы. «Все равно ее никому не жалко, даже если этот твой… вспылит и разнесет ее на кусочки, как он любит», – прокомментировал Хан Соло свой выбор. Лорд Вейдер прибыл на встречу один, на корабле, глядя на который трудно было бы подумать, что тот принадлежит ему – он не был черным или даже серым. Это была яхта, белая с хромом, сияющая, как новогодняя игрушка, которая скорее подошла бы какому-нибудь прожигателю жизни, но не тому, кого повсюду звали Дартом Вейдером. Испытывая странное чувство, которое он с трудом припомнил и определил, как неловкость, лорд Вейдер прошел по коридору в захламленный отсек для отдыха и остановился перед двумя своими родственниками. Лея ухватила мужа за руку и смотрела на посетителя не без испуга, так что подходить ближе Вейдер не решился, хотя девушка и пыталась держать лицо. Но он же видел, какие чувства стоят за этим. – Здравствуй, дочь, – выдавил из себя он. Хан тоже прекрасно видел, как сильно переживает жена, и крепко сжал ее руку в ответ. От этого Лее стало совсем немного, но спокойнее – раз уж муж решился на разговор с Дартом Вейдером, перепугав ее этой выходкой до полусмерти, неужто сама Лея не сможет поговорить с отцом в куда более спокойной обстановке? – Ну здравствуй… папа, – вовсе нерадостно ответила она, смерив Вейдера долгим взглядом от шлема до сапог, и гордо вздернула подбородок. – Ты что-то хотел мне сказать, я так понимаю? Вейдер, конечно, пытался заготовить слова, неоднократно, но произнести их сейчас от этого легче не становилось. Он прикусил губу, в очередной раз порадовавшись, что под шлемом этого никто не видит, и наконец сказал: – Я пришел принести свои извинения, – он вздохнул. – Я ужасный отец, вероятно, худший во всей Галактике, то, что я совершил по отношению к тебе, совершенно непростительно, и я до сих пор не понимаю, чем тебе могут помочь эти слова. Но хорошо бы, если бы они могли: я не хочу, чтобы моя дочь мучилась из-за меня. Поэтому очень прошу меня простить. Лея очень старалась сохранять невозмутимое лицо, но нижняя губа предательски задрожала – и она тут же сжала зубы и нахмурилась. Нет уж, плакать сейчас она не будет! И вообще… Лея резко обернулась к мужу и уставилась на него подозрительным взглядом. – Это ты ему сказал, что нужно говорить? – сердито спросила она. Хан тут же отрицательно замотал головой, вытаращив глаза и приложив ладонь к груди. – Он сам, честное слово! Я даже читать черновик отказался! – Ладно, – вздохнула Лея и так же резко повернулась обратно к отцу. – Ты в самом деле сожалеешь? И не вздумай врать, я почувствую! Ты действительно сожалеешь, скажи мне, по-настоящему? Вейдер чуть не хлопнул себя по лбу. Про «сожалею» входило в первоначальный текст, а он забыл, как он мог! – Конечно! – растерянно воскликнул он, впрочем, прозвучало это, как обычно, гулко и малоэмоционально. – Иначе зачем бы я вообще сюда пришел? То есть, будь мне все равно – незачем. Вас двоих ловить? Не настолько ценная добыча, прости, я имею в виду с точки зрения Империи, а не с моей собственной. В общем, я здесь именно потому, что сожалею. Он понятия не имел, насколько именно дочь овладела Силой, но надеялся, что она хотя бы это поймет: он сказал чистую правду. И еще – что он готов уйти в любой момент, как только она захочет, ведь понятно, что его вид не доставляет ей удовольствия. Лея ехидно усмехнулась и покачала головой. – Ну вот, черновик закончился – и ты опять несешь какую-то циничную ерунду. Зато уж теперь я точно уверена, что это от души! – она задумчиво вздохнула. – Ладно, хорошо. И что ты собираешься теперь с этим делать? Со своим сожалением и раскаянием, я имею в виду. Что ты собираешься делать дальше? Может быть, это прозвучало чересчур… холодно и грубо. И, будь Лея более великодушной, более благородной – ей следовало бы сейчас куда сильнее его поддержать. Это был бы достойный поступок: помочь проклюнуться ростку чего-то человеческого в одном из самых жестоких созданий в Галактике. Но, видимо, Лея для этого была слишком эгоистичной – и не могла, не могла, вовсе не могла ему сейчас посочувствовать. И простить не могла: за всю свою жизнь, без мамы и без него, за все, что он совершил… за то, каким он был. Ее отец! Дочери должны гордиться отцами, а не… так вот. И Лея не могла – быть добрее, милосерднее, терпимее. Но очень надеялась, что он сейчас не развернется и не уйдет, решив, что все бесполезно. Потому что если он уйдет – она тоже будет сожалеть, она будет сожалеть об этом всю жизнь. Ничего толкового он ей предложить не мог, Вейдер понимал это совершенно отчетливо. Все, что у него было сейчас, казалось отчаянно мелкими крохами по сравнению со всем, что он уже совершил. Он скривился. – Я думаю, в подобной ситуации лучше спросить, чего бы хотела ты от меня. Я много чего могу сделать, но вовсе не уверен, что это будет то, что нужно. Скорее нет, чем да, – осторожно ответил он. – Я бы хотела от тебя, чтобы ты не сошел с ума еще до моего рождения, – с горечью сказала Лея, болезненно скривив губы, но тут же взяла себя в руки и продолжила совершенно ровным тоном: – К сожалению, это невозможно. Так что нам придется иметь дело с тем, что есть. Ты отпустишь всех схваченных повстанцев. Я знаю, что прошу невозможного, не трудись объяснять. Но если ты в самом деле хочешь что-то исправить, тебе придется совершить невозможное. Ты отпустишь всех, кто жив, а потом придешь и лично зачитаешь мне и Люку список тех, кто не выжил в ваших застенках. Чтобы мы убедились, что ты вправду отпустил всех, кого мог – извини, у меня все еще маловато поводов верить тебе на слово. – Я понял. Что-то еще? Уйти хотелось нестерпимо. Дело было не в том, что Лея ему не верила, зачем бы ей было верить? Не в том, что она не хотела его прощать – никто бы не захотел на ее месте. Но было как-то отчаянно неприятно, что перед тем, как его прогнать, она решила еще и воспользоваться его чувством вины. Впрочем, он тоже воспользовался бы, а Лея была его дочерью, так что не Вейдеру ее упрекать. И он не упрекал, просто отгородился, как мог, выставил мысленный щит, через который она бы не ощутила ни его мыслей, ни чувств, через этот щит не пробивался даже Учитель. – Да, – кивнула Лея, поразившись тому, как тихо, почти жалобно прозвучал сейчас ее голос. Потому что просить об этом было очень страшно, куда страшнее, чем про повстанцев. Та просьба напоминала переговоры, а их она вести умела прекрасно, с кем угодно, а это… было куда более личное. И очень болезненное. Она собралась с духом, посмотрела прямо – туда, где за страшной черной маской должны были быть его глаза, все же человеческие, и так же тихо, но твердо, закончила: – Расскажи мне про маму… Я ее совсем не помню. Вейдер пошатнулся. Отчего-то подобной просьбы он не ожидал вовсе, и дорогая девочка смогла ударить его во второй раз еще хуже, чем в первый. Но он собирался выполнить и эту просьбу, конечно, она имела полное право услышать. – Можно я присяду? – немеющими губами попросил он. – Разумеется, чувствуйте себя как дома, – отозвался Хан и тут же смутился, кашлянув в кулак и обняв жену, потому что это звучало как-то совершенно неуместно, учитывая… всё. Впрочем, они и вправду уселись, будто это была милая встреча давно не видевшихся родственников, и Лея тут же снова уставилась на отца, ловя каждое слово, пока он говорил. Дело было не в маме, хотя ей очень хотелось узнать, уже много лет. Просто, возможно, это был единственный способ хоть как-то ему поверить. Если было, чему верить. Если он любил жену, он сейчас не сможет ни врать, ни говорить то, что положено говорить, ни изображать из себя лорда и главнокомандующего. И можно будет хотя бы взглянуть, какой он… сам по себе. А если не любил – тогда во всем этом попросту нет смысла. – Она была старше меня. Волшебная принцесса, фея из сказки в оранжевых одеяниях служанки, которая случайно оказалась там, где не положено появляться волшебным принцессам и феям… – начал Вейдер. Вряд ли это было правильно, но он когда-то сочинял сказку, которую рассказал бы своему ребенку, сказку о том, как папа встретил маму. Очень давно – когда еще надеялся, что сможет ее спасти. У той сказки был счастливый финал, у этой его быть не могло, но Вейдер почему-то начал с очень давно сочиненных слов. Может, просто забыл другие, а говорить было нужно. Чем больше он рассказывал, тем сильнее Лея сжимала губы и вцеплялась в мужа. Теперь ей очень хотелось заплакать, но отчего-то никак не получалось. Вместо этого звенело в ушах и наваливалось странное тяжелое чувство огромной растерянности, и было совершенно непонятно, что с ним делать. Со всем этим было непонятно, что делать. Очень трудно узнавать, что твой отец сошел с ума потому, что слишком любил твою мать и не смог предотвратить ее смерть. Он и вправду был жестоким эгоистичным чудовищем и был виноват во всем, в чем Лея его винила – но сейчас его было жалко. Только слез не было все равно. Лея смогла заплакать лишь вместе с ним. Сперва она вовсе не поняла, что происходит – через проклятый костюм это звучало так, словно что-то сломалось в динамике, и он начал хрипеть и шуметь слишком сильно, искажая слова. А потом наконец услышала, что ему трудно говорить – и почувствовала. Его эмоции были достаточно сильны, чтобы она почувствовала и поняла. – Ненавижу твой костюм! – с отчаянием выпалила Лея. – Ненавижу, потому что не могу слышать твой настоящий голос, не могу видеть твое лицо, в глаза тебе не могу посмотреть! Ненавижу! И тебя ненавижу! За то, что ты с собой сотворил! Идиот несчастный! Зачем ты с собой так?.. – она неровно вздохнула, хватая ртом воздух, и наконец разрыдалась, уткнувшись в плечо мужу. От жалости к отцу, к маме, к себе и Люку – ко всему горю, ко всей боли, ко всем бедам, ко всему, что им пришлось пережить, ко всему, что с ними стало. Зато Вейдеру это, наоборот, помогло прекратить плакать. Само собой, дочь его ненавидела, а как же, он и не ждал иного. Он и сам себя ненавидел и сжился с этим чувством так, что, казалось, оно было почти не хуже любви. Естественнее. – Я знаю, что ненавидишь. Я привык. Ему очень хотелось сказать своему зятю, что незачем было затевать это представление, легче Лее не стало, скорее наоборот, но дочь вцепилась в Хана и плакала, так что переговорить наедине возможности не было. Впрочем, возможно, Вейдер напишет этому дураку, который понимает в нормальных человеческих отношениях ничуть не больше, чем он сам, все, что думает по поводу случившегося. Раз уж сказать не выходит. – Ид-ди-и-о-о-от, – прорыдала Лея в жилетку Хану, вцепившись в него еще крепче, а потом, вдруг перестав плакать, посмотрела на мужа снизу вверх и почти спокойно спросила: – Как ты ему смог хоть что-то объяснить?.. Он же ничего не понимает. Совершенно ничего не понимает… Ты ничего не понимаешь! А я тебя даже обнять не могу по-человечески из-за этого костюма! Когда тебя так жалко! И маму жалко! Всех жалко! Ненавижу твой костюм! – едва ли не выкрикнула она, обернувшись к Вейдеру, а потом зарыдала снова. – Без него даже дыхание является довольно затруднительной вещью, – объяснил Вейдер, – повреждения, которые я получил, не совместимы с жизнью нормального человека. А я выжил за счет Силы. Так что вряд ли тебе бы понравилось обнимать тот искореженный обрубок, который находится внутри костюма. Снова резко перестав плакать, Лея решительно встала, вытерла ладонями мокрые щеки, подошла к отцу и уселась перед ним на корточки, уставившись на его черную маску, похожую на морду неведомого чудовища. – Сколько ты можешь дышать без шлема? – спросила она с очень серьезным и сосредоточенным выражением на лице. – Я хочу знать заранее. Сколько у меня будет времени, чтобы посмотреть на тебя. Тебе в глаза. – Минуты две, с натяжкой – три, – признался Вейдер. – Но ты и сейчас смотришь мне в глаза. Я вижу. – Зато я не вижу, – нахмурилась Лея. – А ты опять ничего не понимаешь. Сними шлем. Ты обещал делать то, что мне нужно – и сейчас мне нужно видеть моего отца. А не это вот… – она неопределенно махнула рукой и поморщилась. – Обещал, но я очень сомневаюсь, что тебе это на самом деле нужно, – Вейдер вздохнул. Он знал, что людям часто куда проще воспринять любого ксено, нежели уродливого человека, так что смотреть на него ей точно легче не будет. Но, с другой стороны, если он нарушит свое обещание, он тоже все испортит, так что шлем снять придется, хоть и страшно. И не от того, что без маски он делался уязвимее, но от того, что боялся, как отреагирует дочь. А ведь о том, как ощущается собственный страх, Вейдер тоже давно забыл! Так что, вздохнув еще раз, он решительно стащил шлем с головы. Никто не назовет лорда Вейдера трусом, даже он сам! Когда отец снял шлем, Лея замерла, уставившись на него совершенно недвижным взглядом. Ей хотелось видеть глаза, но теперь она смотрела на бледную кожу, исчерченную морщинами и шрамами, на темные круги возле этих самых глаз – на лицо очень несчастного, совершенно измученного человека, который делал с самим собой совершенно кошмарные вещи. И кроме этого лица не замечала ничего – ни того, что у нее дрожат руки, ни того, как у нее за спиной Хан подался вперед и напряженно замер, готовый сделать что-нибудь, что угодно, если ей вдруг потребуется помощь. Только Лее сейчас помощь была не нужна вовсе, она прекрасно знала, что делать – и, протянув ладонь к лицу отца, осторожно провела дрожащими пальцами по уродливому шраму, рассекающему щеку. Это была его боль – по крайней мере, Лее казалось именно так, что сейчас она видит все его страдания обретшими плоть, больше не прячущимися за жестокой маской, такими, какие они есть. – Несчастный… что ты с собой сотворил, – проговорила она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. У нее было очень мало времени, совсем мало. Лея торопливо поднялась и, наклонившись, поцеловала отца в щеку, прижимая ладонь к другой, со шрамом, а потом замерла, уткнувшись лбом ему в висок, мысленно отсчитывая секунды, которые у нее еще оставались. Семьдесят восемь, семьдесят девять… вторая минута. Примерно – она считала не с самого начала. Совершенно по-детски шмыгнув носом, Лея отстранилась и снова принялась вытирать слезы с лица. – Я все еще тебя не простила. И если ты вздумаешь все испортить – не прощу никогда. Но ты можешь попытаться… Ты заслужил. Не быть больше таким одиноким, – торопливо проговорила она то, что хотела успеть сказать, глядя ему в глаза. Вейдер надел шлем неторопливо, будто оттягивал момент, когда тот разъединит их с дочерью, и не чувствовал ни-че-го. Ни боли, ни радости, ни ужаса, которые должны были быть, он догадывался о них. Даже столь привычной ненависти к себе не чувствовал тоже. Наверное, это был шок, хотя смешно было думать: «У меня шок», – он же точно знал, что не мог шокироваться ничем с тех пор, как стал тем, кем стал, и с тех пор, как ощутил, что Амидала покинула мир живых. В любом случае, нужно было что-то сказать, и Вейдер согласился: – Слишком рано прощать, совершенно не за что прощать. – Тогда сделай что-нибудь, – тихо ответила Лея, – чтобы я могла тебя простить. Пожалуйста. Потому что я очень хочу. – Я постараюсь, – пообещал он и поднялся на ноги, – но мне понадобится время. И… меня несколько беспокоит, что моя дочь летает на корабле, который грозит развалиться прямо в космосе, да притом без приличного механика на борту. Постарайся делать это пореже. Я там… Эта яхта пока что безымянная и она гораздо более надежна: после двух провалов со Звездой смерти я обеспокоился техникой безопасности. Эта яхта не развалится точно. Речь вышла несколько путанной, но дарить подарки Вейдер вообще никогда не умел, поэтому поспешил развернуться, чтобы уйти. – Ну-ка стой, – окликнула его Лея так решительно, словно не рыдала совсем недавно и не переживала один из самых трудных моментов в своей жизни. – К твоему сведению, сбегать, толком не попрощавшись – не самый удачный способ налаживать отношения. Раз уж собрался дарить подарок, будь добр сделать это по-человечески. Идем, сам мне все покажешь, должна же я посмотреть, что умеет строить мой отец, помимо смертоносных взрывающих планеты космических станций… – К слову, постоянно ругать космические корабли своих родственников – тоже не лучший способ налаживать отношения, – не удержавшись, пробурчал Хан Соло, подойдя к жене и обняв ее за талию. – Но я тоже посмотрел бы… чего вы там понастроили. Кажется, это было еще более неловко, чем когда Вейдер пришел. Тем более, на борту яхты ждала новую хозяйку Фа-один-эс-пять, и Вейдер вовсе не горел желанием видеть это свое создание лишний раз: Фа была излишне дружелюбной. Как и Си-Три-Пи-О, вспомнив которого Вейдер создал Фа. Но, в конце концов, у его сына робот был, значит, и у дочери должен был быть. Так или иначе, раз уж он принялся играть по их правилам, следовало продолжать, иначе не стоило и затеваться. – Пошли, – кивнул он, и все отправились осматривать яхту. Ни ее внешнего вида, ни внутреннего устройства Вейдер бы не постыдился, а вот когда, принявшись описывать, что и как сделано, он проговорился, что своими руками собирал некоторые блоки, то, кажется, покраснел. Право слово, это было слишком мелкое занятие для лорда ситхов, сколько бы удовольствия ему ни доставляло создавать подобные вещи. Но, против всякого ожидания, и дочь, и зять отреагировали на это сообщение едва ли не с восторгом. – Вот теперь это по-настоящему хороший подарок, – улыбнувшись, сказала Лея, – раз ты его сам сделал, а не кому-то там поручил. Поручать – слишком похоже на лорда Вейдера. Собрать своими руками подарок для дочери – куда больше подходит для моего отца. После ее слов ситуация стала казаться совсем уж неловкой, и Вейдер вовсе не знал, куда себя деть, растерянно пробормотав: «Спасибо… то есть, пожалуйста», – но тут положение неожиданно спас Хан, принявшийся с воодушевлением выяснять технические подробности. Это тоже было неловко, потому что говорил он так дружелюбно и заинтересованно, словно вовсе позабыл, насколько неприятным был их последний разговор о кораблестроении, но все же обсуждать любимую и знакомую вдоль и поперек тему было куда проще, чем все эти… отношения. Пока на них не выехала Фа. – Новая хозяйка Лея! – воскликнула она. – Я так ждала вас, чтобы познакомиться, голограммы ничего не передают! И не могут рассказать, что вы желаете на обед! – Это Фа-один-эс-пять, – пробормотал Вейдер, – робот-домохозяйка. Я подумал, что у столь занятой политикой и повстанческими делами дочери едва ли много лишнего времени, чтобы уделять его бытовым мелочам. И, кажется, Фа предпочитает готовить, а не убирать. – Она очень похожа на Трипио, – сощурившись, проговорила Лея, подозрительно покосившись на отца, и тут же расплылась в улыбке: – Ты нарочно, чтобы у меня тоже был робот, как у Люка! Вот это – совсем уж замечательный подарок! – продолжая довольно улыбаться, она немедленно обняла отца, не забыв в очередной раз проворчать, что терпеть не может его костюм. – А ее вы тоже сами собрали? – с искренним любопытством спросил Хан, разглядывая Фа, терпеливо ожидающую, когда к ней обратятся и что-нибудь поручат. – Да, – сознался Вейдер, – хотя насколько хорошо она готовит, проверить сам не могу, мой рацион, как вы понимаете, не стряпают на обычной кухне. Но она обучаема, так что переучите, если что. – Нет, так совсем несправедливо выходит, – неожиданно огорчилась Лея. – У меня есть собранный тобой лично дроид, а у Люка – нет. И с ним ты, между прочим, даже не говорил по-человечески ни разу! Какое-то… так себе исправление выходит, честно говоря, – она схватила мужа за руку и хмуро уставилась на отца. Сейчас ей и самой было неловко, что она за всеми этими переживаниями и сумбурными событиями чуть не позабыла о Люке, а ведь для него все это было важно ничуть не меньше – может, даже и больше. – Я и сам собирался попросить устроить с ним встречу, если он согласится. Впрочем, понимаю, что ты не поверишь. Но я бы хотел, потому что это действительно несправедливо. А дроид… думаешь, ему нужно два? – рассеянно спросил Вейдер, думая о другом. Возможно, нужно было попытаться настоять на встрече с обоими одновременно, чтобы ни один ребенок не ощущал, что его поставили позади другого, но лорд ситхов, не ведающий страха, побоялся, стоило себе в этом признаться, а теперь назад уже не вернешь. Да и вряд ли им обоим нужно одинаковое, чтобы примириться, так что в чем-то разговоры по отдельности все же будут лучше. Но, так или иначе – Люк уже оказался вторым. – Два?.. – Лея недоуменно нахмурилась, но тут же просияла, будто ей прямо сейчас подарили еще что-то очень хорошее, и, ткнув в Вейдера пальцем, объявила: – Ты собрал Трипио! Ты придумал Трипио, а не просто скопировал с него Фа! Когда я скажу это Люку, он точно захочет с тобой встретиться. – Хорошо бы, – Вейдер откровенно сомневался, что из этого что-то выйдет, но все равно попросил: – Скажи, раз считаешь нужным. – Опять ты ничего не понимаешь, – сочувственно вздохнула Лея. – Ладно, я тебе за обедом объясню, Фа как раз собиралась нам что-то приготовить. – В самом деле, давайте хотя бы поедим, – буркнул Хан, который тоже успел изрядно утомиться выяснениями семейных отношений Скайуокеров, даже больше их самих.