Зять Дарта Вейдера

Выполнить просьбу Леи насчет освобождения повстанцев было нелегко чисто физически: лорд Вейдер предпочитал, чтобы это происходило под его присмотром, опасаясь, что иначе их могут выпустить на сорокаградусный мороз в тонких тюремных робах или в чистое поле под бластеры штурмовиков, которым полезно потренироваться на живых мишенях. А это бы Лею не устроило. Не то чтобы он был так сильно не уверен во всех своих подчиненных, но в данном случае даже единственная ошибка была непростительной. Заодно он проводил инспекторские проверки и собирал документы, которые потребовала дочь. А имперских баз, где содержался бы хоть один повстанец, было много. Перелеты из края в край Галактики были ему привычны, он и без того любил устраивать неожиданные инспекции, чтобы войска не расслаблялись, но вот удерживаться от того, чтобы задушить в гневе нерадивого офицера или парочку, было очень сложно. Вейдер сильно подозревал, что привычки убивать Лея не оценит, и сдерживался, раздавая «последние предупреждения» и придушивая аккуратно, даже не до полусмерти. Он настолько вошел в бешеный ритм, занятый единственным важным для него делом, что едва не отказался от встречи с Люком, с недосыпу не сообразив, что именно ему пишут – просто потому, что это отвлекало от главной задачи. Но, конечно же, прибыл на встречу пунктуально, хотя был глубоко уверен, что уж на этот-то раз никакого толку от извинений и разговоров не будет. Один разговор у них уже был. «Люк, я твой отец!» – эта фраза до сих пор звучала в ушах, как гимн собственному идиотизму. Они снова встретились на космическом корабле – на той самой яхте, которую Вейдер подарил Лее. «Я назвала ее Падме Амидала Наберри», – первым делом сообщила ему дочь, когда он прибыл, чем окончательно вывела его из душевного равновесия. Хотя, если описывать то, что он почувствовал, выходило, что сказанное его… тронуло. Но Вейдер совершенно не был готов растрогаться. И к тому, что их встреча будет походить на сборище родни еще сильнее, чем прошлая – тоже не был готов. Его зять, разумеется, тоже был тут, Фа-один-эс-пять готовила обед, Си-три-пи-о суетился вокруг и называл его «мастер Энакин», невзирая на то, что после стирания памяти напрочь не помнил те времена, когда Вейдера так звали. Так что в каюту, где его ждал Люк, Вейдер вошел, успев совсем ошалеть от происходящего, и, остановившись у двери, растерянно уставился на сына. – Ну, здравствуй еще раз, – усмехнулся Люк, поднявшись со скамейки, на которой сидел, и принялся разглядывать отца с головы до ног, будто видел впервые и был страшно удивлен. – Здравствуй, сын. Я виноват перед тобой не меньше, чем перед Леей, и сожалею тоже не меньше, – сразу сказал он и забыл, что собирался говорить дальше. Осознав, что память решила над ним посмеяться во второй раз тоже, после мучительной паузы добавил только одно: – Прости. – Ты сядь, – Люк приглашающе кивнул и уселся сам, после чего очень серьезно сообщил, уставившись на свою железную руку, сжимая и снова разжимая пальцы: – Знаешь, это сражение, а не разговор. Оби Ван мне сказал, что я должен буду с тобой сразиться еще раз… Выходит, мы сейчас сражаемся. Хотя я был готов и по-настоящему. Не очень хотел, честно говоря, но был готов. Вейдер сел. Скорее всего, после таких слов он сел бы и без приглашения, он не был уверен. Впрочем, сейчас он не был уверен ни в чем. – Зато я не готов сражаться. Ни с тобой, ни с Леей. – Почему вдруг? – уставившись на него очень искренним взглядом, спросил Люк. – Что поменялось? Раньше был готов, а теперь не готов… Про Лею ты, положим, не знал – но про меня-то знал… – Люк снова задумчиво посмотрел на свой протез и тихо вздохнул. – Ты умеешь задавать сложные вопросы, – сообщил Вейдер, пытаясь понять, как объяснить, что после случившегося оглушающие ненависть и ярость ко всему и вся несколько поутихли и не могут заглушить собой прочих чувств, которые, как оказалось, у него все же были. Он стал куда худшим ситхом за это время. – Скорее всего, дело в том, что я не смог бы… повторить. Теперь, когда знаю каково это – сражаться с собственным сыном. Люк немного помолчал, а потом поделился: – Никогда бы не подумал, что ты станешь извиняться. Когда я себе представлял вторую нашу беседу, то думал, что ты начнешь предлагать мне переходить на Темную сторону, вместе править Галактикой и какую-нибудь еще занебесную ерунду в том же роде. Это было бы в твоем духе. У тебя… странные представления о любви и родственных отношениях. Я даже сочинял, что тебе на это буду отвечать, как переубеждать. А теперь ты извиняешься, переубеждать тебя, вроде как, ни в чем не нужно – и я, кажется, не знаю, что мне теперь делать. Это так странно! Вейдер согласился: – Я бы сам не додумался извиниться. Так что ты, в общем-то, прав насчет меня, – а потом признался: – Я встретил в Силе вашу маму, впервые за все время. Если бы не это… Ты все верно обо мне думал. – Все-таки нет, не совсем, – возразил Люк, снова принявшись разглядывать его любопытным и удивленным взглядом. – Ты смог поступить по-человечески… неважно, ради кого из нас – ради мамы, ради Леи, ради меня или всех вместе. У тебя не настолько странные представления о любви, как мне казалось. Лучше. Вейдер хмыкнул: – Кто бы мог подумать, что в этой Галактике кого-то волнуют мои преставления о любви. В основном всех заботят мои преставления о ненависти. Я хочу сказать – мне наш разговор тоже кажется странным. – Ну, я джедай все-таки… – усмехнулся Люк. – Хотя не в этом дело, конечно, а в том, что ты мой отец. Лея была права: ты не понимаешь… хотя очень стараешься. Поэтому заслуживаешь шанса, в этом она тоже была права. – Я не слишком высокого мнения о джедаях, – не удержался Вейдер, – чересчур сильное навязывание самоотречения порождает желание сбежать на Темную Сторону. Кому было бы плохо, если бы я смог защитить свою мать? Кому было бы плохо, если бы я мог жениться на вашей матери не тайно? Но это же слишком эгоистично! Надо думать о других, спасать кого угодно, только не близких, отдать всего себя служению. Впрочем… может, тебя уже учили не так: теперь, когда они не в силе, не с деньгами и гонимы, возможно, теперь они пересмотрели свои принципы. Я не знаю. Люк уставился на него еще заинтересованней, а потом улыбнулся и сказал: – Меня никак не учили. Не этому... Мастер Йода долго объяснял мне, что нужно быть решительнее и меньше сомневаться в себе, но про самоотречение ничего не говорил. Я думаю, в этом просто не было необходимости... Я и так готов был с тобой сразиться, потому что не смог бы иначе – чтобы из-за моих переживаний страдали тысячи живых существ по всей Галактике. Но без его уроков я бы, наверное, вовсе не верил, что справлюсь... струсил бы. Так что мне много говорили про уверенность и стойкость, а про самоотречение – ничего. А тебе – наоборот. Как ты думаешь, почему?.. Это тоже сложный вопрос, я знаю. Вейдер упрямо поджал губы, а потом все-таки ответил: – Это простой вопрос, и я догадываюсь, какой именно ответ ты хочешь от меня услышать, но, знаешь, у нас были разные учителя… даже если у них те же имена. Твои – старше и мудрее. И научились смотреть на ученика, а не на себя. Это хорошо. – Ты до сих пор так сильно на них обижен… – с искренним сочувствием сказал Люк и нахмурился. – Спустя столько лет. Намного сильнее, чем я на тебя. И вовсе не за кодекс джедаев, конечно, не за него сам по себе. За то, что они этим кодексом запретили тебе любить и быть рядом с близкими. Ты так думаешь – что не смог из-за них и из-за кодекса… – Обижен? – удивился Вейдер и чуть подумав согласился: – Возможно. Хотя, в общем, это неважно, просто далеко не все джедаи хоть что-то понимают в любви. И не приписывай свое личное мировоззрение их заслугам. – Как раз это и важно! – воскликнул Люк едва ли не с возмущением и, вздохнув, закончил уже спокойнее: – Про тебя, про твои представления о любви, твое нежелание со мной сражаться, твои обиды на джедаев – про все. Я не хочу про отношения с Силой и судьбы Галактики – может, потом… Я хочу про то, как мальчик, который изобретал добрых роботов, разучился чувствовать хоть что-то, кроме ненависти. – Хорошо, – смиренно согласился Вейдер и, сложив руки на коленях, приготовился к долгой беседе. Все-таки его детям для примирения с ним нужно было… странное. Лее – чтобы он про маму рассказывал и шлем снимал, Люку – про детство. На самом деле, Люку хотелось понять. Понять – значит простить, так ведь? Лея, кажется, что-то поняла и пыталась объяснить ему тоже, но так ничего не выходило. Наверное, потому что такое можно сделать только самому, лично. Ему хотелось знать, каким отец был раньше, какой он человек за пределами всего этого… противостояния Темной и Светлой Стороны Силы, власти Империи, обязанностей лорда-командующего войсками. Это было очень похоже на нужное Лее, только Люку нужно было понимать иначе. Поэтому он расспрашивал – о том, как отец жил, что его интересовало, что волновало и что было важным, чему он радовался и от чего расстраивался, что думал о тех или иных вещах и что чувствовал. Много вопросов, простых и сложных – чтобы хоть немного понять человека, который был его отцом. – Все равно не понимаю… я хочу понять, очень хочу – и не понимаю, – наконец сказал Люк, всплеснув руками. – Зачем?.. Почему?.. Как?.. Ты хотел быть с близкими и любить их – но в конце концов оказался там, где это вовсе невозможно. И я хочу понять, как. И не понимаю, самого главного не понимаю… – Не знаю. Видимо, я оказался недостаточно хорош, чтобы их спасти и суметь быть с ними. Эти слова оказались неожиданно правильными – потому что были честными. Сейчас, глядя на отца, Люк действительно мог разглядеть в нем мальчика, собирающего добрых роботов из хлама, у которого в жизни было совсем мало хорошего, и который смертельно обиделся на тех, кто сперва пообещал ему, что хорошего станет больше, а потом отнял даже то немногое, что было. И на него этот самый мальчик теперь обижался тоже – что Люк считает его виноватым в этих потерях, в том, что он не справился, что оказался слишком плох для хорошего. Обижался – и еще, наверное, боялся, что и сын его теперь отвергнет, гордо замотавшись в джедайский плащ, потому что отец «недостаточно хорош». – Я тоже для тебя слишком джедай, – грустно усмехнулся Люк. – Упрекаю тебя за то, что ты обиделся на Орден и решил стать лордом ситхов, чтобы они больше ничего не могли тебе запретить. Только как джедаю мне это было бы все равно… мне не все равно, как твоему сыну. Который вырос без тебя и с которым ты даже поговорить не смог нормально в первый раз. Прости, очень сложно сочувствовать тому, что так сильно задевает. Тому, что ты ушел на Темную сторону вместо того, чтобы остаться со мной и Леей. Но я пытаюсь, видишь, иначе не спрашивал бы. Я правда хочу понять, потому что хочу суметь тебя простить. – Вряд ли это возможно, мне кажется, – Вейдер пожал плечами. – Ты хороший человек, как и Лея, только не требуй от себя невозможного, это иногда ломает. В твою голову просто не умещается такое чудовище, как я, но, на самом деле, и не стоит меня туда умещать. И прощать меня не за что. Я заранее не любил ребенка, который убьет мою любимую, и поэтому не пытался найти и вырастить его. Не пытался узнать. Я вас бросил, и в этом нет даже капли того, что вы ищете ради того, чтобы меня простить. Он отвернулся, а Люк медленно встал, так же медленно подошел к отцу и положил руки ему на плечи. – Ты слишком сильно ее любил, и тебе было слишком больно, чтобы это пережить. Ты и не пережил, ты тогда умер – а потом жил мертвым, потому что тебя засунули в этот костюм и не дали умереть окончательно. Хотя тебе так было бы легче, наверное – совсем умереть. Не так больно. Я понимаю, вот теперь понимаю… видишь? И это вовсе не сложно, и мне не нужно в себе ломать ничего, и ты не чудовище. – Умереть было бы легче, только вот живой мертвый – всегда чудовище. Но если тебе так легче считать – пусть. Я для этого здесь, – Вейдер посмотрел на сына снизу вверх. – Главное – никогда не выбирай быть мертвым чудовищем при жизни. И все. – Ты сейчас говоришь, как хороший человек, – неожиданно широко улыбнувшись, сказал Люк. – Хороший человек с тяжелым характером, которому в жизни пришлось очень плохо. Пожалуй, меня устраивает. Что у меня такой отец. А потом они пошли обедать, будто какая-то нормальная семья: отец, дочь с мужем и сын. И это было, пожалуй, еще страннее всего остального: застольные разговоры, почти не касающиеся никаких тяжелых тем – хотя, казалось бы, кроме таких тем у них не было почти ничего. Но они говорили о том, можно ли восстановить память Трипио, и Хан ворчал, что лучше бы ему стерли склонность разводить панику, а не воспоминания. Обсуждали, хороший ли Фа повар. Говорили про новую яхту Люка, и когда тот шутил, что отец специально выкрасил ее в оранжевый, чтобы легче было ловить имперским войскам, Лея весело и от души хохотала, а вовсе не пугалась. «Сам виноват, – говорила она, продолжая хихикать. – Мог бы любить серый цвет или хотя бы синий. Я просто честно сказала, какой тебе больше нравится». И это в самом деле было забавно, а еще… уютно. И ни капли не трагично и не пугающе. Словно все было в полном порядке.