Pressure.

Дождь громко барабанил по стеклу, отбивая странный, раздражающий ритм. Она смотрела на унылую картину за окном и чувствовала, как холод с улицы пробирается ей под кожу, несмотря на то, что в автомобиле была включена почти на полную мощность печка. Мелкая дрожь била руки, но у этой дрожи была иная причина, нежели холод. Ей было страшно. Страшно ехать в суд, в это здание Совета, где будет осуждён на казнь Ооцуко. Она скажет пару слов, чем подтвердит его вину, и тогда вампира уведут прочь, чтобы исполнить приговор. Дрожь была вызвана страхом перед тем, что ей предстоит пережить в ближайшие несколько часов. Куран сидел справа от неё, на другой стороне сиденья, подперев лицо рукой, и смотрел на утреннюю панораму поздней осени. Сегодня он был одет во всё чёрное, и его глаза цвета спелого граната казались ещё темнее. Словно почувствовав на себе её взгляд, Канаме повернул голову. Вздрогнув, Айрин поспешила отвернуться обратно к окну. Молчание в салоне продолжалось с тех самых пор, как они отъехали от школы. Сегодня что-то изменится. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Когда ректор отпустил её в общежитие после того разговора, Куран шёл рядом и молчал. Она знала, что должна рассказать ему об Искажении. Знала потому, что чувствовала, что он ждёт от неё этого, потому, что он знает, что что-то изменилось. Курану не пришлось ничего говорить, чтобы заставить её ощущать вину за своё молчание, но она ничего не рассказала. Она продолжала молчать, храня в себе всю тяжесть произошедшего. Прислонившись лбом к холодному стеклу, Айрин прикрыла глаза. Ей не позволили взять с собой Ханабусу. Ему запретили покидать сегодня Академию и здание общежития вообще до тех пор, пока они не вернутся в школу. Без его поддержки ей с каждой минутой становилось всё хуже. Тёплая рука, сжимающая ей пальцы, оставила после себя след, сохранившийся до сих пор. Они расстались не на весёлой ноте. А началось всё с того, что она обмолвилась об Искажении. – Если ты скажешь об этом кому-то ещё, то непременно найдутся те, кто захочет это использовать! Ты говорила, что за твоей бабушкой охотились. Разве ты не думаешь, что она умела то же, что и ты? – Айдо стоял у дверей её комнаты, пока она застёгивала пальто. – Если бы я смогла заставить Ооцуко говорить правду, то так было бы лучше для всех. – Ты себя чуть не убила, когда заставила так того парня! Почему же ты себя совсем не бережёшь? Думаешь, что делаешь это ради блага других, но лишь ранишь их тем, что подвергаешь себя опасности! Не используй больше Искажение таким образом, Айрин. – Ханабуса подошёл к ней с виноватым выражением лица. Она не поняла, за что он чувствовал вину: за то, что накричал, или за то, что позволил тогда случиться её истощению. Их взгляды встретились, когда он сжал пальцы её руки. – Пообещай мне. – Ладно. Я не буду больше использовать это. Обещаю. Всё равно не выходит. Я пробовала несколько раз на тебе. – Что?! – Ханабуса округлил глаза и открыл рот от удивления. – Что ты…? – Мне было интересно, получится ли снова. Не вышло. Можешь быть спокоен, Ханабуса. Я даже не могу больше заставить тебя не двигаться, – она вяло улыбнулась и отпрянула, мягко высвобождая руку из его хватки. – Ты утром ездил в больницу, верно? Как та девушка? – С ней всё нормально. Её перевели в обычную палату из реанимации, так что можешь не… – Ханабуса вдруг замолк. Она услышала шаги за спиной, и его руки загребли её в объятия. – О Боже, Айрин, ты снова винишь себя в этом!.. Хватит, я же говорил, что в этом нет твоей вины. – Я знаю. – Ты знаешь, но не веришь. Ты ведёшь себя, как ни в чём не бывало. Почему ты снова замкнулась в себе? Твоя улыбка фальшивая. Всё вернулось к началу: к тому, что было, когда ты приехала. Ты живёшь в тех иллюзиях? – он повернул её к себе лицом, заглядывая в глаза. – Снова? – Что за глупости. Всё в порядке. Ты никогда не думал, что можно просто смириться с фактом и забыть? Я смирилась с тем, что случилось, и заставила себя забыть, вот и всё. Иногда просто необходимо отодвигать на задний план проблемы. – Это не твои слова. Ты бы так не сделала. Посмотри на меня, Айрин. – Он легонько подтолкнул её за подбородок пальцами вверх. – Не нужно отдаляться. Не надо меня отталкивать. От этого мне лучше не станет, только хуже. И мне всё больше начинает казаться, что я тебя теряю. – Ты себя накручиваешь. – Она улыбнулась и запечатлела лёгкий поцелуй на его губах, прежде чем отпрянуть. – Обещаю, что расскажу всё, что было на суде, когда вернусь. – Я буду ждать. – Что-то в его голосе было невероятно трагичным. Айрин обернулась на выходе, и их взгляды пересеклись. Ханабуса не верит в то, что всё уже позади. И правильно. Она ничего не забыла. Поёжившись, девушка отпрянула от окна. Ливень лишь усилился, и капли застучали по стеклу громче прежнего. Все в салоне молчали, не решаясь первыми нарушить установившуюся тишину. Воздух казался Айрин невероятно густым и тяжёлым. Она скосилась на Канаме, пытаясь понять, чувствует ли он то же самое, но по выражению лица чистокровного как всегда трудно было что-либо понять. Она тоже сейчас скрывала всё, что происходило с ней внутри. Мысли, эти бесконечные мысли, размышления, думы о том, что случилось, и как можно было этого избежать, преследовали её каждую минуту, каждую секунду её времени. А ведь эта девушка была ей никем. На что могут пойти старейшины ради того, чтобы заставить её, наконец, начать игру по их правилам? Кажется, это было только начало. – Мы приехали, Айрин. – Поддельная, по мнению Айрин, мягкость в голосе Канаме разнеслась дрожью по телу. Девушка нажала ручку и открыла дверцу, выбираясь из автомобиля. Развернув зонт, она огляделась, и леденящий кровь страх на миг сковал все движения. В этом доме собираются старейшины. Здесь они проводят собрания, и, возможно, именно здесь обсуждают то, что делать дальше с ней. И именно здесь, в одной из многочисленных комнат, ей было поставлено клеймо предательницы. Мысли об этом отдались горечью во рту. Айрин поспешила уткнуться себе под ноги, чтобы не видеть фасада здания, не видеть ряды чёрных автомобилей, выстроившихся вдоль аллеи. Не видеть лиц бредущих к входу фигур. Она чувствовала на себе их взгляды и слышала тихий шёпот. Они знают, кто она и почему здесь. – Держи голову прямо. Не горбись. Покажи им, что не боишься, – тихо прошептал Канаме совсем рядом и мягко подтолкнул её вперёд, в парадные двери. Она свернула зонт и шагнула в натопленный холл, морщась от яркого света бесчисленных люстр. Куран повёл её за собой, придерживая за плечо, и Айрин заметила, что он держится невероятно смело и уверенно. Но он чистокровный, а она – всего лишь дочь предателей. – Эта девчонка Блэквуд? Из-за неё всё? С ней Канаме Куран. – Вампиры шептались слишком громко для тех, кто не желал быть услышанным. Канаме делал вид, что не слышит ничего, и продолжал идти всё так же уверенно. Айрин тоже пыталась казаться сильной, но не выходило. Она не может притворяться, когда так несчастна. В автомобиле у неё было слишком много времени подумать обо всём, что случилось за эти дни, и в центре всех событий стояла она. Среди присутствующих прозвучало чьё-то имя, и, похоже, это было имя раненой девушки. Вина захлестнула сознание подобно гигантской волне, и Айрин начало казаться, что она задыхается. Как можно незаметнее она схватила ртом воздух, пытаясь заставить себя успокоиться. Такие приступы случались с ней за эти два дня несколько раз. Днём Ханабуса проводил с ней всё своё свободное время, не давая втянуться в размышления, но ночью она была предоставлена сама себе, и именно по ночам было особенно плохо. Плохо потому, что она видела на своих руках и простынях, на стенах и потолке кровь – ту самую горячую алую кровь, которая била из шеи той девушки. Если бы не она, то этого бы не произошло. – Садись здесь. – Канаме указал на стул рядом с собой, и она послушно села. Всё было как в тумане. Айрин пыталась уцепиться взглядом хоть за какую-нибудь деталь помещения, но не получалось. Всё ускользало прочь, подобно воде, и мысли в голове путались. Она слышала биение своего сердца и бесконечный шёпот, сливавшиеся в оглушающий слух шум, набатом раздающийся в голове. Хотелось встать и убежать прочь, зажать уши и спрятаться где-нибудь, но она продолжала сидеть и смотреть перед собой невидящим взглядом. Почему она здесь? Чего они хотят от неё? Шум усилился, когда в конце зала скрипнули двери. Головы повернулись назад, и Айрин повернулась следом, подчиняясь эффекту толпы. Сердце пропустило удар, когда взгляд зацепился за фигуру в конце комнаты. Это был высокий мужчина, темноволосый, с красивыми карими глазами, одетый, несмотря на его положение, в чистый дорогой костюм. И он не выглядел напуганным или злым. Он держался удивительно спокойно и прямо, но когда их взгляды пересеклись, в его глазах вдруг вспыхнула надежда и…нежность? Айрин задохнулась от этой мысли и поспешила отвернуться, зажав рот ладонью. Мужчину провели мимо, и созданный ветер немного растрепал её не собранные в причёску волосы. Она слышала его шаги, только его, и смотрела себе под ноги, боясь поднять взгляд. Этот мужчина не должен смотреть на неё так. Он должен желать ей смерти, должен ненавидеть или бояться, потому что именно её слова положат конец его жизни. Но он смотрит на неё с надеждой и чувством, похожим на нежность. Забота? Нет, нет, нет. Это тоже часть игры, часть партии. Она скажет то, что должна, скажет, что это были его подручные. Она подтвердит, что это именно он нарушил закон и убил человека. «Но зачем? Зачем было делать так, если в конце ждёт смерть?» Айрин съёжилась, будто желая исчезнуть, но Куран не позволил ей этого. Тронув её плечо, он заставил её тем самым выпрямиться и поднять взгляд вверх. Он заставил её смотреть на того, кто готов был убить Ханабусу, чтобы вернуть её, и кто отдал приказ напасть на ученицу Дневного класса, чтобы погрузить в пучину отчаяния. Ему не удалось первое, но последнее – да. Ооцуко смотрел на неё. Она боялась ответить ему тем же, боялась увидеть в его глазах неоправданные чувства. Они поселяли в ней ростки сомнений, заставляли думать о том, о чём думать сейчас было нельзя. «Зачем было убивать? Зачем? Зачем? Зачем?» – эти вопросы крутились в голове, словно волчки, и Айрин с трудом удерживалась от того, чтобы действительно не уйти с суда. Ни шёпот, ни взгляды – ничто из этого больше не действовало на неё так удручающе, как сам воздух в помещении. Он был полон напряжения и сомнений. И свершения чего-то невероятно грандиозного. Но для кого? Кто же всё-таки извлекает выгоду: она или?.. – Айрин, твоя очередь, – шепнул Канаме, и девушка поднялась со своего места, на негнущихся ногах двинулась вперёд. Обвинение звенело в ушах, когда его произносили. Она была первой и последней свидетельницей. Как же этот наигранно человеческий суд смехотворен. Айрин казалось глупым всё это, ведь всё равно в конце Ооцуко будет ждать казнь – не тюрьма, а смерть, самая что ни есть настоящая смерть. Зачем это публичное представление? Зачем Куран подписался на это? Для чего это шоу? – Айрин Блэквуд. – Голос судьи был холоден и строг. Она едва не споткнулась в самом конце, когда произнесли её имя. Встав на отведённое место, девушка впервые за всё время подняла взгляд на обвиняемого. Тихий шёпот вмиг стих в её ушах, когда она увидела лицо Ооцуко. На нём застыло странное выражение: выражение сожаления и сочувствия. Но ничто из этого не было адресовано ей. Оно обращалось к их владельцу, и у Айрин подкосились колени. Почему он сожалеет? Почему сочувствует? Её ударило в мелкую дрожь. Всё слишком странно, слишком запутано. Эти голоса, эти шёпоты – всё это странно. Здесь нет Асато. Почему? И зачем её слово здесь нужно, если можно обвинить без свидетеля и казнить, особенно после участия Канаме? – Подтверждаете ли вы причастность обвиняемого в совершенном преступлении? – спросил судья, и Айрин коснулась горла, внезапно почувствовав на коже прикосновение ледяных пальцев. Что с ней? Она не может выдавить ни слова под взглядом этих карих глаз. Сколько боли в них и страдания, сколько сожалений. – Мисс Блэквуд? Айрин захватила ртом воздух и сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в кожу едва не до крови. Не важно, больше ничего не важно. Этот мужчина послал за ней следом ищеек, которые были готовы убить Ханабусу. Ради блага самого дорогого ей человека – ради блага Айдо – она скажет эти слова, закрыв глаза на странности. – Я подтверждаю, что это были его люди. – Заученные наизусть слова врезались в сердце подобно ножу. Она посмотрела на Ооцуко, сжимая кулаки, убеждая себя в том, что он заслужил смерти за все муки, причинённые ей, и увидела смиренность и покорность. Но не вину, не злость, не раздражение, только смиренность с собственной судьбой. Айрин наблюдала, словно со стороны, как оглашают приговор, как поднимают с места Ооцуко и ведут под руки прочь. Она стояла и смотрела, как пустеет зал, как уходит Канаме, увлекаемый разговором с незнакомым ей мужчиной, а внутри всё скручивало и рвало. Этот суд был просто шоу – шоу, представленным специально для неё. Она почти бегом выскочила из зала. Нужно найти Курана. Найти хоть кого-нибудь, иначе её голова взорвётся от всех этих мыслей. Расталкивая прохожих, протискиваясь между ними, Айрин продвигалась по бесконечному коридору, ища выход, но его словно не было. Это здание точно лабиринт, призванный не выпускать никого наружу. А он… «Он не виновен», – со страхом и осознанием шепнул ей внутренний голос, и колени подогнулись. Айрин сползла на пол, вцепляясь пальцами в волосы. Не виновен. Не виновен. Не виновен. Она только что обрекла человека на смерть за то, чего он не делал! Это были не его люди, нет. Его подставили, его просто подставили! Его хотели убрать. Убрать из игры, но зачем? Зачем это шоу, зачем её привели сюда? Почему Канаме привёл её сюда? Почему Ичиджо не было? Почему не было никого из Совета старейшин? – Зачем? Зачем ты это сделала? – кто-то поднял её за плечи на ноги и встряхнул. Она открыла глаза, с трудом понимая, что происходит, и дёрнулась, разглядев лицо Рэна. Её взгляд забегал вокруг, ища помощи, но коридор был пуст. Здесь нет никого, кроме них двоих. Она…в ловушке?.. – Пусти меня!.. – она попыталась его оттолкнуть, но он лишь сильнее вцепился ей в плечи, обещая оставить на теле синяки. – Что ты делаешь? Пусти!.. – Ты…ты даже не представляешь, что натворила!.. – Рэн резко убрал руки, чуть толкнув её назад, и Айрин опасно пошатнулась. Лицо парня исказилось гримасой боли и разочарования. Он взъерошил волосы, справляясь с эмоциями, и уставился на неё странным, пугающим взглядом. Осознание пришло лишь тогда, когда он отступил на шаг назад, заламывая пальцы, когда в бессилии ударил кулаком в стену рядом. – Тот, чью просьбу ты исполнял…Это был Ооцуко? Это он помог тебе выйти на меня? Это он помогал тебе…всё время?.. Он…Что?.. – Да, Айрин, да, всё это время именно он был моим информатором! И, чёрт возьми, он был единственным, кто мог тебе помочь!.. Рэн схватил её за руку и поволок за собой. Плечи горели от его пальцев, и теперь запястье тоже обжигало от боли. Столько силы в обычном вампире, но он зол, а ярость даёт возможность причинять боль другим. Темнота этой части здания окутывала их, прятала от чужих глаз. Рэн шёл быстро, слишком быстро, чтобы она поспевала за ним. – Наша семья…Моя сестра и мать – я не знаю, что с ними стало. – Он заговорил неожиданно, спустя очень долгое время молчания. Айрин потеряла ощущение времени и пространства. Когда они остановились, то она уже сбилась со счёта дверей и поворотов. – Когда Куро ушёл, всё было спокойно некоторое время, а потом пришли люди из Совета. Тогда появился Ооцуко. Его ребята вышли на меня случайно, когда я рыскал в окрестностях. Так мы с ним и сошлись. – Ты сказал…сказал, что он мог мне помочь, но всё это время он столько раз посылал своих ищеек!.. Когда мы уехали и с Ханабусой, то он…или это был не он? – Айрин раскрыла шире глаза, пытаясь в сумраке коридора разглядеть лицо Рэна. Он досадливо скривился и отпустил её руку. – Но его имя…Они сказали его имя. – Обычно он оставлял дозор вокруг Академии. Выжидал момента, когда сможет переговорить с тобой, ведь Куран Канаме отрезал все пути связи. Возможно, тогда он просто отчаялся. Партии перемешались. Не было времени больше ждать. Ему нужно было срочно увести тебя из Академии, пока не стало слишком поздно. Ханабуса Айдо…Думаю, это были оправданные жертвы. – Оправданные жертвы?.. – Айрин ушам своим не верила. Этот парень только что сказал, что жизнь близкого человека – оправданные жертвы? – Ты сказал… – Я сказал то, что сказал! – раздражённо отрезал Рэн – Ты либо глупая, либо просто отрицаешь правды, что из этого, Айрин? Веришь в то, что в его поступках не было добрых намерений? – он едва сдерживался, чтобы не перейти на крик. Она заметила, что его руки дрожат, и поняла, что её тоже. Шоу. Всё это шоу, верно. И Ооцуко…он не был с ними. Он был её…кем он был? – Он был знаком с твоей матерью и желал спасти тебя – единственную, кто остался после неё, после смерти женщины, которую он любил. Ты убила его сегодня – убила свой единственный шанс спастись. И мой тоже. Что будет со мной? Думаешь, они оставят в покое тех, кто шёл против Совета? Сотрут всех до единого. У Ооцуко был зуб на Ичиджо. Это ведь по его приказу убили твою мать. Спасти тебя и оставить Совет без самой ценной их пешки – чем не отличный план? Теперь нет плана. Нет ничего! Айрин видела, сколько отчаяния было в его взгляде. Будто все его слова правдивы. Неужели и правда он не врёт? Неужели Ооцуко?.. Воспоминания об его странном поведении сегодня окончательно сбили её с толку. Припав спиной к стене, девушка закрыла лицо руками, пытаясь сосредоточиться. Сердце колотилось как сумасшедшее. Оно отвлекало, его биение отвлекало, как и частое дыхание Рэна, как и её собственное. – Что же ты всё молчишь? – Рэн ударил ладонями в стену по обеим сторонам от неё. – Что ты всё молчишь? Я не понимаю, что ты чувствуешь. Ты радуешься тому, что он теперь мёртв? Или тебе больно, что ты убила невиновного? Всё это представление было для тебя. Чтобы ты несла на себе весь груз, чтобы ты выбрала. Так возьми же уже, наконец, ответственность за содеянное! – он ударил кулаком по стене, приблизившись к её лицу, и его взгляд был полон ненависти. Его жизнь висит на волоске. Из-за неё. Из-за её выбора. – Да что я могу сказать? Что мне его помощь вообще бы дала? Он тешил своё самолюбие тем, что совершал добро, но на деле его «добро» добром не было! Ваша справедливость, ваша помощь – всё это самая настоящая… Его ладонь зажала ей рот и нос, перекрывая доступ кислорода. Айрин широко раскрыла глаза, увидев во взгляде Рэна неподдельное желание убить. Она вцепилась в его пальцы, пытаясь убрать руку с лица, попыталась пнуть, но её вжали в стену, ограничив способность двигаться. – Наша помощь была настоящей. Я предлагал тебе шанс спастись взамен за встречу с Куро. Я говорил, что эта информация будет спасительной. По правде, мне было велено доставить тебя одну обратно, без Ханабусы Айдо, но то, как ты цеплялась за него…Я не посмел разделить вас. Я взял его с собой и не сделал ничего, что могло бы причинить ему вред. Я делал всё это ради тебя, а ты… – Я не знала!.. – ей всё же удалось убрать его руку. Точнее, удалось лишь потому, что он позволил ей это. Тяжело дыша, она согнулась пополам, пытаясь восстановить дыхание. По краям глаз были тёмные пятна, и лёгкие больно жгло. – Я не знала ничего! Если бы… – «Если бы» что? Разве это было не очевидно? Он был старейшиной! Зачем старейшине преступать закон? Зачем нападать на человека? Теперь они убьют всех. И мою семью. Они убьют двух невинных и ещё неизвестно сколько других, чтобы проучить. Только в человеческом мире наказывают одного. В нашем мире, Айрин, за одним тянется череда из десятков других. – Ещё можно остановить казнь. Если мы поспешим и вернёмся, то… – она замолчала, когда увидела его улыбку. Точнее, это была даже не улыбка. Улыбка не может быть настолько полной безысходности, огорчения и боли. – Но запаха крови нет. Нет запаха!.. – Наверняка, он уже мёртв. Больше нет того, кто удерживал большую часть информации от Совета. На его место посадят другого, и тогда начнётся война. Можешь начинать считать жертв. Как среди вампиров, так и среди людей. «Война…» Канаме упоминал о войне. Неужели он знал? Знал, что за всем этим стоял не Ооцуко? Этого не может быть. Он же не на стороне старейшин. Нет, он не ладит с ними. Всем известно, какие напряжённые отношения у него с Ичиджо Асато. Она снова придумывает сверху. – Ты куда?.. – Айрин шагнула за ним следом, но была пригвождена к месту взглядом. Рэн криво улыбнулся и двинулся прочь, так и не ответив ей. Да отвечать и не нужно было. Он уходил, потому что больше не было смысла оставаться. Спектакль только что закончился, и пора собирать плоды.

***

Череда коридоров, дверей, поворотов – Айрин потеряла им счёт. Блуждая по зданию, она дважды возвращалась на одно и то же место, прежде чем нашла выход. Выход на улицу, но не из ситуации. Из той ситуации, в которой она оказалась, выхода нет. Но сколько? Сколько раз она ещё будет платить цену за свершаемое? Почему на неё возлагают ответственность тогда, когда выхода нет, когда впереди только пропасть? Когда нужно сделать выбор, все закрывают глаза, отворачиваются, не пытаются помочь или дать совет, и после винят её, если выбор несёт за собой последствия. Но разве она желала их? Желала эти смерти? Желала принести в жертву тех, кто невиновен? Нет. Она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Айрин остановилась и устало оглядела холл. Канаме Курана нет здесь. Неужели он ушёл? Он не мог, не мог оставить её в этом месте одну, когда колесо закрутилось так быстро. Здесь опасно, здесь полно вампиров из высших слоёв. Само это место – обиталище старейшин. Но Курана нет. Его нигде нет. Будто её оставили здесь в одиночестве специально, чтобы уничтожить дух, разрушить её волю и желание бороться. Но это желание и без того было непозволительно мало. Девушка толкнула двери и вышла на улицу. Зонт остался у Главы, да и ладно. Ей уже не впервые блуждать под дождём. Может, её смоет куда-то, или она утонет, хотя это невозможно. К горлу подкатил ком, и Айрин закрыла лицо руками, пытаясь сдержать слёзы. Она не хочет быть ответственной за смерти, не хочет, чтобы это из-за неё убивали людей. Сколько их таких? За сколько жизней ляжет на неё грех? – Мисс Блэквуд? – над ней поставили зонт, укрывая от дождя, и девушка вздрогнула, поднимая лицо на подошедшего мужчину. – Пройдёмте со мной. Господин Айдо желает с вами увидеться. «Отец Айдо?» – она непонимающе посмотрела в лицо незнакомого ей мужчины, судя по всему, водителя, и тот в ответ ей сочувственно улыбнулся. Волна дрожи прошлась по телу от нехорошего предчувствия: на неё смотрят так, будто сейчас случится что-то ужасное. Айрин послушно двинулась рядом с мужчиной к автомобилю, застывшему в самом начале аллеи. Чёрный цвет как нельзя кстати гармонировал с её настроением. Водитель открыл дверцу, пропуская в салон, и девушка забралась внутрь, ощущая, как живительное тепло пробирается под кожу. Рядом с собой она увидела отца Айдо и вздрогнула, никак не ожидая того, что он будет здесь. – Айрин. – Он кивнул ей в знак приветствия, кривя губы в сдержанной улыбке, и у Айрин во рту всё пересохло от ужаса и волнения. Она переплела пальцы на коленях, пытаясь скрыть от чужих глаз дрожь, прежде чем заговорить. – Господин Айдо… – прохрипела она, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Этикет требовал, чтобы она повернулась к мужчине хотя бы полубоком, но Айрин не могла заставить себя так сделать. Наихудшие опасения закрались в душу, пробуждая от глубокого сна леденящий кровь ужас, сменивший обычный страх, и тело отказалось слушаться. – Ты голодна? – неожиданно ласково спросил он, и Айрин непроизвольно подняла глаза, пытаясь в лице мужчине разглядеть насмешку или шутку. Но на нём отражались открытая забота и толика беспокойства – беспокойства за неё! Девушка мотнула головой. Сейчас у неё нет никакого желания есть. – Ладно, тогда просто проедемся немного по городу. Нам нужно поговорить. – Поговорить?.. – слишком жалобно переспросила Айрин и тут же мысленно прокляла себя за несдержанность. От стыда и страха её голос предательски дрожал, и она с опаской взглянула на отца Ханабусы. – Верно. – Он чуть склонил голову набок, будто оценивая её, и Айрин нервно сглотнула. – Есть много вещей, о которых мне нужно с тобой поговорить. Думаю, ты не будешь против, если я отниму у тебя немного времени. – Сказав это, мужчина дал знак шофёру трогаться с места. – Но я пришла сюда с Канаме Кураном и если уйду без предупреждения… – Айрин замолчала, увидев понимание и ободрение во взгляде отца Ханабусы. – Вот как. – Похоже, у него с Канаме был договор на этот счёт. Как можно так? Она будто товар, который передают из рук в руки. Никто не спросил, желает ли она сама вести какие-либо беседы. – Желанием говорить, я смотрю, ты не горишь, – произнёс мужчина, и Айрин вспыхнула. – Не переживай. Сегодня не лучший день для разговоров, я понимаю. Этот суд, казнь – всё это очень тяжёлое испытание, верно? Как ты? Держишься? – Да, всё в порядке, – соврала она и чуть покраснела, вспомнив, как стояла под дождём минутами раньше с закрытым ладонями лицом. Она вспомнила и то, почему оказалась здесь, вспомнила суд и Рэна, вспомнила то раздирающее грудь чувство вины и схватила ртом воздух, задыхаясь от отчаяния. Её будто погрузили в воду, обвязав грузом, и теперь она бесконечно долго опускается на самое дно, теряя остатки воздуха в лёгких. Чувства – о, эти чувства! – раздирали её, и не было в них ни одного, что могло бы повернуть её лицом к свету. Айрин громко всхлипнула и залилась слезами, заставив отца Ханабусы от неожиданности вздрогнуть. – Я не хотела этого. Я лишь желала спокойно прожить свою жизнь вдали от всего. Но я приехала сюда и привезла с собой погибель для всех, кто меня окружает. Эта девушка…она могла умереть! А точнее…Она же умерла. Я слышала, слышала в коридоре, что она умерла. Умерла из-за меня!.. – захлёбываясь слезами, на одном дыхании проговорила девушка. – Айрин. – Мужчина внезапно взял её за руку, крепко пожимая ладонь, и это жест, в котором было столько потерянности и желания утешить, взорвался в ней новым потоком слёз. Ей дали платок, и Айрин почувствовала под пальцами вышитые золотой нитью инициалы. Она сдавленно всхлипнула, зажимая рот ладонью, чтобы удержать рыдания внутри. Ханабуса улыбался ей, хоть как-то, но улыбался, когда она уходила. Он рискует всем ради неё, самозабвенно бросается на помощь и тратит всё своё время на то, чтобы не дать ей вновь чувствовать себя одинокой, поэтому разве она имеет сейчас право рыдать перед его отцом и просить того, чтобы её пожалели? Потому что именно в жалости нуждалась её душа, разрываясь в рыданьях, но она не увидела её в глазах господина Айдо, когда, наконец, успокоилась и подняла на него взгляд. Ей дали время, чтобы выплакаться и успокоиться, и оно закончилось. – Ты говорила, что не позволишь чему-либо случиться с Ханабусой, что защитишь его. Однако пока ты подвергаешь себя опасности, то не сможет сдержать этого обещания. Прежде всего, Айрин, ты должна заботиться о себе, потому что мой сын импульсивен и прыгнет даже под поезд, чтобы спасти тебя, несмотря на уговоры. Если раньше в воздухе витала атмосфера сочувствия и доброжелательности, то теперь что-то ледяное было в нем. Айдо смотрел на неё строго, с невероятной серьёзностью, и Айрин поняла, что время для чувств и эмоций закончилось. Она перешла черту, отдавшись во власть собственного отчаяния, но теперь пора закончить этот спектакль. Кусая губу, она утёрла платком глаза, понимая, что её временная слабость выльется позже в настоящий ужас из бесконечных слёз. Рыдания, пусть и немного, но давали утешения её душе. В жалости к себе она проведёт этот вечер, но сейчас перед ней отец Ханабусы, и она должна показать, пусть и с опозданием, что способна ещё держать в своих руках хоть что-то, помимо промокшего до нитки платка. – Ты горела решимостью и уверенностью в себе, когда просила меня не сомневаться в ваших чувствах друг к другу. Я прекрасно помню ту девушку, с пылающими щеками и горящими глазами, которая требовала, чтобы в неё поверили. Где она теперь? Где эта девушка, в чьи руки я отдал своего сына? – он посмотрел ей в глаза удивительно пронзительным и внимательным взглядом. – Та Айрин, что сидит передо мной сейчас, похожа на загнанного в угол перепуганного зверька. Разве такой я могу позволить заботиться о Ханабусе? – Простите, я… – Не извиняйся. Айрин заставила себя поднять взгляд на него. Пришлось собрать остатки решимости, чтобы это сделать. Но она больше не верит в то, что способна ещё руководить своей жизнью сама. Живя с такими сомнениями, может ли она продолжать говорить, что защитит Ханабусу? Сможет ли доказать свою способность к этому? – Вы говорили, что пришлёте мне документы, как только узнаете что-нибудь о моей бабушке. – Я присылал их уже с курьером. Разве ты их не получила? – он с неподдельным удивлением уставился ей в лицо, и Айрин похолодела. Она уезжала в это время с Ханабусой из Академии. – Хм-м, понятно. – Его задумчивое мычание заставило её вздрогнуть. Понимание, отразившееся в его глазах, взорвалось внутри девушки воплем отчаяния. Он знает – знает о том, что они уезжали. Вот почему она здесь. Вот о чём хотел поговорить этот мужчина. – Прос…– Айрин осеклась и прикусила губу, не зная, что можно сказать ещё, кроме извинений. Она сжала пальцы в замочек и смиренно склонила голову. – Я подвергла вашего сына опасности. – Да, я знаю. Как и то, что те, кто встают на пути старейшин, не живут долго. – Айдо замолк, давая время на то, чтобы осмыслить сказанное. Он выждал с минуту, прежде чем продолжить, и для Айрин эта минута показалась бесконечно длинной. – Ханабуса искренний и отзывчивый. Он любит тебя и готов на всё, чтобы защитить, как и ты, но кто-то вроде него для Совета всего лишь пылинка, которую они с легкостью могут сдуть. Думаю, это даже не новость, а просто призабытый факт. Айрин широко раскрыла глаза. «Призабытый факт?» Она хотела спросить, что это значит, но захлопнула рот, едва его открыв. Осознание происходящего отдалось мучительной, острой болью в груди. Девушка схватила ртом воздух и заметила в зеркале заднего вида своё отражение: в глазах девушки, смотрящей на неё, читался чистый, ничем неприкрытый ужас, и дрожащие губы казались особенно бледными на фоне щёк, от которых отхлынула кровь. – Послушай, Айрин, – мягко начал Айдо, – ты мне очень симпатична, правда. То, что рядом с тобой мой сын так открыто и искренне улыбается, делает меня по-настоящему счастливым. Но… – он прервался, заметив, как задрожали руки его собеседницы. Она сама вся задрожала, как осиновый лист, и попытка сжать пальцы в кулаки, чтобы унять эту дрожь, показалась ему невероятно печальной. Айдо склонил голову чуть вперёд, сочувственно кривя губы. Он не знал, что она сломлена, не знал, что так разбита. Он верил в то, что Айрин сильная – Ханабуса был в этом уверен – и верил, что она поймёт и примет это, но ошибся, и решимость продолжать этот разговор вмиг угасла. Он обеспокоенно взглянул на неё, сидящую перед ним со склоненной головой, неподвижную и бледную, похожую на безжизненную куклу. Айрин согнулась, и сжатые в замок пальцы побелели от усилий скрыть бьющую тело дрожь. Эта выдержка и отчаянное желание спрятать боль отразились в груди глухими ударами сердца. Нет, он не может забрать то, что составляло смысл жизни для девушки, лишенной всего, что когда-либо у неё было. – Просто пообещай мне, что больше с моим сыном не случится ничего. Пообещай, что не покинешь Академию ни под каким предлогом без должного разрешения и что будешь больше заботиться о своей безопасности. Твоего обещания мне будет достаточно. «Нет, нет, нет…» Он хотел сказать не это. Он хотел сказать совершенно другое, но не это. «Обещание?..» Как глупо. Слова ничего не значат в этом мире. Только поступки. Айрин дёрнулась, выходя из состояния, близкого к трансу, и подняла глаза на мужчину. Он мягко ей улыбался и с тревогой смотрел в лицо, пряча за этой улыбкой истинные мотивы разговора. Автомобиль замер на обочине, и девушка поняла, что прогулка закончена. – Я обещаю, – выдавила она и нажала ручку, открывая дверцу и выбираясь из машины. Водитель застыл рядом, растерянным тем, что пассажир вышел сам. Она взглянула в лицо шофёра и тут же опустила голову вниз. Возле Академии – её привезли обратно в тюрьму, чьи врата после данного обещания закроются за ней навсегда. Но если так она сможет хотя бы ненадолго, но отложить время истины, заключённой в словах Айдо, так и не произнесённых, то она согласна стать узницей этих стен навечно. Или до того времени, пока не будет готова проститься со всем, что ей дорого, ради его спасения – ради спасения Ханабусы от Совета. Она вошла в металлические ворота и плотно прикрыла их за собой. Глядя сквозь решётку за тем, как уезжает прочь чёрный автомобиль, Айрин поняла, что в этот раз не может ошибиться. В этот раз у неё просто нет права на ошибку.

***

Ханабуса обнял её, заключая в крепкие объятия, и чувственно вдохнул запах её волос, утыкаясь в них носом. Они не виделись только полдня, но она уже остро ощутила то, как соскучилась по нему. Цепляясь за его спину руками, Айрин вжалась в его тело, будто желая в нём раствориться, и выдохнула. Тепло. Так тепло и спокойно, когда он обнимает её, что хочется навсегда оставаться в желанных объятиях. – Какая ты холодная. Тебе срочно нужно принять ванну. Пошли. – Ханабуса взял её за руку и повёл за собой, размыкая их объятия. Айрин досадливо скривила губы, но всё же послушно последовала за парнем, крепко сжимая его пальцы. Айдо ждал её всё это время в холле, расположившись на софе. Когда она вошла, он вскочил и бегом бросился к ней, с тревогой заглядывая в лицо. Ей пришлось улыбнуться, чтобы развеять его беспокойство, но Айрин знала, что это не сработало. Ханабуса обнял её, но то, как напряжены были мышцы его тела под одеждой, говорило о том, что он всё ещё встревожен. К несчастью, его тревогу она развеять не может. – Айрин? – позвал её Ханабуса, заставляя отвлечься от раздумий. Айрин огляделась и поняла, что они уже пришли к ней в комнату. Эти стены напомнили ей о том, какие бессонные ночи были с тех пор, как та девушка была доставлена в реанимацию, и всё внутри сжалось. Айдо соврал, когда сказал, что всё в порядке. Она не знала, благодарить его за эту ложь или нет. Она теперь ничего не знала и не понимала. Ей просто хотелось исчезнуть, в который уже раз за всю её недолгую жизнь. Девушка подняла глаза и встретилась взглядом с юношей. Он неожиданно смущённо улыбнулся и шагнул к двери, видимо решив, что его присутствие здесь нежелательно. Айрин ощутила резкий укол страха и схватила парня за рукав, останавливая. – Не уходи. Пожалуйста, не уходи, – горячо прошептала она, с отчаянием в голосе, вцепляясь в ткань его рубашки пальцами. – Ханабуса, не уходи. Айдо несколько удивлённо уставился на неё, но остановился и даже повернулся к ней корпусом. Он молчал, не задавая лишних вопросов, пока она собирала вещи для ванной. Сложив всё необходимое в стопку, Айрин повернулась к юноше, всё это время стоявшему у дверей, и выдавила из себя улыбку. Кто-то хотел вести себя, будто ничего не случилось, но это невозможно, когда в голубых глазах любимого человека столько понимания, беспокойства и сочувствия. – А пальто? – с мягкой улыбкой спросил он и шагнул к ней, чтобы помочь снять влажное после дождя пальто. Его пальцы ловко расстёгивали пуговицы, а Айрин как заворожённая наблюдала за этим, вспоминая тот единственный вечер в их поездке, когда она действительно чувствовала себя освобождённой от всего. Только рядом с ним, с Ханабусой, она чувствовала себя по-настоящему счастливой, свободной и единственной. – Ханабуса… – она взяла его руку за запястье и скользнула пальцами к ладони, очерчивая линию жизни. Ханабуса застыл, и Айрин заметила, как чуть порозовели его щёки. Она тоже чувствовала странное волнение сейчас, в эту минуту, чувствовала, как заряжается между ними воздух, как учащается пульс под тонкой кожей. – Ты – часть моей жизни, Ханабуса. И, что бы ни случилось, всегда ею будешь. Навечно. – Ты говоришь так, будто мы с тобой прощаемся. – Ханабуса поднёс её руку к лицу и коснулся губами тонкого запястья, заставив её ощутить внезапную волну сладкой дрожи и приятный жар в груди. Айрин затаила дыхание, наблюдая за тем, как он скользит губами выше и целует впадину внутри ладони, а потом кончик каждого её пальчика. Всё это время он смотрел на неё сквозь ресницы, и лазурные глаза его вспыхнули и потемнели. – Я скучал по тебе, пусть даже прошло всего несколько часов. Айрин вдруг ощутила давние прикосновения его ладоней на своей спине, его поцелуй на плече и ласковое поглаживание рук. Воспоминания, столь горячие и ценные, поднялись из глубин её сознания, возвращая к ней то удивительное чувство спокойствия и безмятежности, которое охватило её в ту ночь в мотеле, когда она засыпала в его объятиях. – Я тоже скучала. И скучаю даже когда ты рядом, чтобы потом это чувство было меньше, когда мы расстаёмся на время. Но это бесполезно. Оно всегда невероятно огромно и тягуче. Скучать по тебе больно. Но в этом есть что-то и приятное, знаешь? – Айрин чуть улыбнулась. Хотя бы на время, но в её голове всё прояснилось и успокоилось. – Неужели вам нравится боль, моя леди? – в притворном изумлении вскинул брови Ханабуса, и девушка захихикала. Он положил её ладонь к себе на щеку, и Айрин нежно провела пальцами по мягкой коже, глядя в глаза юноше. – Вы упрекаете меня в этом? – поинтересовалась она, проводя кончиком пальца по его нижней губе, обводя её контур с мучительной медлительностью. – Отнюдь. Наверное, я такой же. Мы похожи, не правда ли? – Ханабуса озорно улыбнулся, открыто и весело, и игривые огоньки в его лазурных глазах отдались сладким трепетом в груди. Поддавшись вперёд, Айрин накрыла его губы – столь прекрасные губы, сводящие её с ума – в поцелуе. Ханабуса обнял её, запуская пальцы во влажные волосы, и ответил на поцелуй, запрокидывая её голову чуть назад. – Я люблю тебя, очень люблю, Айрин, – выдохнул он. Айрин с наслаждением прикрыла глаза. Эти слова – она готова слушать их вечно. В них заключена сила, способная вывести её из тьмы. В них же и сила погубить. Чаши весов отнюдь не неподвижны. Она и не знает, в какую сторону накренятся они в следующую минуту, но сейчас один из тех моментов, когда она купается в свете. – Пошли. – Айрин взяла приготовленную стопку и потянула за собой юношу. Ханабуса растерянно заморгал, но руку не отнял. – Пока я купаюсь, можешь побыть со мной? Я не хочу расставаться. А то снова будет сладко больно. Это искушает. – Искушает? – Ханабуса лукаво улыбнулся, но где-то за этой улыбкой таилась тревога, и Айрин знала об этом. Именно поэтому она не хотела оставлять его одного: Айдо в одиночестве начнёт думать, и неизвестно, куда заведут его размышления. «А девушка умерла…» Может, Ханабуса и не знает об этом? Может, ему тоже соврали? «Моя вина…моя вина…» Она ускорила шаг, спеша быстрее оказаться в ванной, где можно будет укрыться от мира под шумом воды. Но ещё ей надо подумать над тем, куда делась посылка. В комнате не было следов почты. Кто-то мог взять её, наверняка. Это плохо. Стоило попросить Луку забрать её, но когда они так стремительно покидали школу с Ханабусой, то ей было вовсе не до посылок. – Я постою здесь, у дверей, – произнёс Ханабуса, когда они зашли в ванную. Айрин кивнула, отметив, как порозовели его щёки. Тогда, в мотеле, он тоже смутился, но потом… Ах, его губы до сих пор сохранили свой след на её коже. Она помнит, с какой трогательной нежностью он прикасался ими к ожогу, а ещё она помнит тонкий вкус его крови. Это был первый раз в её жизни, когда жгущая горло жажда унялась окончательно. Айрин скрылась за поворотом, где за аркой стояла душевая кабинка. Ханабуса где-то там, за тонкой стенкой. Она коснулась холодной плитки пальцами и тихо выдохнула. – Говори со мной, – попросила Айрин и повернула краны, включая воду. Она ступила под упругие горячие струи и блаженно выдохнула, наслаждаясь живительным теплом, крадущимся под кожу. Вода обволакивала её тело и смывала напряжение и тревоги. – Ханабуса? – Расскажи мне, что было на суде. – Он произнёс это со слабо скрытой тревогой. И сомнением. Похоже, он не уверен, что это подходящий для ситуации разговор, но здесь, в душевой кабинке, она чувствовала, что сможет ответить. – Никто из Совета не присутствовал на заседании, – ответила она, зная, что даже сквозь шум воды Ханабуса услышит её голос. Слова давались ей с трудом. Они застревали комом в горле, прежде чем вырваться наружу. Она желала укрыть Ханабусу от реальности – той самой, от которой скрывалась долгие шесть лет сама. В незнании есть свои плюсы. Если бы ей предоставили выбор: знать или не знать – то она выбрала бы последнее. Лишь потому, что тогда ей не пришлось бы делать новый выбор. – Это было представление, но не суд. Представление для меня. – Что?! Почему? С чего ты так решила? – встревоженно спросил Айдо. В его голосе было невероятно много панических ноток, обещающих вылиться в настоящую панику. Айрин откинула голову назад, подставляя лицо под струи воды, и запустила пальцы в волосы. Ей нужно было соврать. Сказать, что всё прошло гладко и быстро. Теперь слишком поздно прекращать этот разговор. Но всё равно она не чувствует сожаления. Лишь долю какого-то облегчения, будто с её души сняли камень. Она спасается от бремени, разделяя груз с другим человеком, но только Ханабусе она бы не пожелала той участи, на которую обрекла его прямо сейчас – участи знать то, что знать не стоило. – Почему ты молчишь? – в ужасе спросил он. – Я думала…думала, что мне ответить. – Она думала, как вернуть всё назад, как повернуть время вспять, чтобы эти слова никогда не достигли ушей Ханабусы. Она думала о том, что можно сделать, чтобы заставить его понять и принять текущее положение дел. Только она сама ещё не поняла и не приняла его. – Я встретила там Рэна. Он сказал мне, что Ооцуко желал меня спасти. – Спасти? Но как же…эти ищейки… – Его…его подставили, чтобы убрать из Совета. Айрин прислонилась ладонями к медленно нагревающейся плитке кабинки. Где-то там, за стенкой, стоит Ханабуса и слушает её с беспокойством и, может, даже ужасом. Его отец будет зол, ведь она ему сейчас всё расскажет. Расскажет то, что они хотели укрыть от него, но… Единственный, кто ещё с ней рядом, – это Айдо. Она боится потерять его, и этот страх несколько детский, вызванный её эгоизмом и слабостью – слабостью её духа. Айрин прибавила горячей воды, ощутив неприятный озноб. Кожу обожгло, приятно обожгло, и девушка судорожно выдохнула, наклоняя голову к груди, наблюдая за тем, как капли стекают под ноги по телу. Какая же тонкая грань между страхом и болью. Ей больно оттого, что по её вине любимый человек в опасности, и страшно, потому что без него она сломается. Что ни выбери, повсюду её будет ждать лишь тьма – её залог, её тюрьма, её судьба и жизнь. Даже её фамилия содержит в себе чёрный цвет, словно ей суждено было стать обратной стороной луны. «Но господин Айдо сказал, что ему будет достаточно того, чтобы я берегла себя. Разве не лучше будет послушать его? Разве он не желает мне добра?» – Я… – Она зажмурилась, как жмурится маленький ребёнок, надеясь на то, что так окажется в безопасности, что тьма расступится, что мрак рассеется. – Я убила Ооцуко и… ту девушку тоже. Её больше нет в живых, а ведь она…она просто хотела найти сестру. Она умерла, Ханабуса. – Айрин опёрлась ладонями в стену кабинки. Отец Айдо просил её быть сильной, и она будет. До тех пор, пока в ней ещё теплится надежда на то, что всё ещё изменится. А Ханабуса молчал. Слишком долго он не отвечает ей, слишком. – Ты…ты знал? – дрожащим голосом спросила она. – Ты знал, что она умерла… – Айрин, я… – Нет, всё хорошо… – «Всё действительно хорошо. Ты же знала ответ. Ты догадывалась». – Ты правильно сделал. Я не хочу слышать чёрных вестей из твоих уст. Потому что за это ненавидят, Ханабуса, ты знал? То, что тот, кто приносит с собой плохие вести, становится и сам плохим. Потому что человеку необходим тот, кого они будут винить за свою боль. Ведь так легче, когда ты можешь обвинить кого-то в своих несчастьях. Люди слишком слабы, чтобы нести всё внутри себя. Поэтому они и не живут долго. А мы…мы живём слишком долго, чтобы тешиться этой болью. Мы должны идти вперёд, иначе проведём вечность во тьме и сожалениях. Но так же мы можем и ненавидеть вечность, а я не хочу тебя ненавидеть. – В твоём голосе слишком много отчаяния. Пожалуйста, больше ничего не говори. Я не могу слышать, как тебе больно. – Я не могу молчать. Потому что только словами я могу избавиться от своей боли. Я скажу сейчас много чёрных вестей. Не ненавидь меня, Ханабуса. Я не хочу, чтобы ты испытывал такие тёмные чувства. – Она замолкла, но лишь на миг, чтобы не дать своей решимости уйти. – Рэн, его мать и сестра – теперь они тоже в опасности. Может, уже даже мертвы. В своей погоне за моим «даром» они не остановятся ни перед чем. А я расчистила им путь своим подтверждением вины Ооцуко. Он мог бы мне помочь. Он бы спас меня. – Он не смог бы прятать тебя вечно. – Ханабуса подошёл к той самой стене ближе: она буквально почувствовала его, услышала частое дыхание. Раковины не дадут ему подойти вплотную, но даже так кажется, будто он совсем рядом и нужно лишь протянуть руку, чтобы коснуться. – Это просто мечты, Айрин, как бы ни жаль мне было это говорить. Мы закончим это другим способом, более реалистичным. – Нет другого способа, Ханабуса. И выхода нет. – «Есть. Но не для меня. Для Ханабусы». – Всё закончится лишь тогда, когда они получат Искажение – развитое до конца Искажение, а не его жалкие отголоски. Или умрут. А, может, лучше умереть мне? – Айрин! – в ужасе прошептал он: она услышала его шёпот даже сквозь шум воды. И ощутила страх – страх Ханабусы. Он такой же, как и у неё, когда она думает о том, что они могут лишиться друг друга. Такой же тягучий, вязкий, чёрный, точно дёготь. – Я не позволю. – Я знаю. Ты поможешь мне. Спасёшь. Избавишь от этого груза. – «Или это сделаю я, но…» Айрин вышла из кабинки и замоталась в полотенце. Махровая ткань приятно ложилась на распаренную кожу. Девушка вытерлась и оделась. Откинув мокрые волосы за спину, она вышла к Ханабусе, стоящему вновь у дверей. Его глаза были печальны. Он чуть улыбнулся ей и шагнул навстречу. Положив другое полотенце ей на голову, он начал сушить ей волосы. – Тебе нельзя ходить в душ. Ты сразу начинаешь думать о худшем, – с упрёком проворчал он, не отрывая от неё взгляда. Айрин криво усмехнулась и прикрыла глаза, наслаждаясь осторожными движениями рук юноши. – Если Совет пожелал бы убрать Ооцуко, то убрал бы его любым способом, с твоей помощью или нет. Не верю в то, что он хотел помочь, но…Раз уж ты так в этом уверена, то ладно. Эй, Айрин. – Он приподнял её лицо за подбородок, вынуждая открыть глаза. У Ханабусы очень красивый рот, красивые губы. Айрин обвела контур взглядом и лишь тогда посмотрела ему в глаза. – Насколько я помню, у меня ещё остались те конфеты. – Конфеты? – она удивлённо моргнула и затем непроизвольно улыбнулась. «Те самые…» – шепнуло её подсознание, возвращая к воспоминаниям о первых днях их знакомства. – Как давно это было. Они уже испортились, ты не думаешь? – Да что им станет? – с деланным возмущением воскликнул он. – Когда я скучаю по тебе, то ем их и вспоминаю то, как ты принесла их мне обратно в комнату, хотя это был подарок. – Я не хотела принимать его, потому что не видела никаких причин дарить мне их. – Она покачала головой и убрала с плеч влажное полотенце. – Когда я принесла их, то твой кузен едва не убил меня взглядом. – Акацуки всегда такой. А ты его не побоялась. Обычно все сбегают сразу, как только он зыркнет в их сторону. Ты очень смелая, Айрин. Я люблю в тебе это. – Что ещё ты во мне любишь? – тихо спросила девушка. Ханабуса держал её за руку и перебирал пальцы. Услышав вопрос, он замер, а затем начал поглаживать костяшки, в задумчивости глядя ей в лицо. – Я люблю в тебе всё, абсолютно. Даже твоё упрямство, которое невероятно раздражает. – Он засмеялся, когда она тихо захихикала в ответ. – Не меняйся, Айрин. Ты искренна во всем, ты чиста мыслями, душой и телом, даже если считаешь иначе. Ты заботишься о своих близких и готова на всё, чтобы защитить их. И ты необычна. Не такая, как все другие девушки-аристократки. Ты простая, без излишнего честолюбия и надменности. И я до безумия люблю твою «человечность». – «Человечность»? – переспросила она, и Ханабуса кивнул. – Верно. Ты совсем не замечаешь того, как похожа на человека. В тебе лучшие черты людей, которые только могут быть. Это делает тебя неповторимой и невероятно прекрасной. И ты даже не представляешь, насколько. Айрин почувствовала, как к щекам приливает кровь. Слова Ханабусы смутили её. И как она была счастлива их слышать! Ещё никто никогда не говорил ей такого, и она рада, что первым оказался именно Айдо. – А я люблю твои глаза. – И всё? – с деланной обидой воскликнул он, на что девушка рассмеялась и чмокнула его в щеку, чуть задержавшись губами на его коже. – И всё остальное тоже, – шепнула она и отпрянула. Его тепла лишиться она ещё не готова. И никогда не будет, несмотря ни на что. Без него не будет Айрин, будет лишь оболочка, потому что Ханабуса – её душа и сердце, её жизнь. «Я буду сильной, пока во мне живёт надежда»

***

Ночью должно быть темно, и темно было, однако она всё равно видела странный свет, который освещал ей путь – путь в никуда, по которому она следовала, убегая от чего-то ужасного. Она бежала по лесу, чувствуя под босыми ногами холодную, мокрую землю, колючую траву и камни. Она чувствовала боль, но не могла остановиться и продолжала бежать – в бесконечность, в пустоту, во тьму, откуда и пришла. Дождь хлестал по лицу, больно колотил по коже, но это был даже не дождь. Настоящий ливень – такой, что её белоснежно-белое платье до пола, в котором она была, промокло насквозь, стало уродливо серым и прилипало к телу. Подол плёлся за ней по земле, собирая грязь, но когда она оборачивалась, то замечала, что ткань остаётся всё такой же белой и одновременно – уродливо серой. Она остановилась, когда поняла, что больше не может убегать. Лёгкие жгло, намного сильнее, чем раньше. «Раньше?» Она не помнила никакого «раньше», но знала, что это самое «раньше» было. Оно было холодным и жгучим, разрывающе жгучим. Воспоминания о нём рвали лёгкие изнутри, и она подняла голову, подставляя лицо холодному дождю, потому что лишь так унималась боль. А вместе с болью уходил и страх. Она посмотрела в никуда – в темноту, где должно быть небо, и зачем-то раскинула руки чуть в стороны, будто желая раствориться в дожде. Странный свет окутывал её, промокшую, озябшую, с мокрыми волосами, свисающими сосульками на спину, и свет этот был холодным, хотя у света не может быть «холодно» или «тепло». Она закрыла глаза. Просто так, потому что большего сделать не могла, стоя под этим ливнем в лесу, настолько тёмном, что отсюда вряд ли можно выбраться ночью. И она вдруг с усмешкой подумала, что «здесь» не бывает утра, дня или вечера. Именно поэтому она в лесу именно ночью – потому что это её удел. Чувствуя под пальцами мокрую ткань, она опустила лицо и посмотрела вперёд. Мужчина, что возник перед ней, – вот от кого она убегала. Его лица не видно, да ей и не нужно лицо. Она знала его – такое чувство живёт в ней – поэтому ей достаточно просто пожелать ему сломаться, чтобы он сломился. – Я не убегу. Мужчина склонил голову набок, и она поняла, что он улыбается, потому что знает, что это неправда. Она убежит, прямо сейчас, через несколько секунд, ведь иначе ей придётся его уничтожить, а она не хочет больше уничтожать. – Не убегу, – более тихо повторила она, чувствуя непреодолимую слабость в коленях. Мужчина шагнул ей навстречу, и она зачем-то шагнула к нему, увлекаемая невидимыми нитями. Шаг, два, три – она споткнулась на четвёртом и упала на землю, утопая руками в мокрой траве. А потом…потом пришла боль. Невероятно сильная, разрывающая голову изнутри боль. Она ощутила во рту привкус крови и судорожно выдохнула, сгибаясь пополам, а мужчина шёл и шёл, медленно к ней приближаясь. Его ладонь легла ей на волосы, и длинные тонкие пальцы скользнули сквозь пряди мокрых волос. – Не убежишь, – пообещал он едва слышно и толкнул её назад. Айрин проснулась, чувствуя во рту острый привкус железа. Задыхаясь от ужаса, она приложила ко рту пальцы и поняла, что искусала губы в кровь, ворочаясь во сне – кошмарном сне, после которого её ударило в дрожь. Кутаясь в одеяло в попытке унять озноб, она села, глядя перед собой в стену и мысленно считая, чтобы не думать о сне, о дожде и холоде, о том мужчине, чья рука легла ей на голову, а после – толкнула назад, в темноту, откуда ей невозможно было бы выбраться. Она чувствовала на волосах чужое прикосновение, до сих пор, даже спустя час, который она просидела в одной позе, глядя в стену перед собой. За окном собирался рассвет, но солнце казалось ей чужим, когда она подставила лицо под первые лучи. Они не грели кожу, напротив, казалось, будто каждый луч забирал у неё это самое тепло. Она коснулась пальцами кулона на шее, пытаясь заставить себя думать о подарке Ханабусы, о том дне, когда он привёз ей этот кулон, но вместо этого скручинилась на боку, обхватив себя руками, будто боясь рассыпаться, и зажмурилась, бормоча под нос «Не убегу». Она дёрнулась и заткнула уши руками, чтобы не слышать своего голоса. Но голос звучал – в голове – беспрестанно, бесконечно. Айрин не услышала стука не дверь и скрипа, не почувствовала, как промялась рядом постель. Только когда Ханабуса притянул её к себе, она поняла, что он здесь, в комнате, и это не сон. – Ты не всё мне рассказала вчера. И то, что не можешь спать, – тоже. Почему? Почему ты молчала? – Ты слишком часто видишь меня слабой. Я хочу, чтобы в твоей памяти я была сильной. – Она провела ладонью вдоль его руки вниз и переплела их пальцы: свои ледяные с его невероятно тёплыми. От такого контраста по телу промчались мурашки, и девушка содрогнулась, прижимаясь щекой к его груди. Сердце Айдо билось неровно и часто. Считая удары, она на миг забыла о реальности, но его голос заставил её вернуться. – Я снова слышу в твоем голосе прощание. Айрин, не заставляй меня волноваться ещё больше. – Ханабуса коснулся губами её волос, вдыхая приятный их запах, и закрыл глаза, пропуская сквозь пальцы светлые пряди. – Ты слишком редко стала улыбаться. – Улыбаться без повода невозможно, а у меня поводов нет. Только если для тебя. Чтобы тебе стало легче. Но тогда эта улыбка уже не будет искренней. Она будет фальшивой, а в нашей жизни и без того полно лжи. – Ты сегодня останешься здесь? – тихо спросил он, прижимая её к себе, точно убаюкивая маленького ребёнка. А она и чувствовала себя ребёнком в его руках, когда он обнимал её так нежно и трогательно, как сейчас. Если бы можно было спрятаться за этими ощущениями, то ей не пришлось бы принимать решений. – Да, я останусь. Мне всё равно некуда идти. – Я говорил про твою комнату. – Айдо отпрянул. – Если хочешь, то мы можем провести этот день вместе. – Я отнимаю у тебя и без того много времени. Ты можешь заняться учёбой. В последнее время я не видела тебя за книгой, хотя раньше ты читал постоянно. Не хочу, чтобы из-за меня ты упустил что-то в своей жизни. – Ты – гораздо большее, чем все эти книги, и важнее. Я не могу учиться, зная, что ты сидишь тут одна и думаешь о том, о чём думать нельзя. – Тогда…мы можем уйти из Академии? – Что? Зачем? Куда ты собралась? – Его удивлённое и испуганное лицо заставило всё внутри неё сжаться. Она прикрыла глаза, собираясь мыслями, и тяжело выдохнула, когда поняла, с какой стремительной скоростью угасает в ней решимость. Даже когда Ханабуса сжал её руку, она только и смогла, что выдавить из себя вялую улыбку вместо нужных слов. – Айрин? Меня пугает твоё состояние. Не надо так делать. Прекрати, серьёзно. Не закрывайся от меня. – Мне снился сон, Ханабуса. И он снится мне уже которую ночь. Один и тот же. Не могу больше дышать в этих стенах. Не могу больше сидеть здесь и видеть лицо из сна. – Лицо? Чьё лицо? – Айдо встревоженно заглянул ей в глаза, но Айрин поспешно отвела взгляд в сторону и слегка повела плечами, выражая своё нежелание говорить. Если бы только эта боль, мелькнувшая на её лице, принадлежала ей! Но в этом чувстве была та боль, которая принадлежит другому человеку и которую разделяет она потому, что близка к источнику. Близка к тому, кто ощутит всю её силу. – Больше нет смысла здесь спрятаться. Никто не нападёт на меня. Сейчас не я нужна им. Им нужен мой дар. Но он регрессирует. А они знают, как заставить обратить процесс. Поэтому…поэтому не уходи из школы, Ханабуса. Не покидай её стен без сопровождения. – Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил он. – То, что я и сказала. Даже тогда, в машине, я смогла сделать это лишь потому, что испугалась за тебя. Адреналин, который выплёскивается в мою кровь, побуждает механизмы Искажения. Это то самое условие, при котором я могу использовать свой дар полностью. Только ты можешь заставить меня чувствовать это, чувствовать страх и испуг за твою жизнь, что пробуждает способность. Они знают это. Наверняка знают. Экстренные ситуации всегда открывают скрытые способности людей. – Ты хочешь сказать, что теперь я стал целью Совета? – Ты и был ею. Всегда. Всё это время. Только ты. С тех самых пор, как стал самым важным человеком в моей жизни. – Она провела ладонью по его щеке, чувствуя, как подкрадываются к глазам слёзы. Этот юноша любит её, и решимость в его глазах говорит о том, что он никогда не отступится. Никогда добровольно не отвернётся от неё. – Наших отношений не должно было существовать. Эти чувства никогда не должны были родиться. И мы никогда… – Айрин! – Ханабуса грубо встряхнул её за плечи. – Что ты несёшь? Кто вдолбил тебе всю эту чушь? Канаме-сама? Ректор? Мой отец? Кто? Почему ты не отвечаешь? – почти в отчаянии прошептал он. – Айрин? Айрин опустила лицо, пряча навернувшиеся на глазах слёзы. Не сильная она, нисколько. Эгоистичная, да. Но не сильная. Не может отпустить человека, чья жизнь в опасности из-за неё. Говорит все эти вещи, при этом надеясь и ожидая, что её убедят в обратном. А Ханабуса убедит. Она знала это, поэтому и заговорила. Теперь ей стало только хуже. Зря она только затеяла этот разговор. – Мне… нужно идти. Есть дело, которое я должна сделать. Подожди меня зде… – Черта с два! Я пойду с тобой. И не смей больше говорить ничего из того, что было минутой раньше. – Он не дал ей даже шанса возразить. Ждал всё время в комнате, пока она собиралась, и её вялая попытка уговорить его остаться закончилась взглядом, от которого в горле всё пересохло. – Нужно сказать Канаме-сама, что мы уходим. Даже если ты больше вне опасности, всё равно без его разрешения нам вряд ли стоит уходить. – Поговори с ним сам. – Что? – Прости, я…не могу. После суда я не могу больше видеть его лица. Он напоминает мне о том, что случилось тогда в здании Совета. Это… – Я понял. Подожди меня здесь. – Ханабуса ободрительно улыбнулся и постучал в дверь. Перед тем как войти он взглянул в её сторону с беспокойством, и Айрин пришлось улыбнуться в ответ. Фальшивой улыбкой. Айдо это понял, и в его взгляде появилась печаль. У неё на сердце сразу заскребли кошки.

***

Ветра здесь почти не было. Как и людей. Людей здесь почти не бывает. Живых не бывает. А мёртвые – они везде, под ногами, в земле. Одинокие. Возможно, уже забытые всеми. И вечность их теперь заключена в темноте и этой звенящей в ушах тишине. Люди умирают, и после них остаётся тело, которое можно похоронить, укрыть под землёй, и к которому можно приходить, чтобы рассказать новости или поплакать. Когда умирает вампир, после него остаётся лишь прах, который развевает ветер и уносит прочь. Вампирам не нужны гробы. Потому что в них нечего хоронить. Только пустоту. И в этой пустоте вся бессмысленность их существования, весь трагизм их бессмертия. – Вот ты существуешь, а вот тебя уже нет. И будто и не было вовсе. – Что ты сказала? – Ханабуса остановился рядом с ней, всё ещё с обеспокоенным выражением на лице. Айрин вяло улыбнулась и мотнула головой. «Ничего». Она слишком привыкла говорить это каждым своим жестом, желая укрыть любимого человека от боли. Но, кажется, этим причиняет лишь ещё большую боль. – Ты знала, что её уже похоронили? – тихо спросил он. – Нет. Не знала. Но прошло уже столько дней. Наверняка они это сделали. Люди всегда торопятся. Даже в этом. – Девушка коснулась пальцами холодного камня могильной плиты. Надо было принести цветы, но она просто не смогла бы их положить на эту могилу. Потому что цветы кладут те, кто знал и любил умершего, а она не нала и не любила. Она просто была той, из-за кого она умерла. «Наверное, у меня больше всех прав приносить цветы. Но ими я не смогу загладить своей вины. Только заглушить внутри себя голос, терзающий душу муками совести». – У нас никогда такого не будет. – Но у нас же тоже есть усыпальницы, Айрин, где чтят предков. – Но в этих усыпальницах никого нет. Мы чтим предков, их души, но не их сущности, не их тела. И говорим мы с пустотой. Поэтому чтить предков можно и сидя в кресле в гостиной своего дома. – Зачем ты сюда пришла? Чтобы заставить себя страдать? Тебе нравится чувствовать боль, смотря на это имя на камне? Люди умирают. Легко умирают. Гибнут сотнями каждую минуту. Их жизнь подобна бабочке, такая же мимолётная и хрупкая. Она красива, но не долговечна. Это закон природы. – В её закон вмешалась я. Позволь мне просто извиниться перед ней, перед её телом. И душой, которая, возможно, действительно меня сейчас слышит. Я бы извинилась и перед родителями. Но они не поймут моего участия. Поэтому все извинения я скажу этой плите, этой земле и буквам, из которых сложено её имя. – Айрин отвернулась к плите и закрыла глаза. Вслух она не сможет выдавить из себя всех слов. Да и в мыслях извиняться легче. Но лучше так, чем вообще никогда. – Я закончила. – Давай ещё некоторое время не будем возвращаться? – Это опасно. – Теперь я понимаю, что ты чувствовала, когда я говорил тебе это. – Ханабуса засмеялся и взял её за руку, плотно сжимая хрупкую ладонь. – Я хочу побыть с тобой ещё немного. Чтобы только ты и я. И больше никаких знакомых лиц. Пожалуйста. – Ладно, только там, где людно. – Людно? Как двусмысленно, Айрин. – Айдо вскинул бровь, лукаво посмотрев ей в лицо, и Айрин невольно рассмеялась. – Я уже и забыл, как звучит твой смех. Настоящий смех. – В такие времена трудно смеяться. А в таком месте, как это, очень некрасиво. Давай уйдём. На нас уже сторож смотрит. – Она кивнула в сторону мужчины, застывшего далеко в конце главной дорожки, и двинулась между рядами могил к выходу с кладбища. Хоть немного, но на душе у неё стало легче. Наверное, потому, что она пообещала той девушке, что та будет не одинока в своей боли. И она исполнит это обещание во что бы то ни стало. Очень скоро исполнит. – Знаешь, мне нравится, когда ты умничаешь. – И когда это я умничала? – Ты ещё спрашиваешь, когда? Что у тебя за память такая? – Ханабуса притянул её к себе сразу, как только они вышли за ограду. Айрин застыла в его объятиях, вынужденная смотреть ему в лицо. Игривые искорки в его глазах выдавали прежнего Айдо. Таким он был до встречи с ней. Был весёлым и задорным. Она слышала это. И видела, когда они шли на занятия мимо Дневного класса. Эти воспоминания очень яркие и теплые. И немного грустные, потому что тогда он не принадлежал ей. Но… «Моя память?..» – Но мне не нравится, когда ты смотришь на меня так, как сейчас. Снова словно прощаешься. Если мой отец давит на тебя, то я разберусь с этим. Это же он? Он что-то сказал тебе? Я почувствовал запах шофера из нашего дома, когда ты вернулась с суда. – Сегодня фестиваль в городе. – Ты слушаешь меня, Айрин? – Пойдём на фестиваль, Ханабуса. Там много людей. – С тобой бессмысленно обсуждать это! – он сокрушенно выдохнул и разомкнул объятия. – Я сам узнаю. – Не надо. Он только подвёз меня до школы. И попросил меня больше о себе заботиться. Из-за этого ещё более бессмысленно ехать к отцу, чем обсуждать со мной что-либо. – Какой ты трудный человек, Айрин, – сокрушённо вздохнул юноша. Девушка улыбнулась и потянула его за собой. В люди, в мир, в свет, пусть и блёклый. На площади в городе сегодня будет весело и многолюдно. Ненадолго и не наверняка, но они всё же в безопасности. Вампиры никогда не нападут на них, когда кругом так много людей. А обратно…там она придумает, как обезопасить их. – Хочешь сладкую вату? – предложил Ханабуса, когда они вышли к площади. Пожав его руку, тем самым выражая своё согласие, Айрин отпустила ладонь и уставилась вслед Айдо, который поспешил покупать две порции. Девушка отошла в сторону, к столбу, чтобы не мешать прохожим, наблюдая за тем, как Ханабуса занимает очередь к ларьку. Он улыбнулся, поймав на себе её взгляд, и она кивнула, тоже растянув губы в улыбке. – Всё, голубки, воркуете? – раздался за спиной знакомый голос, но, прежде чем она успела развернуться, её остановили за плечо. – Не оборачивайся, Айрин. Не смей. – Рэн… – Даже после суда ты всё ещё с ним. Удивительно. И даже, знаешь, немного трагично, не думаешь? Любить больно, Айрин? – Что? – Я спрашиваю, больно ли любить? – его шёпот раздался над самым её ухом, и девушка с трудом удержалась от того, чтобы не обернуться. Она с опаской взглянула в сторону Ханабусы, но он был занят разговором с какой-то пожилой женщиной с внуком. – Больно ли испытывать эти чувства? – Что ты задумал? – Месть? Ха-ха. Не вздрагивай так. Я тебе ничего не сделаю. Физическая боль ведь почти ничего, по сравнению с душевной. Твои чувства к этому аристократу…Я слышал, что это сильнее орудие – любовь. Если тебе интересно, что с моей сестрой и матерью, то всё в порядке. Они живы. Только вот они у Совета. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Айрин? – Я не позволю… – Эх, ничего ты не понимаешь, девочка. В этом мире выживают лишь те, кто правильно выбрал сторону. Однажды я был на стороне Совета. Отчасти был, но всё же. Они не будут победителями, Айрин. Потому что на твоей стороне чистокровный вампир. Хотя, если подумать, ведь всё это ради того, чтобы заполучить его, разве нет? – Канаме Курана? Им нужен…Куран? – Чистейшая кровь и огромная сила. Влияние. Власть. Богатство. Всё то, что есть у Курана, Совету нужно, как стервятникам мясо. Особенно их интересует его кровь. Они предложили мне сделку. Я должен помочь тебе любым способом развить Искажение, а взамен они отпустят мою родню. Это всё так сладко звучит, что аж тошно. Они их не отпустят, Айрин, поэтому я здесь. – Ты…пойдёшь против Совета? Действительно, Рэн? Они же убьют твою сестру и мать, если узнают, что ты предал их. – Я их не предавал. Я ведь ничего и не обещал. Сказал, что мне надо подумать. Они уверены в том, что я соглашусь, и я своё согласие дам. Потому что иначе убьют нас всех. Но ты должна была знать об их планах. Убить наследника клана Айдо они вряд ли решаться, но причинить вред – возможно. Предприми что-нибудь, иначе всё станет очень плохо. – Сможет ли Канаме Куран освободить твою сестру и мать? Если я попрошу, то… – То нам придётся бежать. А убегать от Совета вечно невозможно. Под свою защиту Куран нас не возьмёт. У него и так далеко не сладкие отношения с Советом. Старейшины давно точат зуб на него. Лучше просто не давай мне повода причинить вам вред. Вред ему. – Она буквально почувствовала, как Рэн посмотрел в сторону Ханабусы. Тот как раз повернулся к ним, держа в руках вату, и у Айрин на миг потемнело в глазах от ужаса, что сейчас он их увидит, но по улыбке Айдо она поняла, что Рэна за спиной больше нет. – Какая-то ты больно бледная. Тебе плохо? – заботливо поинтересовался он, протягивая ей её порцию. Айрин мотнула головой. Сердце до сих пор билось как сумасшедшее. Если Айдо прислушается, что поймёт, что что-то случилось. – Мне нравится музыка. – Да, хорошая. Пойдём поближе к оркестру? – Айрин не стала дожидаться его согласия, а просто пошла вперёд. Если Рэн говорил правду, то все её худшие опасения подтвердились. Вот так и меняются козыри. Раньше все боялись за неё, но теперь нужно бояться за Ханабусу. – Хм… – Что такое? – она повернулась к нему, озадаченно вглядываясь в лицо парня. Ханабуса чуть улыбнулся. – Знаешь, там делают фото. Я тут подумал, что у нас нет ни одной совместной фотографии. Это нужно исправить. Пусть фото будет сделано и не в самый лучший период нашей жизни, но я хочу, чтобы оно у нас было, Айрин. – Тогда давай сфотографируемся. – Ты точно не против? – С чего бы? – Айрин улыбнулась, чувствуя, как внезапная тоска сжимает всё внутри. Они должны улыбаться на этой фотографии, обязательно должны. Потому что они вместе, а это важнее и лучше всего на свете. – Ханабуса?.. – Что? – он обернулся у самого фотографа, и она коснулась губами его губ, осторожно, чтобы не запачкать одежду ватой. В этот момент сверкнула вспышка рядом, и послышался тихий щелчок. – Какая прекрасная пара. – Фотограф улыбнулся, протягивая им фотокарточку, и Айрин с неожиданным трепетом взяла из его рук фотографию. Если бы можно было сделать две копии, она была бы рада. – Возьми её себе, – произнёс Ханабуса и обратился уже к мужчине. – Можно нас сфотографировать ещё раз? – Конечно. Ханабуса притянул её к себе, сжимая ладонь, и Айрин улыбнулась в камеру как можно искреннее. Да и даже не прилагай она никаких усилий, эта улыбка всё равно была бы настоящей. Потому что она счастлива. В эту самую минуту. В этот самый миг. И всё то время, которое они провели вместе, гуляя по рядам лавок и палаток. – Знаешь, это наше второе свидание, – тихо проговорила она, когда на город опустились сумерки. Фестиваль обещал закончиться фейерверком, и люди расходились с площади на открытую местность ближе к окраине города, где лучше всего будут видны фейерверки. Последние фейерверки перед началом зимы. – Хотя первое, наверное, не было свиданием, да? – Айрин улыбнулась, предаваясь ностальгии. – Ты пригласил меня погулять по городу, хотя мы не были близки. И весь день угощал. – Мне больше запомнилась библиотека, – лукаво улыбнулся Айдо, и Айрин шутливо толкнула его в бок локтём. – Что? Это был очень волнующий момент, там, в тени книжных шкафов. Ты смотрела на меня темнеющими глазами, а я думал о том, какая прекрасная ты и твоя шея. И какая ты необычная. – А я сначала думала, что назойливый идиот, которому просто нечем заняться. – Как грубо, Айрин! – Стой, Ханабуса. Послушай. – Она потянула его к лавочке у фонтана, который давно уже не работал. – Знаешь, тогда, в библиотеке, я впервые смогла дать название тому, почему ты так сильно отвлекал меня от одиночества, от моей реальности, в которой я жила, отвлекал от всего, что было у меня или происходило со мной. С поразительной лёгкостью, словно это было чем-то привычным. Я никогда не говорила тебе спасибо за то, что ты есть? Даже если и говорила, позволь мне думать, что я произношу это впервые. Спасибо, Ханабуса. Спасибо за то, что ты есть у меня. – Айрин…Ты…почему ты плачешь?.. – растерянно пробормотал он. – Потому что я счастлива…Я не позволю кому бы то ни было причинить тебе вред. Никогда. Я сделаю всё, что угодно, чтобы защитить тебя. Я обещала твоему отцу и себе, поэтому сдержу своё обещание, обязательно сдержу. – Слушай, Айрин… – Ханабуса прервал её, вытащив из кармана фотографию – ту вторую, что им сделали. Они улыбались на ней, оба, и стояли невероятно близко друг к другу. И близость эта была не только физической, но и духовной. Он видел это по фотографии и на секунду задумался о том, что надо быть настоящий профессионалом, чтобы суметь с помощью фото изобразить эту связь. – Оставь эту себе. У меня другая. Пусть у каждого из нас будет своя частичка счастья. Материальная частичка. – Она коснулась пальцами его ладони и улыбнулась. Ханабуса протянул к ней руку и провёл большим пальцем по щекам, стирая слёзы. – Знаешь, Айрин, когда-нибудь мы будем смотреть на эту фотографию таким же прекрасным вечером и думать об этих временах, как о чём-то далёком и вовсе не таком ужасном, как кажется сейчас. Мы будем сидеть на мягком ворсистом ковре у огня, а камин будет согревать нас жаром своего пламени. Рядом будут стоять кружки с горячим чаем, а мы будем листать альбом с множеством фотографий и вспоминать. – Ханабуса… – Мы будем вспоминать, как учились в Академии, как гуляли по городу, как танцевали той особенной ночью на школьном балу. Будем даже вспоминать то, как лежали рядом друг с другом ночами, разговаривая ни о чём, вспоминать библиотеку, холл общежития, тропинку, что вела к учебному зданию и где ты показала мне прекрасный закат. Вспоминать то, как впервые ощутили на своих губах поцелуй и горячую кровь, как чувствовали тепло друг друга, когда укрывались в объятиях. Будем вспоминать даже этот фестиваль с улыбкой на губах и смеяться над всем, что когда-либо происходило в нашей жизни. Айрин подняла лицо, обратив его к нему. Он слабо улыбнулся, заглядывая ей в глаза. Совсем рядом зажегся фонарь, окутывая их ореолом света, и Айрин заметила, как красиво блестят его лазурные глаза и как полны они непередаваемой нежности. Нежности к ней. – Протяни руку, – почти шёпотом попросил он, и она протянула, левую, потому что сидела справа от него. Ханабуса взял её ладонь в свои руки, необыкновенно нежно, словно прикасался к чему-то хрупкому, и Айрин почувствовала лёгкий холод металла на пальце. – Это… – Это моя гарантия, Айрин. Гарантия того, что однажды я надену настоящее кольцо на безымянный палец твоей левой руки. В небе громыхнул первый залп фейерверков. Ханабуса отпустил её руку и поднял лицо вверх, разглядывая цветные вспышки. В его зрачках отражались все цвета радуги, появляющиеся на ночном небе, и Айрин как заворожённая смотрела на него, затаив дыхание. Пальцами второй руки она нащупала маленькое металлическое кольцо на безымянном пальце. Это невероятное тепло в её груди растеклось жаром по телу, и когда она сжала ладонь юноши рядом, то почувствовала, что сейчас не выдержит всех этих чувств внутри неё и взорвётся. Подтянувшись чуть вверх, она коснулась губами его щеки. Когда-нибудь они действительно будут вспоминать всё это с улыбкой. «Когда-нибудь…но не сейчас»