Pressure.

Кольцо. Маленькое металлическое кольцо с фестиваля, которое можно выиграть в тире. Без украшений, не представляющее собой никакой ценности кольцо. Она смотрела на него и понимала, что для неё это кольцо – самое важное, самое ценное и самое дорогое. Айрин села в кровати, обвивая колени руками, и улыбнулась. Сегодня впервые за столько дней ей снился другой сон, не тот, в котором она бежит по лесу под дождём. Ей снилось что-то теплое, и она до сих пор ощущала дыхание света на своей коже. Такие сны не снились ей уже очень-очень давно. С тех самых пор, как она узнала о том, что Куро работает на Совет. «Куро… Всё ли у него в порядке?» Она поёжилась от собственных мыслей и закрыла лицо руками. Судьба Куро больше не должна её беспокоить. Он исчез из её жизни много дней тому назад, и теперь ей стоит думать только о том, как продлить этот срок. Ректор сказал, что завершение ритуала – последнее, что им сейчас нужно. Нужно тогда, когда все фигуры шахматной доски подобрались опасно близко друг к другу. Если это случится, чей-то король падёт. И Айрин начало казаться, что её цвет – чёрный – потерпит крах первым. Она вскочила с кровати, отбросив одеяло. Остывший за ночь пол неприятно обжёг босые ноги, и девушка с тоской подумала о том, что скоро ночи станут ещё холоднее. Скоро пойдёт снег, а снег навевает на неё только печаль. Гроза и снег – две вещи, которые способны забрать её волю. Два явления, которых она не желала бы никогда видеть. В грозу убили её отца и мать, а снег привёл за собой брата – брата, который желает ей только зла. Айрин отворила створки окна, впуская холодный утренний воздух внутрь. Зима близко. Очень близко. Теперь по утрам совсем нет солнца, или оно было, просто только сегодня его нет? Айрин в последнюю неделю не замечала погоды, но это утро должно было быть солнечным, однако всё небо было закрыто плотными серыми тучами. – И как холодно. – Девушка поёжилась и закрыла раму. Сегодня выходной. Занятий не будет. Да она и не помнит уже, когда в последний раз на них ходила. «Канаме Куран ничего не говорил на этот счёт…» От воспоминаний о чистокровном Айрин встряхнула головой. Его лицо…она не хочет видеть его лица. Никогда. Потому что во сне именно его глаза смотрели на неё. Его руки толкнули её в пропасть. Его голос шептал, что она не убежит. И… «Эти руки…уничтожат меня…» – Айрин? – голос с улицы заставил её вздрогнуть. Айрин повернулась и прильнула к стеклу, холодному, едва не ледяному. Почти сразу она заметила стоящего во внутреннем дворе Ханабусу, тепло одетого, с раскрасневшимися щеками. По его частому дыханию было видно, что он бегал, но зачем? И куда? – Я сейчас приду, хорошо? – крикнул он и, не дожидаясь ответа, скрылся из виду. Айрин тяжело выдохнула и принялась одеваться. Сегодня можно не надевать школьную форму. «Тогда…свитер и джинсы?» – она в растерянности застыла перед открытым шкафом. Ещё никогда вопрос «что надеть» не вставал перед ней во главе угла. «Потому что я никогда не желала быть заметной». По крайней мере, до тех пор, пока не встретила его: Ханабуса вошёл в её комнату, словно в свой дом, принеся за собой свежий запах утреннего морозца. Его щёки стали чуть менее румяными, но он всё так же часто дышал, а его волосы были растрёпаны ветром. – Айрин! – излишне жизнерадостный голос Ханабусы оповестил её о его прибытии, и Айрин взглянула на вошедшего поверх плеча, держась руками за раскрытые дверцы шкафа. – Ох, прости, ты ещё… – Я одета. – Айрин захлопнула дверцы шкафа, натягивая поверх ночной рубашки длинную тёплую кофту. – Доброе утро, – проговорила она, поворачиваясь к юноше. Ханабуса приветливо улыбнулся ей, оттягивая шарф, чтобы легче было дышать. – Ты проснулась рано. Обычно, когда я прихожу, ты всё ещё спишь. Мне нравится смотреть на тебя спящую. – Что?! – Ну, не сердись. – Ханабуса шутливо замахал перед собой руками, когда девушка сердито уткнула кулаки в бока. – Просто это так мило, что я не могу не смотреть. Мне нравится, когда ты бормочешь моё имя во сне. Постоянно. – Это... это домогательство. – Ха-ха, не думаю. Это просто любовь. – Айдо притянул её за запястье к себе. Он зарылся пальцами в её волосы и начал перебирать их, удерживая хрупкое тело в своих объятиях. Айрин растерянно уставилась поверх его плеча, неподвижно застыв в его руках и слушая тихое дыхание юноши. От него исходил невероятный жар, и вскоре она почувствовала, как невыносимо жарко ей становится стоять рядом с ним. – Ханабуса? – позвала она, и он чуть вздрогнул, будто только очнулся ото сна. В его голубых глазах застыло недоумение, когда он отпрянул, и губы сжались в подобие улыбки. Айрин с вопросом посмотрела ему в лицо, теребя пуговицу пальто на груди, и Айдо криво улыбнулся. – Прости. Я напугал тебя? Просто я соскучился. За эту ночь соскучился так, будто мы не виделись целую вечность! – горячо прошептал он, покрываясь румянцем, и его глаза счастливо заблестели. – У меня было шесть часов, чтобы подумать, и всё это время я думал о тебе. Представляешь? Все шесть часов! Ох, Айрин, я схожу с ума! – воскликнул он и закружил её по комнате. – Но как же я счастлив! – Ханабуса замер, продолжая держать её в воздухе, и Айрин улыбнулась, опираясь руками ему в плечи. – Ты сегодня другая. В тебе больше жизни. Мне нравится это. Как и это. – Он неожиданно поднял её ладонь к лицу и провёл большим пальцем по кольцу на её безымянном пальце. – Это так приятно. Приятно знать, что у нас есть будущее. Оно и было, но сейчас стало более материальным. – Когда всё закончится… – Да, я помню. Только когда всё закончится. – Его взгляд неожиданно потускнел. В голубых глазах застыла неприкрытая ничем печаль, и на миг с его губ исчезла улыбка. Айрин со страхом замерла, опустошённая внезапной переменой, но Ханабуса, придя в себя, сжал её пальцы и весело улыбнулся. – Какие у тебя на сегодня планы? – Никаких, – растерянно пробормотала в ответ девушка. – Тогда мы могли бы провести его вместе. Знаешь, мы никогда не ходили в кино, как делают все пары. Может, сходим? Я хочу больше таких простых воспоминаний и встреч. А потом сфотографируемся. – Сфотографируемся? – Я купил фотоаппарат, – гордо объявил он, и его глаза самодовольно заблестели. С выражением лица «похвали-меня-уже», Ханабуса застыл перед ней с довольной улыбкой. Айрин невольно улыбнулась, несмотря на то, что все её мысли были заняты никак не фотоаппаратом. Она думала о том, сколько ещё всё будет настолько идеально. – Даже не верится в то, что раньше ты был местным ловеласом, – хмыкнула она, скрещивая руки на груди. – Улыбался девушкам, ветрено болтал о любви, а на деле такой однолюб и романтик. – Эй! – с шутливым возмущением отозвался Айдо, и Айрин засмеялась, прикрыв рот кулачком. – Просто ты особенная. Сделала меня другим. Заставила серьёзно отнестись к отношениям. Никогда не думал, что что-то в этом роде заденет и меня. Я не планировал подобного. Мои мысли были заняты… – …Канаме Кураном. Да, я знаю... – Эй, почему у тебя такой грустный голос? – он тихонько потянул её за щеку, пытаясь выдавить из неё улыбку. – Потому что я не хочу делить тебя с ним. – О!.. Так Айрин у нас собственница? – с лукавой улыбкой осведомился он и неожиданно притянул к себе, загребая в объятия. – Мне нравится это. Кто бы мог подумать? – Никто. Я такой никогда не была. – Айрин примкнула щекой к его груди, ощущая кожей жар его тела. – Никуда не пойдём. Останемся здесь. – Почему? – с досадой пробормотал Ханабуса, опуская ладонь ей на волосы. – Ааа. Всё ясно. Ты снова о том, что я теперь их цель. Они меня не тронут, Айрин. Они… – Твоё сердце… – она положила ладонь на его грудь, – …оно не бессмертно. – Айрин? – Ты помнишь, как рассыпались прахом мои родители? Это чувство…я не хочу снова испытать его. – Я понял, понял. Не надо снова заводить об этом речь. – Ханабуса отступил и стянул с плеч пальто. По его чуть резковатым движениям она поняла, что он раздражён, и нахмурилась. Что будет, если она расскажет о своём сне? Что будет, если Ханабуса узнает о том, что в своих снах она видит Курана? Ханабуса решит, что она стала параноиком? Ханабуса решит, что она пытается настроить его против Курана? Что ещё он решит? – Знаешь, я…тут подумал. Твои способности и способности Луки – они ведь схожи, верно? – Айдо повернулся к ней, держа наперевес руки пальто. – Вы обе можете заставить людей делать то, что хотите. – Нет. Её дар… он… не такой. – Но… – Не такой, – быстро проговорила Айрин. – Ты собираешься остаться здесь? Твой кузен не будет тебя искать? – Акацуки занят совсем другим. Ему сейчас не до меня. А ты…собираешься одеваться? – А что? Тебе не нравится то, во что я сейчас одета? – Нет, мне нравится. Даже очень. Ох… – Ханабуса опустил лицо, покраснев. – Это… – …это любовь, – передразнила его девушка. Айдо с шутливым возмущением скривился. Айрин «оживает». Он боялся, действительно боялся за неё, потому что эти дни, что прошли после суда, были ужасны. Он никогда ещё в жизни настолько сильно не боялся за кого-то, как за неё. Это кольцо, это предложение и обещание – он был так встревожен тогда, так напуган, что она ускользнёт из его жизни, что просто обязан был привязать её к себе. Привязать Айрин так сильно, чтобы никто никогда не смог разрушить их связи. Смотря на её кольцо на пальце, Ханабуса чувствовал тепло и горечь одновременно. Горечь потому, что этот шаг был сделан из-за страха потерять её. Когда всё закончится, он наденет на её палец кольцо, храня в душе только тепло. – Подойди. – Зачем? – Просто подойди, – попросил он, и Айрин послушно подошла к нему ближе. Ханабуса сидел на краю кровати, закинув его одеялом, и когда она подошла к нему, его лицо оказалось на уровне её живота. – Это будет твоим маленьким наказанием. – Что? – не поняла она. Ханабуса лукаво улыбнулся и неожиданно дёрнул её на себя, повалив на постель. Она засмеялась, когда он защекотал её, и шутливо застучала по рукам, пытаясь остановить пытку. Задыхаясь, она что-то пыталась ему сказать, и он неожиданно замер, когда в очередной раз с её губ сорвалось его имя. Айдо, точно заворожённый, уставился на неё сверху вниз. Айрин часто дышала, держась за живот, мышцы которого немного свело. Её волосы запутались и рассыпались по одеялу, в углах глаз застыли слёзы от долгого смеха, и лицо чуть раскраснелось, утратив былую бледность. Айрин лежала неподвижно, не сводя с него глаз, и под её взглядом, столь пронзительным и ожидающим, он почувствовал, как начинает краснеть и смущаться. А ещё он почувствовал, как жарко ему становится. Это внезапное чувство захватило его так неожиданно, что с губ почти сразу сорвался тяжёлый вздох. На миг все мысли в голове хаотично рассыпались, а потом собрались в одну единственную, заставившую его чуть вздрогнуть. Ханабуса наклонился к ней и коснулся её приоткрытых губ. Сначала робко, будто боясь обжечься, а затем с необыкновенным жаром возобновил поцелуй, склоняясь над ней и опираясь руками в постель. Айрин ответила ему, привлекая к себе за шею. Она поцеловала его, будто не в первый раз, хотя этот поцелуй – «такой» поцелуй – у них был впервые – поцелуй, обещающий что-то большее после себя. Поцелуй, обещающий особую близость. Она села, не разрывая их губ, и потянулась руками к его свитеру. На миг что-то тревожно пробило в сознании, но Ханабуса почти мгновенно забылся. Сейчас его больше волновало то, какая, оказывается, тонкая ткань ночной рубашки Айрин. Он неожиданно понял, что на ней нет уже кофты, и теперь под ладонями он почувствовал разгорячённую обнажённую кожу её плеч и рук и скользнул губами по скулам, привлекая хрупкое тело ближе к себе. Айрин откинула голову чуть назад, подставляя шею под поцелуи, и он спустился вниз, держа её за спину и чувствуя под пальцами выступы лопаток. Их губы снова нашли друг друга, а её пальцы зарылись в его волосы, прежде чем сама девушка отстранилась назад. Её голова коснулась постели, и по туманному взгляду Айдо вдруг понял, что пути назад нет. Она посмотрела на него из-под ресниц, длинных, чуть дрожащих, и её губы зашевелились, складывая безмолвные звуки в слога. Его имя, «люблю» и…«давай…» «Давай сделаем это, Ханабуса», – прошептала она. Он наклонился над ней. Её горячее дыхание обожгло его ухо, когда он коснулся губами её щеки, ещё раз и ещё, продвигаясь к губам, и Айрин с пылом припала к его рту, привлекая к себе за голову. Между их телами не осталось больше места. Её губы чуть опухли, стали алее, их дыхания слились в одно, и постель внезапно ускользнула из-под ног. «… не понимаешь, девочка. В этом мире выживают лишь те, кто правильно выбрал сторону. Однажды я был на стороне Совета. Отчасти был, но всё же. Они не будут победителями, Айрин…» «Что?..» «…чистейшая кровь и огромная сила. Влияние. Власть. Богатство. Всё то, что есть у Курана, Совету нужно, как стервятникам мясо…» «Что это…?» «…знать об их планах. Убить наследника клана Айдо они вряд ли решатся, но причинить вред – возможно. Предприми что-нибудь, иначе…» «Это…» «…любить кого-то – больно?…» Ханабуса резко сел, отпрянув от Айрин. Она испуганно уставилась на него, приподнимаясь на локтях, и неожиданное чувство злости вспыхнуло в его груди. Они встретились взглядами, и осознание сверкнуло в её глазах. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но не смогла и задохнулась, почти сразу прикрыв губы ладонью. – Ханабуса… – наконец, с ужасом прошептала она сквозь пальцы. – Это… – Ты не говорила. Ты не говорила, что ОН был там! Что это значит? Что всё это значит? Это он сказал тебе про меня? Про то, что теперь я цель Совета? Почему ты не сказала мне об этом? Айрин! Я… – он на мгновенье замолк, подбирая слова, и Айрин потянулась к его руке, хватаясь пальцами за рукав, но он сердито одёрнул руку и вскочил с кровати, болезненно хмурясь. – Я думал, что мы обо всём договорились! – Я просто ждала… – Да ты вообще не хотела мне говорить! Твои мысли…Ты думала о том, что никогда об этом не расскажешь! Почему? Почему, Айрин? Почему ты решила, что для меня будет лучше не знать? Что ещё ты скрываешь? Она испуганно взглянула на него широко раскрытыми от ужаса глазами, и на миг внутри него всё сжалось. Он сделал неопределённо движение к кровати, движимый желанием стереть с её лица эту боль и отчаяние, движимый неожиданным раскаянием, как она опустила взгляд на свои руки и сжала пальцы в кулаки. – Мой сон… Тот человек из сна… Нет, хватит… хватит, Ханабуса! – она вдруг закрыла лицо руками, пригибаясь к кровати, словно её скрутило от внезапной боли, и Айдо дёрнулся к постели, но замер, так и не дойдя. «Канаме Куран», – шепнуло подсознание, и рука, почти коснувшаяся её дрожащих плеч, замерла. – Почему он? Почему он снится тебе? Она подняла чуть голову. То выражение лица, что он увидел, скрутило всё внутри. Колени дрогнули, и он шагнул, но не вперёд. Шагнул назад, с ужасом затаив дыхание, и Айрин почти с отчаянием прикусила губу. – Он… он нужен им, а ты… Ты – та, с помощью кого они его получат. Ты должна будешь... использовать на нём свой дар. И… ты… ты умрёшь. Ты умрёшь, когда всё свершится. – Ханабуса… – Я догадывался. Я догадывался об этом, но… Никогда не думал, что именно такой у них план. Неужели они действительно убьют тебя? Они…просто так…? Просто…убьют?.. – У них не выйдет. Они проиграют. Рэн сказал… – Айрин запнулась, когда лицо Ханабусы перекосило. Цепляясь пальцами за простыню, она вся сжалась и лишь спустя минуту смогла продолжить говорить, с трудом выдавливая из себя слова. – Он сказал, что Совет проиграет. Они… не получат мой дар… – Ты действительно не понимаешь, Айрин? – тихо проговорил Айдо, и его голос – дрожащий, слабый – заставил её содрогнуться. Она подняла голову, встречаясь с ним взглядом. – Они уже его получили. С тех самых пор, как ты переступила порог этой школы. Уже тогда ты… ты была в их руках. – Не говори так… – Всё это время, когда мы думали, что прячем тебя и спасаем, мы просто выполняли пункт за пунктом их план. План, благодаря которому ты развивала свой дар! Уже... уже можешь, верно? Ты можешь управлять другими, подчинять их волю и сознание. Что будет дальше? Сколько ещё ступеней? – Я не знаю… Я правда не знаю… Твой отец… он обещал, что узнает. – Мой отец? Вы… нет, он… знал? Знал об этом? Знал всё?! – Айдо раздражённо провёл пятернёй по волосам, чуть запрокинув голову назад, и болезненно простонал. – Я не могу в это поверить!.. – Я рассказывала тебе всё, Ханабуса! Почти всё из того, о чём мне было запрещено говорить! Ты знал слишком много… и твой отец… он… он не хотел, чтобы ты был в это ввязан. Я предала его, сказав тебе всё это. А ещё… – Айрин закрыла вдруг лицо ладонями, и на миг Ханабусе показалось, что она сейчас заплачет, но ошибся. Она спрятала от него не слёзы, а правду. Правду о том, что действительно происходит сейчас и всё это время происходило внутри неё. – Всё выходит из-под контроля!.. Я больше не могу управлять этим! Больше не могу держать всё это внутри! Это была ложь… то, что я не могу использовать дар. Я… могу. Ты не заметил? Вчера, на фестивале… И сегодня. Мой страх… он проникает в тебя без моей воли. Этот ужас, эта тревога, паника, отчаяние, безысходность и боязнь потерять – всё это принадлежит мне. Я… – Этот страх наш! Нас двое, и страх – один на двоих! И Искажение здесь не при чём! – перебил её юноша. Взъерошив волосы, он взглянул на неё, притихшую на кровати и смотрящую куда-то себе под нос. Сглотнув вставший в горле ком вины, Айдо прикусил губу, наконец, взяв себя в руки. – Знаешь… это не важно, что будет со мной из-за Искажения. Думаю, подсознательно я был уже готов к таким передрягам, когда заговорил с тобой. Поэтому для меня что-то вроде этого – пустяки. – Нельзя… нельзя быть таким самоуверенным, Ханабуса. Нельзя потому, что самоуверенность убивает. Она убила многих в истории и убивает каждую минуту. Люди бросаются в омут опасностей, веря в свою удачу и непобедимость, а потом кончают свою жизнь в деревянном гробу под слоями земли. Вампиры живут дольше, но мнимое бессмертие прорастает ещё большей самоуверенностью в их нутре, врезается в каждую клеточку тела и превозносит их сущность над миром. Их самоуверенность глубже и страшнее. Она давно поняла, что от людей они отличаются лишь клыками, едой, регенерацией и сроком жизни, но ничто из этого не даёт им права считать себя лучше. Она поняла это, когда на её глазах были убиты родители. – Кто-то же из нас должен верить в себя, – заметил он, чуть виновато, будто оправдываясь за то, что было ранее. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом, читая по глазам раскаяние. Но что оно по сравнению с тем, какие муки она переживает день ото дня, создавая между ними стену лжи? – Ты говорил… что только вместе. Я поняла. Это… обещание. Теперь у нас их два – два таких, которые были даны не случайно. – Будет и третье. – Айдо подошёл ближе и поднял её на ноги. Она уставилась на него сверху вниз, стоя на постели, а он притянул Айрин к себе, утыкаясь носом ей в живот. – Ханабуса? – растерянно пробормотала она. – Рождественские каникулы… Я хочу, чтобы мы провели их вместе. Только ты и я. На вилле моей семьи. – Но это… – Нет, всё в порядке. К тому времени всё закончится. Давай будем верить в это. И пообещаем друг другу, что эти несколько дней каникул будем только мы с тобой и больше никто. Это и есть наше третье обещание. Наше будущее. И в этот раз наш маленький отпуск будет не таким, как предыдущий. – Тогда у нас теперь три обещания, которые мы должны выполнить, – тихо проговорила она, опуская ладони на его голову и зарываясь пальцами в светлые волосы. Он притих, наслаждаясь лёгкими касаниями и прижимая её к себе – прижимая к себе девушку, ставшую для него всем. – Прости меня. Я говорил, что ничто больше не причинит тебе боли, а сегодня стал её источником. Но эти тайны… Иногда я думаю, что в тот день, когда ты показала мне закат, мы были даже ближе, чем сейчас. А ещё есть столько вещей, о которых я хочу поговорить с тобой, но сначала… Акацуки сказал, что с Лукой случилось кое-что, пока нас не было. – Что? – Айрин резко отпрянула и спустилась с кровати, пока Ханабуса собирался мыслями. Его лицо приобрело какой-то оттенок скорби, и столько сомнений на нём отразилось, что девушке вдруг стало душно. Она тронула его за рукав, возвращая к реальности, и Айдо чуть дрогнул от её прикосновения. – Что случилось с ней? – Лука потеряла память. Не всю, всего несколько часов памяти, но потеряла. Здесь, в стенах общежития. Я думаю, она узнала что-то важное, из-за чего и была подвержена стиранию, но… Акацуки уверен, что это сделал Канаме-сама. Он приходит в ярость от одной мысли об этом и поэтому не может как следует расспросить Луку об этом случае. – Я расспрошу, – заверила его Айрин и вернулась к шкафу, выгребая из него первую попавшуюся под руку одежду. – Не думаю, что тебе стоит идти, – заметила она, когда Ханабуса застыл возле кровати с ожиданием. – Но… Ты точно в порядке? – с беспокойством спросил он. «Ох…» Айдо хочет идти из-за неё, и эта вина в его взгляде, которую она не заметила раньше, теперь проявилась в открытую. Он думает, неужели правда думает, что этим разговором задел её за живое? «Но это ведь правда! Ты готовилась к этому, но всё равно!..» – Ничего, я в порядке. Иди, скажи Акацуки, что я поговорю с Лукой и потом приду к вам. Пусть встречает меня с фанфарами и сотрёт с лица эту дурацкую злобную мину. – Давно ты не шутила, – хмыкнул Ханабуса. Прежде чем выйти он всё же посмотрел на неё с прежней тревогой, но она заверила его уверенной улыбкой, что всё хорошо, и он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Прислонившись лбом к деревянной дверце, Айрин тяжело выдохнула и закрыла глаза. «Ты усомнилась в нём. Ты действительно в нём усомнилась, когда он отступил, когда стал злиться и кричать, когда заговорил о Канаме, когда… Когда ты показала ему из невнимательности то, чем занят был твой разум всё это время…» – Ну, хватит, хватит!.. – она отступила назад и хлопнула дверцами, бросая одежду на кровать. Искажение выходит из-под контроля. Всё выходит из-под контроля. Сколько времени у неё есть на то, чтобы исправить хотя бы несколько своих ошибок? Сколько времени у неё есть, чтобы найти Куро и разрушить эту связь, которая играет важную роль в плане старейшин? Айрин посмотрела на сумку под тумбой, так и не разгруженную после их приезда. На дне неё лежит оружие, которое дал ей Зеро на станции. Когда придёт время, когда её руки перестанут дрожать, она направит дуло на брата и нажмёт на курок. Одна единственная пуля – у неё есть только одна – достигнет своей цели, и тогда Совет проиграет войну.

***

Лука выглядела несколько растерянной, когда она зашла в её комнату. Лицо девушки утратило прежнюю кукольную безмятежность, было усталым и бледным. Карие глаза, полные плохо скрытой грусти, смотрели на неё с вопросом и лёгким удивлением, когда она зашла в безмолвные покои, куда едва ли попадал солнечный свет снаружи. Лука заперлась в своей спальне, как в склепе, и, будь на ней чёрные одежды, Айрин бы решила, что у подруги – траур. – Привет. – Айрин застыла у дверей, не решаясь пройти дальше в комнату. Они расстались с Лукой не на весёлой ноте – поругались, и к ссоре привела их именно она, не Соэн. Чувство вины стало уже привычным грузом, и Айрин тихо выдохнула, пряча глаза, когда их взгляды вдруг пересеклись. Лука молчала, не отвечала на её приветствие, и девушке пришлось продолжить разговор самой. – Что-то произошло? – Айрин… – Её негромкий голос прозвенел, как колокольчик, нарушая тишину. Айрин подняла голову, ища взгляд подруги, но Лука поправила невидимые складки на одеяле и уставилась на свои руки. Айрин решилась подойти ближе и осторожно направилась к кровати девушки. – Вы вернулись несколько дней назад, а ты только сейчас пришла. Это был мой вопрос о том, что случилось. – И правда, – Айрин невесело улыбнулась и опустилась на край постели, в неловкости сжав пальцы в замочек. Эта тишина, напряжение и сумрак покоев давили на неё, подобно камню. – Просто столько всего случилось за эти дни, что я…Просто не могла. Не могла никого видеть. Ты выглядишь усталой. – Да, я… В последнее время что-то не так со мной. Я чувствую лёгкую головную боль, когда пытаюсь вспомнить. Мои воспоминания, кажется, стёрли, Айрин. Я помню, как пошла за почтой, которую принёс привратник, а дальше – сплошной туман. Акацуки уверен, что это дело рук Канаме-сама, но я… Не верю в то, что он мог так поступить. Айрин поморщилась, с трудом удерживая себя от комментариев. Ханабуса предупредил её об этой догадке, и она помнит, с каким лицом и каким голосом он говорил эти слова: даже ему была противна одна мысль о том, что Канаме Куран способен на подобную подлость. Луке сейчас невероятно сложнее, чем ему. Её любовь к этому вампиру губит в ней голос разума, губит всё, что способно вывести её из дебрей лжи. Если бы Соэн могла смотреть объективнее на мир, она бы увидела, что даже самые добрые глаза и мягкий голос скрывают за собой опасность. Сам Канаме Куран – опасен. Он, точно паук, плетёт паутину из заговоров вокруг себя, делает, что хочет, будучи чистокровным, и ему это сходит с рук. Айрин убедилась в этом на собственном опыте, но даже в этом есть субъективность. «Всё потому, что я всего лишь пешка», – с горечью напомнил ей внутренний голос, и девушка сжала пальцы в кулак. С ней никто не обязан церемониться. И никто этого не делал, пока Куран не вступился за неё, но для чего? Чтобы она чувствовала себя и без того ещё более разбитой и слабой? Ей дали отдельную комнату и право на свободу действий в стенах общежития, и она могла ходить или не ходить на занятия, лишь бы не покидала Академии, – могла делать то, что не могли другие. Какой фигурой он играет за неё? Для простой пешки слишком много привилегий. Но не доброта, не она заставила его делать для неё столько уступков. Айрин никогда не думала, что встретит настолько лицемерного человека в своей жизни. Зная то, что он играет с ней в игру, она не может быть к нему добра и справедлива. Не может слепо верить ему, как верит Лука и Ханабуса. А эта почта... Та самая почта, верно? Значит, посылка была среди всех писем, и Лука решила её забрать. Но, похоже, кому-то это было не по душе. Кто-то не хотел, чтобы эти документы увидели. Или кому-то они были нужны для личных целей. И то, что было там… Она должна была узнать это у отца Ханабусы, пока было время! Этот разговор между ними она не сможет передать Айдо и Каину. Потому что тогда всплывёт правда о посылке. Акацуки придёт в ярость, а Ханабуса… Он узнает то, о чём просил её молчать его отец. – Ты помнишь, что было среди почты? Была ли какая-нибудь посылка для меня? – осторожно спросила Айрин, трогая девушку за руку. Соэн дёрнулась и нахмурилась, прикладывая пальцы ко лбу и морщась, будто от боли. – Лука, хоть что-нибудь? – Я не помню, правда. Не уверена даже, что вообще шла за почтой. С каждым днём всё труднее и труднее вспоминать. И Я…мне страшно, Айрин. – Лука внезапно сжала её ладонь, поворачиваясь к ней лицом. Бледные губы сжались в тонкую линию, будто в раздумьях, продолжать ли этот разговор. Айрин застыла, вглядываясь в лицо подруги. – Чего ты…чего ты боишься? – хрипло спросила Айрин, догадываясь, что сейчас ей ответят. Она сжала холодные пальцы Луки, чувствуя частый пульс под тонкой, светлой кожей, и плохо скрытый ужас в карих глазах раздался глухим ударом сердца в груди. – Я боюсь, что это всё же сделал Канаме-сама. И боюсь, что теперь всё станет только хуже. Ты в безопасности, Айрин? Я волнуюсь, потому что были слухи о том, что на вас напали и о том, что что-то произошло в Дневном классе. – Лука осеклась и опустила глаза вниз, пряча взгляд, и в этом жесте сквозило сомнение и страх. – Где ты была два дня назад? Куда ты ездила вместе с Канаме-сама? Соэн подняла лицо, впиваясь в неё взглядом, и Айрин ощутила, как внутри неё поднимается новая волна раздирающей грудь боли. Она прикусила губу, чтобы не застонать, и отпустила пальцы подруги, чтобы та не заметила, как задрожали её руки. – Тогда я… – «…уезжала, чтобы убить невиновного человека, Лука. Я убила его всего несколькими словами…» – Думаю, теперь твои страхи оправданы. – «А твоя память, твои чувства и твоя вера пошатнулись из-за меня» – В чём дело? О чём ты говоришь? – Лука схватила её за руку, не позволяя уйти. – Куда ты пошла? – Лука, отпусти, пожалуйста, мне больно. – Айрин поморщилась и осторожно высвободила руку из ослабшей хватки. Что было в той посылке? Почему Луке стёрли память? Из-за неё! Снова! – Я не думаю, что Канаме Куран сделал это по своей воле. Ему пришлось, я уверена. Не переживай. – Я не могу. – Ответ прозвучал слишком быстро и резко, чем должен быть. Айрин шире раскрыла глаза, непонимающе глядя в лицо подруге, и Лука нахмурилась. – Что здесь происходит? Все что-то знают, кроме меня! Как я могу не переживать? Что за почту ты должна была получить? Она была так важна, что мне пришлось стереть память?! – Я пойду. – Нет! – Лука вскочила и преградила ей путь к двери, решительно раскинув руки в стороны. – Моя шея болела. Кто-то ударил меня, чтобы я потеряла сознание. А потом у меня забрали воспоминания. Это мог сделать лишь Канаме-сама. А ты отмалчиваешься, но при этом говоришь, что мои страхи оправданы, а в твоих глазах я вижу пропасть. Ты умираешь, Айрин, не физически, но душевно. Ты должна сказать. Я помогу. – Лука, мне жаль… – Жаль? Почему? Почему тебе жаль?! – голос Луки сорвался на крик, и алые глаза уставились на неё, щурясь от гнева. Айрин вздрогнула и невольно отступила назад. «Нет, нет, нет…». Ей нельзя рассказывать, ей ничего нельзя рассказывать! «Но… но этот взгляд…» – Ты не уйдёшь, пока не скажешь, что происходит! – прошипела Соэн. – Даже если ты не можешь, даже если тебе нельзя, я хочу знать. Ты обязана сказать мне. Моя память была стёрта из-за этой чёртовой почты – почты, что предназначалась ТЕБЕ! Айрин дёрнулась, будто от удара тока. Внезапный звон в ушах заставил её отступить назад, и зрачки глаз инстинктивно расширились. Сердце глухо застучало в груди с удвоенным темпом, затрудняя дыхание, и руки девушки дёрнулись и замерли, так и не достигнув ушей в попытке их зажать. «Нет, нет…» – О, нет, Айрин, я не то хотела сказать! – голос Луки донёсся будто издалека. Соэн шагнула к ней и схватила за плечи, а затем прижала к себе, обнимая и что-то горячо объясняя. Айрин не слышала. Этот звон в ушах заглушал все звуки. Она ощутила знакомую боль в кончиках пальцев и внезапно поняла, что происходит. «Нет, нет, нет…» Айрин резко отшатнулась прочь, выставляя перед собой в ужасе руки, и тут же убрала их за спину, сжимая пальцы в кулаки. Это чувство, эта сила – это Искажение – то самое, что чуть не убило её. Лука в панике раскрыла глаза, и Айрин, воспользовавшись замешательством Соэн, обогнула её и быстрым шагом выскочила из комнаты. В висках стучала кровь, кололо, очень больно, вызывая на глазах слёзы. Держась за лоб рукой, девушка припала плечом к стене, пытаясь успокоиться. «Из-за меня, из-за меня, из-за меня…» Айрин зажмурилась и взъерошила волосы. – Айрин! – Лука возникла в конце коридора, и девушка бросилась прочь, завернув за угол. Щёки пылали, но не от смущения, а от жара, вызванного болью. Эта боль почти осязаема, почти физическая, это – вина, страх и отчаяние. Она должна быть сильной. «Я должна…» – Что ты должна? – он возник перед ней слишком неожиданно, и Айрин больно стукнулась о его плечо и едва не упала. Он подхватил её и привлёк к себе, заглядывая в глаза. Зелёные, кошачьи глаза, в которых плескаются смешинки, – она ненавидит их, так ненавидит!.. Она вцепилась в его плечи пальцами, но резкая боль в голове заставила согнуться пополам. – Ты теряешь контроль, верно? Бедный Сухарь. – Его руки разжались, позволяя ей упасть, и Айрин стукнулась коленями об пол, в последний момент успев подставить руки. Сэн остался стоять, глядя на неё с высоты своего роста, и Айрин могла видеть лишь его ноги, стоя на четвереньках и тяжело дыша от удушения. – Сэн… Сэн… Сэн… – Ей хотелось встать и сомкнуть на его шее руки, резко повернуть голову и избавить мир от жалкого существования этого вампира. Это он, точно он причинил Луке боль. Только Сэн был посвящён в планы Канаме, пусть и частично. – Ты… Где они? Где мои документы?! – Айрин смогла сесть и задрать голову, но ноги не слушались, не желали выпрямляться. Сэн насмешливо склонил голову набок, ухмыляясь. – О чём ты, Сухарь? Я не понимаю. – Сэн!.. – Айрин встала и схватилась за него, пытаясь устоять. – Чёрт возьми, Хасэгава, верни мои документы! – Увы, но твой милый братец прибрал к рукам дневник твоей бабушки. Ничем не могу помочь. Только словами. Я его прочёл. – Сэн хитро улыбнулся, и его руки слишком легко подхватили её и ровно поставили на ноги. – Если хочешь, я расскажу. За определённую плату. – Отпусти меня!.. – прошипела она, упираясь ладонями в его грудь. – Если я отпущу, ты снова упадёшь. Второй раз подняться не получится, или всё уже прошло? Твоя бабушка тоже потеряла контроль когда-то. Но тогда она могла многое, а ты всё ещё бесполезна, какой и была с самого рождения. – Он наклонился с её лицу, выдыхая каждое слово на губы. – Наверное, это больно. – Не больнее, чем быть тем, от кого отказался клан и кому приходится служить, как собачонке, чтобы выжить, – прошипела сквозь зубы Айрин. Лицо Сэна внезапно побелело. Девушка дёрнулась, ощутив внезапную тяжесть в теле. Отшатнувшись, она поспешно отступила назад, увидев, как сжимаются в кулаки пальцы юноши. «Ты сильнее его, почему ты боишься?» – вскричало её подсознание, и Айрин зажмурилась. Кровь стучала в ушах, в висках, и каждый удар сердца отдавался мучительной болью в груди. Физическая боль – вот что ей нужно, чтобы заглушить боль внутри. – О, эти отчаянные попытки уязвить… Больше похоже на то, что ты просто бьёшься своей хорошенькой головкой об стену в надежде, что та рухнет и откроет тебе путь. Как слепы порой бывают доведённые до отчаяния люди. – Сэн подошёл к ней вновь. Айрин прижалась плечом к стене, чувствуя, как холод пробирается под кожу, а он навис над ней, кривя губы в ироничной улыбке. – Ты хочешь знать, что было в дневнике? Ведь правда хочешь? – Сэн… – сквозь зубы прошипела она. Если коснуться его, сможет ли она сделать хоть что-нибудь, чтобы заставить его говорить? «Нет, не смогу…» Ведь до этого не вышло. И почему ей так больно? Почему её голова так раскалывается? – Я всё думал, почему за тобой так гоняются, почему ты так нужна Совету и Курану. Ты – бестолковая, слабая, беззащитная девчонка, которая не имеет за душой ничего, кроме брата-предателя. И знаешь, к какому выводу я пришёл? Что в тебе есть что-то особенное, что-то невероятное. Когда ты устроила тот пожар на лестнице в моём сознании, я подумал: вот оно, то самое! Но оно такое бесполезное, такое… слабое. Однако именно в нём заключалась твоя сила. Ты обездвижила меня тогда, во внутреннем саду. – Я бы с удовольствием тебя и убила… – Нет, тсс, моя милая. – Он приложил к её губам палец, призывая к молчанию. – Просто слушай. Слушай то, как я связался с твоим братцем и с Канаме, как связан с Советом и Хасэгавой, который охотится за тобой. Ох, извини, за твоим даром. Сама ты им ни капли не нужна. Дневник твоей бабушки – Розалинды Блэквуд – стал ответом на все мои вопросы. Интересно, можешь ли ты хоть что-нибудь из того, что могла делать она? Или ты лишь жалкое её отражение? – Сэн поднял её лицо за подбородок, заглядывая ей в глаза, и его радужки стали неожиданно алыми. Айрин дёрнулась в попытке освободиться, когда почувствовала, как задрожало её плечо. Задрожало от его силы. – Х… Хватит. – Хватит? – он ухмыльнулся, сильнее сжимая пальцы на её плече. – Сначала докажи мне, что твоя жизнь стоит того, чтобы сохранить её. Потому что твоя смерть сейчас кажется мне наиболее ценной. Как много планов рухнет с твоей смертью, Сухарь! Мой дядя… Он будет козлом отпущения Совета, и всё, что он забрал у меня и отца, станет моим по праву вновь. – Ха, значит, ты просто обиженный миром юнец? Как… как отвратительно, Сэн. Твои потуги заслуживают лишь самой малой доли уважения. Даже у собаки их больше. – Что насчёт тебя? С твоей смертью прервётся линия Блэквудов. Совет потеряет свой шанс на победу. – Они найдут другой способ получить Курана. Неужели ты действительно такой идиот, каким кажешься? Моя жизнь для них едва ли важна. У них тысячи планов, просто этот – самый эффективный. Просто потому, что есть жертва, есть виновник, с помощью которого они после отмоют свои грехи. Всё равно в конце меня убьют. А тебя – ещё раньше. – Тебе стало легче, Айрин? – невозможно спокойным и тёплым голосом поинтересовался Сэн. Девушка растерянно раскрыла шире глаза, уставившись в лицо юноши, и когда по его губам скользнула улыбка, она почувствовала, как задыхается от резкой боли. Её согнуло пополам, но Сэн грубо швырнул её обратно спиной в стену. Сломанная рука бессильно повисла вдоль тела, и, глядя сквозь слёзы в зелёные глаза, Айрин закусила губу до крови, чтобы не доставить удовольствия Сэну своими криками. – Сколько деланной отваги в тебе, Сухарь. Я восхищён. Немного. И то лишь потому, как сладко пахнет твоя кровь. – Он оттянул её губу чуть вниз, освобождая от прикуса, и криво улыбнулся. – Скоро сюда прибежит твой рыцарь. Давай покажем ему достойное шоу? – С… Сэн… – Ммм? – Ты… рискуешь, – проговорила она сквозь зубы, боясь, что стоит ей лишь немного расслабиться, как боль захватит её разум. Голова и без того раскалывалась, не так сильно, как в начале, но всё же раскалывалась. Эта сила… После Рэна что-то идёт не так. – Мне нечего терять, дорогуша. Потому что у меня ничего нет. Его слова повисли в воздухе – напряжённом, заряженном воздухе. По тонким губам скользнул оскал, и, прежде чем Айрин осознала, что происходит, его пальцы легли на сломанное плечо и сильно сжались. Она дёрнулась, пытаясь оттолкнуть его, и плотно сжала губы, сдерживая крики. В глазах потемнело от боли. Она судорожно выдохнула, когда он ослабил хватку и наклонился к ней, заглядывая в глаза. – Кричи, Айрин, лучше кричи. Пусть услышат все – никто не прибежит на помощь. Кроме него. Но пока он придёт сюда, ты успеешь пройти через все круги Ада. – Его шёпот раздался над самым ухом, подобно шипению змеи. Айрин отвернулась, медленно поднимая руку вверх. «Хоть бы не заметил, хоть бы…» – Ты не представляешь, как я тебя ненавижу! – весело воскликнул он. – Не хотелось говорить этого, но, глядя на твоё страдальческое личико, так и хочется: я завидую тебе, Сухарь. Знаешь, почему? Потому что тебя пытаются спасти от тьмы, в которой нам суждено было блуждать вместе. «Что?..» – Как думаешь, почему сейчас? Почему именно сейчас мы стоим здесь? Почему не раньше и не позже, а сейчас? М? – он на мгновение замолк, будто ожидая от неё ответа, но почти сразу продолжил: – Потому что ты выходишь на свет. Потому что ты не ломаешься, а собираешься по частям вновь. Не так надо, Айрин. Ты должна сломаться. Полностью. Без шанса стать целой вновь. Как и я. Ведь мы так похожи… Не находишь? У нас нет ничего. По крайней мере, не было. Теперь у тебя есть всё, а мой дядя… Он желает меня убить, и за стенами этой школы меня действительно убьют. Всё из-за тебя. Если бы тебя не было, то я никогда бы не оказался в таком положении. Знаешь… я даже смирился с этой мыслью и готов был забыть о ней, но то, что теперь стало с нашей схожестью… Это так раздражает. Нет… Это бесит, это просто невероятно бесит! Я сделаю так, чтобы у тебя ничего не осталось! Я верну тебя…. – Грёбанный псих! – закричала она, резко вскидывая вторую руку и вцепляясь пальцами в рукав. Потоки силы скользнули от локтя вниз и устремились к пальцам. Она впустила свою боль в чужое тело, сжимая в мертвой хватке чужую руку. Эта порция силы – всё, что у неё есть, но даже её хватит, чтобы доставить такую боль, что… «Что?..» Айрин застыла, широко раскрыв глаза. Три удара. Ровно три удара сердца и два вдоха, прежде чем в голову стремительно ворвалась мысль: Сэна перед ней нет. Как нет его руки, в которую она вцепилась. Его насмешливый смешок раздался совсем рядом. Она взглянула на него. Сэн улыбнулся ей, кривя в усмешке губы. Одним определённым жестом он заставил её посмотреть перед собой. Ещё удар, и – тишина. Боль растворилась в ней, как в вакууме – каждый звук. Айрин застыла, перестав дышать. Её пальцы сжимали чужую руку. Руку, которая сорвала с её плеча руку Сэна. «Не может быть…» – Как весело, Сухарь. Это была рука Айдо. – Ханабуса!.. – она схватила Айдо за плечи одной рукой, пытаясь удержать его на ногах, но не смогла выдержать веса и осела вместе с ним на пол. – Боже, Боже, Боже… – она зажала рот ладонью, чтобы остановить поток бессмысленных слов, и сморгнула с глаз слёзы, из-за которой расплывался вид. – Боже мой... Айрин склонилась над Айдо, хлопая его по бледной щеке, пытаясь привести в сознание. Затруднённое дыхание сливалось с тихой хрипотой. Такой удар не должен убивать. Всего лишь… всего лишь встряхнуть нервную систему. Но… Сколько же силы она вложила в это? Сколько? У него идёт кровь изо рта. Она в ужасе уставилась на тоненькую алую струйку, стекающую из уголка его рта по подбородку вниз. Так не должно... Не должно быть… Эта кровь… – Что…? Что здесь, чёрт возьми, происходит?! Айрин увидела Каина, торопливо идущего к ним. Слыша лишь оглушающие удары сердца, она застыла, глядя на Акацуки широко раскрытыми от ужаса глазами и держа перед собой окровавленные пальцы. Их взгляды встретились, и губы парня плотно сжались. Когда он подошёл, она вскочила с места и отступила прочь. Он осуждал. Он осуждал её за это – за то, что только что случилось. Айрин открыла рот, чтоб объяснить, но не смогла сказать ни слова. Нет, она больше не может. Всё, хватит. Хватит с неё. Хватит с них обоих. Так не может далее продолжаться. Так вообще даже не должно было начинаться. Ей не следовало приезжать сюда. Они не должны были встречаться. Не должны были влюбляться. Влюбляться так сильно, зная, что им не дадут быть вместе никак. Из-за неё. Из-за неё они одной им не дадут покоя. Её вина. Действительно её. – Айрин?! Куда…?! Она рванула прочь по коридору, держась за сломанное плечо. Как медленно срастаются кости!.. Скрипя зубами от боли, она спустилась по лестнице вниз, ища взглядом телефон. С трудом разбирая предметы сквозь слёзы, Айрин прислонилась к стене, кусая губы в кровь, и едва не снесла аппарат с тумбы, когда нагнулась за трубкой. Гудки прервали бесконечный хор глухих ударов сердца в ушах. Всё резко стало тихо, а затем на другом конце послышался знакомый голос. Спустившись вдоль стены на пол, она прижала трубку к уху. Теперь всё встанет на свои места. Теперь всё станет так, как нужно.

***

Он желал раствориться в боли, но и в то же время боялся утонуть. Каждый раз, открывая глаза, он видел её лицо над собой – бледное, измученное тоской и ужасом лицо, и чувствовал на коже капли слёз. Айрин плакала постоянно, и её глаза всегда казались ему невероятно красными и опухшими. Пытаясь произнести хоть слово, он чувствовал лишь сухость и давился в обрывках нужных фраз, не в силах их озвучить. Когда она нагнулась к его губам, делясь с ним своей кровью, он едва ли ощущал знакомый сладкий вкус. Казалось, все его чувства внезапно погасли. – Ты мешаешься только. – Голос Акацуки – злой, недовольный – прорезал тишину, стоявшую комнате уже пятнадцать минут. Её рука, утирающая белым платком кровь с губ, застыла у его лица и вдруг исчезла, а затем он увидел сквозь ресницы, как она уходит прочь, опустив низко голову. В комнате было мрачно, и это была комната семейного поместья. Ханабуса резко открыл глаза и попытался сесть, одновременно протягивая руку к выходу, где за дверью секундой ранее исчезла Айрин. Прежде чем уйти, она посмотрела на его постель печальным взглядом, и это выражение лица показалось ему невероятно знакомым: с таким выражением она смотрела на него во время их последнего разговора. С таким же выражением она обвиняла себя во всём. – Куда ты собрался? – рука Акацуки отбросила его обратно на подушки, вынуждая лечь, а затем поднесла к губам бокал воды. Ханабуса выпил содержимое залпом, чувствуя – неужели наконец-то что-то чувствуя? – уходящую прочь сухость в горле и во рту. Он сжал бокал в руках и посмотрел на кузена, чуть щурясь от головной боли. Это была его спальня в поместье, а последнее, что он помнит, – это Айрин и Сэна в коридоре. – Что… что произошло? – наконец выдавил из себя Айдо, и Каин неожиданно помрачнел. Он взял из его рук бокал и поставил на тумбу, а сам сел в кресло подле кровати. Он продолжал молчать даже спустя несколько минут, сплетя пальцы перед собой и хмуро глядя куда-то в пол. Ханабуса хотел повторить свой вопрос вновь, но не успел: Акацуки резко откинулся на спинку кресла и уставился на него напряжённым взглядом. – Не помнишь ничего? – Нет. – Тогда слушай. Мне запретили говорить об этом, пока ты не поправишься полностью, но тянуть всё это тоже неразумно. Ты пролежал в забытье почти два дня и тебя нехило встряхнуло. В прямом смысле слова. – Айрин… – Да, это была она. И благодаря её стараниям ты здесь. Не знаю, чем она тогда думала. Твой отец был в ярости, когда узнал, однако этой… этой девчонке ничего не сделалось. Зато мне влетело по-крупному. Как всегда, – Каин горько ухмыльнулся и провёл пятерней по волосам. – Пострадала кровеносная система и нервная, конечно. Пришлось накачать тебя кровью. Конечно, она была «донором», всегда, хотя сама едва ли держалась на ногах. – Где Айрин? Куда… – Она скоро вернётся. Всегда возвращается. Не волнуйся. Как ты себя чувствуешь? Мы опасались, что у тебя не всё будет… ну… в порядке, скажем, ведь всё-таки это был такой удар по психике… – Я не псих и не отстал в развитии. И я хочу видеть Айрин. – Да что ты всё заладил с ней? – раздражённо воскликнул Каин. – Ты хоть понимаешь, что из-за неё ты чуть не умер?! Я ведь говорил, что связь с ней до добра не доведёт! Всё общежитие почуяло кровь, и такой был кипишь! Особенно когда тебя увозили отсюда. Она… – Она плакала, Акацуки. Когда меня увозили, она плакала. И всё то время, которое я был здесь, тоже. Зная это, я не могу думать о том, какое из полушарий моего мозга пострадало больше и всё ли нормально с восприятием внешней информации! – раздражённо воскликнул Ханабуса, вновь садясь, и, заметив, как перекосило от злости кузена, добавил более тихо и мягко: – Мне нужно с ней поговорить. Пожалуйста, Акацуки. Мне очень нужно. Каин яростно сжал зубы. Ханабуса не дурак, но ведёт себя как ребёнок. Айрин не заслужила его доброты, его любви и внимания, его заботы и тревоги о ней – не заслужила ничего, что как-либо связано с Ханабусой. Не заслуживает этих бесконечных выбросов фенилэтиленамина – гормона влюблённости, о котором как-то рассказывал ему Айдо. Так почему же он так слепо следует за ней даже после того, как его жизнь из-за него была в опасности? Акацуки обречённо выдохнул и встал. – Я позову её. Но своего мнения на её счет я не изменю. – Однажды ты уже его менял. Что помешает тебе сделать это вновь? – Ханабуса улыбнулся, заставив всё внутри содрогнуться. Он с ожиданием уставился на дверь и, когда та открылась, с ужасом замер. Она сказала ему не «привет», сказала не «я рада тебя видеть» или «что ты очнулся». Она просто застыла у порога, как чужая. Ханабуса в бессилии сжал кулаки на одеяле, прежде чем попросить её подойти. В дверях он заметил Каина, который бросил на неё недовольный взгляд и захлопнул дверь снаружи, оставляя их в спальне одних. Когда Айрин подошла к его постели, он тут же схватил её за руки и дёрнул на себя, заключая в объятия, утыкаясь носом в её волосы и прижимая к груди с такой силой, будто они не виделись вечность. Но эти пару дней для него показались столетием. – Как хорошо, что ты в порядке. Акацуки говорил так, будто ты теперь полуживая ходишь! – горячо прошептал он, с облегчением в голосе, и Айрин дёрнулась в его руках, а затем неожиданно вцепилась пальцами в ткань рубашки на спине, утыкаясь в его плечо лицом. – Прости меня, прости, это моя вина, я… – Я помню Сэна. Твоя рука… с ней было что-то не так. Он сломал её? Что он сделал? – Ханабуса с тревогой коснулся её плеча, но не обнаружил никаких дефектов. Айрин мотнула головой, отстранившись от него, и Айдо вдруг заметил, что постель под ней почти не проминается, будто тело весит лишь граммы. – Ты отдавала мне свою кровь… – Потому что из-за меня ты чуть не умер. Я должна была тебя спасти. И так… так я не причиню больше никому вреда. – Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил он, пытаясь поймать её взгляд. – Эй, Айрин, что?.. – Я так боялась, что ты не очнёшься. Твой отец уже знает о том, что ты пришёл в себя. Мне позвать его? Он не говорил, что хочет этого, но, думаю, любой отец будет рад повидаться с сыном после такого… – Айрин, не уходи от разговора. Не держи меня за идиота. Ты принимала таблетки? Хотя бы одну?! – он схватил её за руку, когда она попыталась встать и уйти. Айрин отвернулась, и это было красноречивее любых слов. Боль стянула всё в груди и глухо ударила по рёбрам. Ханабуса болезненно простонал, сжимая пальцами её совсем тонкое запястье. – Почему, Айрин?.. Зачем?.. – Так я никому не причиню вреда. Голод не даст Искажению проявиться. Уже третий день оно не проявлялось. – Ты с ума сошла? Ты только посмотри на себя! Да в тебе едва жизнь теплится! Кто вообще позволил тебе доводить себя до такого состояния?! – Пожалуйста, Ханабуса, давай не будем об этом, – взмолилась Айрин, поднимаясь с постели. Он хотел остановить её, взять за руку и притянуть обратно к себе, чтобы не выпускать больше, но не смог. Не смог потому, что видел, какую боль доставляют ей его касания – касания, в которых, несмотря ни на что, нет осуждая или злости. Айрин похоронила себя, свою гордость и право на любовь и заботу. Похоронила всё, как когда-то давно. Ханабуса растерянно уставился на неё, ошарашенный пришедшей мыслью. – Я… я позову кого-нибудь, чтобы тебе помогли одеться. Нужно поменять одежду. И принять душ. Если хочешь, то я могу наполнить тебе ванну, но это вряд ли одобрит кто-либо… Она замолчала, когда он обнял её со спины. В глазах потемнело от резких движений и застреляло в висках, но он отмахнулся от боли и неприятных ощущений, прижимая её к своей груди, вдыхая запах её волос. От неё пахло травами и чем-то сладким. И болью. Этот запах теперь стал почти осязаемым. – Тебе лучше не вставать так резко больше, – тихо произнесла девушка, глядя в пол перед собой. Ханабуса мягко развернул её к себе. Мягко потому, что боялся причинить физическую боль. Под его пальцами были больное плечо. Она отдавала ему свою кровь и вряд ли смогла бы так быстро залечить свои раны. Он прекрасно помнил – теперь помнил – её руку, бессильно висевшую вдоль тела, помнил искусанные и дрожащие губы. Они и сейчас такие же, только не дрожат. Ханабуса поднял её лицо за подбородок, заглядывая в глаза, рассматривая черты лица, по которым так скучал. В какие-то минуты ясности рассудка, когда боль и пустота не преследовали его, ему удавалось думать. И тогда в его мыслях было слишком много тёмных дум. Они и сейчас есть. Именно поэтому он так отчаянно впивался взглядом в её лицо: потому что забывал его в своих думах. – Это был он… Сэн, верно? Когда мы вернёмся в общежитие, то обязательно оторвём ему голову. Он всё равно ею не пользуется. Давно уже напрашивается. Не плачь, Айрин. – Он провёл пальцами под её глазами, стирая скользнувшие из глаз слёзы. – Мы дали друг другу обещания, помнишь? У нас всё будет «вместе» и будущее – тоже. Вот это, – он поднял её левую руку, показывая кольцо, – тому доказательство. Пока это кольцо существует, никто никогда не подвергнет сомнениям этот факт – факт того, что ты станешь частью моей семьи. Айрин молча уткнулась носом ему в плечо. За эти два дня его бессознательного состояния она едва ли понимала, что происходит во внешнем мире. Но были вещи, которых не понимать было невозможно. Эти вещи начались с того момента, как она набрала номер отца Айдо, когда сидела возле тумбы, до боли впивалась зубами в пальцы и плакала, когда кусала до крови губы и смотрела на алые пальцы, чувствуя на коже запах крови Ханабусы. Эти вещи начались, когда она стирала свитером кровь с трубки, когда смотрела в лицо отца Айдо и видела в его глазах то, от чего убегала. Эти вещи начались тогда, когда ей дали четыре дня, три из которых уже прошли. – Ты спустишься сегодня к ужину? – тихо спросила Айрин, поправляя пуговицы его рубашки. Ханабуса ничего не ответил. Тогда она мягко отстранилась и отошла на несколько шагов назад. Он наблюдал за ней, за каждым её движением, задумчиво, отрешённо. Он видел в ней то, что она хотела спрятать. – Со своей кровью ты отдала мне все свои страхи, опасения, надежды и желания. Было бы нечестно не дать тебе что-то взамен. Что-нибудь, что могло хотя бы немного уравновесить это слепое доверие. – Ханабуса отвернулся к кровати, пряча от неё свои откровения. Возвращаться к этим мыслям неприятно. Страх мгновенно прокрадывается к самому сердцу, когда он начинает вспоминать. Эти пару дней, которые казались ему вечностью, он не видел того, чего так боялся, но теперь всё начнётся по новой. Он снова будет стоять и смотреть на то, что будет убивать его до бесконечности. – В моих снах на белом проливалась кровь. Твоя кровь. Когда придёт зима, неужели всё действительно закончится? Какова вероятность того, что в нашу пользу? Ты говорила о моей самоуверенности… Ты права. Так быть не может. Я больше не верю в случайности или удачу. Ты плакала не только потому, что так боялась за меня. Ты оплакивала. Но что? Что ты оплакивала, Айрин? Он повернулся к ней, всматриваясь в её лицо, освещённое лишь наполовину ночником над кроватью. Её губы были плотно сжаты. Ему безумно захотелось к ним прикоснуться, залечить поцелуями эти раны и царапины, стереть из её взгляда это безмерное страдание. Он знал, что она забывается, когда он рядом с ней, когда касается её, когда обнимает и целует, когда принимает в ней всё и говорит о том, как любит. Потому что он тоже забывается при этом. Айрин вышла, так и не ответив на вопрос. Ханабуса взглянул на кресло рядом с кроватью. Она сидела здесь, он помнит. Она говорила что-то сквозь слёзы, захлёбывалась ими, но продолжала говорить, даже если её могли и не услышать. Если бы тогда он слушал, а не слышал, но всё было бы иначе. Тогда за плотно сжатыми губами он бы увидел то, что от него так рьяно прячут. Вошедший в комнату Акацуки заставил его заметно вздрогнуть. По его лицу было непонятно, встретил ли он на своём пути Айрин или нет, но хотя бы за одно Ханабуса был ему безмерно благодарен: за то, что он не начал говорить о ней, а просто молчал, дожидаясь минуты, когда к нему обратятся с вопросом. У Айдо было много вопросов, но почти все они касались Айрин. Он безумно желал спросить его о ней, о причине её слёз и об отце, но не смел, зная, к чему это приведёт. Это приведёт к тому, что Каин снова будет зол. – Твоей отец сказал, что сегодня все будут ужинать вместе. В семь часов. Не опаздывай, Ханабуса, – наконец, прервал молчание Акацуки. – Мы будем сидеть за одним столом и молчать, и в этой тишине будет больше осуждения, чем радости от того, что я пришёл в себя. Моё тело… оно целое не только снаружи, но и внутри. – Айдо замолк, давая кузену время осмыслить его слова. Слова, которые всё же задели самую неприемлемую для них тему. Акацуки нахмурился, но слова не сказал. Тогда Ханабуса решил продолжить. – Меня она слушать не станет, но тебя… Заставь её выпить таблетки. – Чтобы полдома потом лежало в отключке? Тц... Ты ведь не знаешь, верно? Того, что было с её бабушкой? Твой отец рассказал. Она была способна исказить сознание настолько, что оно просто ломалось от давления. Ломалось от системной ошибки, тревоги, которую пробивал организм. Вот что нужно Совету. И Айрин уже более чем на полпути к этому. Ещё немного, и её сила окончательно выйдет из-под контроля. Тогда завершат ритуал, чтобы не дать ей возможности заглушить механизм, а после пустят на нужный след и запустят необходимую команду. Понимаешь, Ханабуса? В этом голоде нет её личной прихоти. В нём её спасение. И наше. Поэтому просто закрой глаза на это, если хочешь ей помочь. Ни один вампир не будет сознательно мучить себя голодом. И ни один не смог бы продержаться без еды так долго. Это то, что меня в ней восхищает, несмотря ни на что. Ханабуса молчал, глядя в пол. Такое спасение ему не нужно. И не для этого он так боролся за свою жизнь, чтобы узнать о том, что жизнь Айрин теперь ещё в большей опасности, чем была прежде. Стоя под струями воды, он желал лишь одного: чтобы это всё закончилось. Чтобы ему не пришлось стоять и думать о том, что будущего может и не быть, что эти обещания – пустой звук, что кольцо – всего лишь побег от реальности. Чтобы не пришлось мириться с мыслью о том, что Канаме Куран имеет свои планы на Айрин, в которых она всё равно едва ли выживет. В любой истории должен быть конец, где зло повержено, где все наказаны. В реальной жизни всё почти что так же. Только наказывают невиновных. Он в бессилии сжал кулаки и ударил ими по плитке душевой кабинки. Сигнал о боли достиг мозга и вернулся обратно, разливаясь реальным чувством по пальцам. Ханабуса прижался лбом к кабине, внезапно ощутив желание навсегда остаться здесь, за стеклом и плиткой, за шумом воды и теплом воздуха. Поворачивая барашки кранов, он на секунду помедлил с холодным, и ледяная вода обожгла его шею и спину, приводя в чувство. Это было ему нужно. Нечто такое, что заставило бы его перестать думать. Айдо вышел из душа и взял полотенце. Думать больше не нужно. Всё уже решено. Когда они вернутся в школу, он собственноручно уничтожит всё, что связано с Советом. Он уничтожит Куро, чтобы дать Айрин ещё больше шансов на жизнь.

***

Айрин закрыла глаза. Всего лишь немного, всего пару штук, иначе её за столом вырвет наружу. Она вертела в пальцах коробочку, борясь с желанием открыть её и опустошить одним залпом. Ей дал это Каин. Принёс перед ужином и сказал, что когда станет совсем худо, ей нужно её открыть. «Мне уже плохо!» – она нащупала пальцем край крышки и чуть подцепила его ногтём, не открывая глаз и не дыша. Бороться с желаниями нужно не глядя на то, что так хочется. Как и плакать. Плакать тоже нужно тогда, когда никто не видит, иначе это не доставит никакого удовольствия. Она плакала в холле общежития до тех пор, пока не приехал автомобиль за Айдо, и этого времени ей хватило на то, чтобы после сидеть возле него в машине и смотреть на бледное лицо и тонкий след от крови на губах. Смотреть на это и не слышать, что говорит Акацуки, сидя рядом с ней. Он бы ударил её, если бы не его моральные принципы. Она видела, сколько ненависти и злости было в его взгляде, когда они ехали в машине. Будь на его месте Сэн, сейчас на её щеке был бы огромный синяк. Что-то внутри неё желало этого, и Айрин было тошно от этого чувства. Как и от того, что плечо совсем перестало болеть. Боль была лучшим наказанием для такой, как она. Ей вообще не следовало рождаться. И винить Хасэгаву в чём-либо она тоже больше не могла. Только если в том, что его действия привели в коридор Ханабусу. Но опять же из-за неё: из-за того, что она не смогла постоять за себя, хотя обещала отцу Айдо, что отныне не даст себя в обиду. Но даже в этом обещании были очередные уступки и жалость. На самом деле ей просто стоило закончить всё раньше. – Осталось меньше, чем сорок восемь часов, – прошептала она, прикладывая к пересохшим губам маленькую белую пластинку. Люди топят свою боль и отчаяние в алкоголе, заливают им свои раны, несмотря на то, что наутро им станет только вдвое хуже. Будь она человеком, то избрала бы тот же путь, чтобы хотя бы на один вечер забыть обо всём, что есть. Но алкоголь не спасет её и не поможет. Он даже не даст ей забыться. Как эти таблетки, которых почти не осталось в коробке. – Всего тридцать три часа, – проговорила Айрин, отодвигая прочь пустой контейнер и облизывая губы языком, не ощущая ни боли, ни царапин на коже. Не ощущая ничего, кроме странного чувства спокойствия и безразличия ко всему, что есть в этом мире. Она встала и задвинула за собой стул, который едва был различимым в темноте. Айрин не помнила, когда в последний раз включала свет в этой комнате. Она и не спала здесь ни разу с тех пор, как приехала в это поместье. Она спала в кресле рядом с Ханабусой, истратив все свои силы на слёзы, которых больше не осталось. Эти тридцать три часа она больше не имеет права плакать. Она даже на них его не имеет. – Это платье…. Новое? – Ханабуса стоял возле дверей, когда она к ним повернулась, чтобы выйти. Его взгляд упал на её лицо, попавшее под полоску света из коридора, и Айрин отвернулась к столу, куда после посмотрел Ханабуса. Пустая коробка тоже была видна в этом свете. – Твой отец дал мне это платье. Не знаю, откуда оно, но мне было велено одеть его к ужину. На самом деле… эти оборки просто смешны. – Они только на вороте и подоле. Это настоящий минимум. Ты не видела женщин, которые все увешаны ими, – заметил юноша, подходя к ней ближе. – Тебе очень идёт. Только лямки слишком тонкие. И вообще у тебя плечи открыты. Слишком много обнажённых участков, – шутливо надутым голосом добавил он, скрещивая руки на груди. От Айрин раздался тихий смешок, и она повернулась к нему, слабо улыбаясь. Болезненная улыбка, но это лучше, чем ничего. Лучше, чем то спокойствие, что было секундами ранее. – Я могу одеть что-нибудь своё, если хочешь, – сказала она, но Ханабуса тут же мотнул головой и улыбнулся. – Нет, оставайся в этом платье. Только накинь что-нибудь на плечи, ведь… – он замолчал, не зная, стоит ли упоминать вслух клеймо. Айрин понимающе улыбнулась, но не сдвинулась с места. Она не собиралась прятать ожог от других, и Ханабуса едва удержался от тяжёлого вздоха. Смирение ли это или просто нежелание бороться, но даже силой он этого не сможет изменить. – Пошли, все уже ждут. Она взяла его под руку, и они вышли из спальни. Ханабуса начал что-то говорить о том, что показал ей в прошлый раз не все комнаты, поэтому просто необходимо повторить экскурсию, как Айрин заставила его замолчать поцелуем. Он отозвался на призыв, мягко толкая её спиной к стене, и девушка податливо раскрыла губы, теребя пальцами ворот его рубашки. Его волосы были ещё влажными после душа, и Айрин, прервав поцелуй, прижалась к нему, зарываясь пальцами в светлые локоны, ещё ярко пахнущие шампунем. Сохранить этот запах, запомнить его, чтобы не чувствовать ничего, кроме него, за столом, где будет пахнуть простой человеческой едой, от которой её воротит. Ханабуса молчал, не спеша прерывать эту близость. Даже недовольство от внезапно прерванного поцелуя быстро потухло, когда он понял, для чего она это сделала. Он положил руки на её талию, считая частые удары сердца, и закрыл глаза. Внизу стучит посуда и звенит хрусталь. Внизу их ждут взгляды и разговоры. Но здесь, в полумраке коридора и его тишине, нет ничего, кроме них двоих. Айрин нужно время и силы, чтобы пережить этот ужин, и для него это счастье, что силы она черпает в нём. – Всё будет хорошо, Айрин, – прошептал он, проводя ладонью по её волосам, распущенным вдоль спины. – Мы уйдём пораньше, если хочешь. Не обязательно сидеть до самого конца. Она кивнула и отстранилась, улыбаясь. «Готова, да?» – он с долей грусти посмотрел в её лицо и тоже улыбнулся, уводя под руку к лестнице. Когда-то давно они так же спускались в холл, чтобы приветствовать гостей и развлекаться. Тогда она была «дочерью знакомого его отца» и «просто другом», но теперь он вёл её, как свою девушку, как ту, с которой разделит свою жизнь до самого конца. Айрин остановилась на первой ступеньке, видно вспомнив, как упала здесь после встречи с Асато. – Он всегда приходил внезапно. Если бы не неосторожность моей матери и моя глупость, он бы никогда не узнал обо мне и способностях. Я не говорила тебе об этом, но на вечере у семьи Луки я показала Асато его страхи, когда была ещё ребёнком. Тогда я впервые совершила ошибку, но ещё раньше – моя мать, решившая покинуть свой дом ради подруги. Я помню, как они обсуждали мою бабушку накануне. Отец был против того, чтобы мы ехали к Соэн, но мама поехала. Наверное, она жалела об этом до самой смерти. Айдо поражённо молчал, и Айрин, крепко сжав его руку, начала спускаться вниз, увлекая за собой. Он последовал за ней, до сих пор находясь в раздумьях о сказанном, и когда они вышли к столовой, на миг растерялся: что они здесь делают? Его отец поднялся из-за стола, приветствуя их, и Айрин чуть дрогнула, когда увидела, что кроме мужчины больше никого нет. – А где Акацуки? – неожиданно спросила она, чуть хрипло, и Ханабуса непонимающе уставился на неё, пытаясь понять, почему её так напугал этот факт, хотя должен был обрадовать. – Он уехал ещё пару часов назад, сказал, что ему нужно сегодня вернуться в школу. Садитесь, – отец Айдо указал на свободные стулья напротив себя. Ханабуса удивлённо молчал. Никаких напряжённых отношений между ней и отцом, словно ничего не случилось. Конечно, его отец мог притворяться, но не Айрин. Она бы не смогла делать вид, что всё хорошо, или… смогла бы? Айдо, всё ещё пребывая в растерянности, сел рядом с ней на свободный стул и положил салфетку на колени. Всё слишком идеально. Он думал, что будет хуже. Но всё же почему её так встревожило то, что Акацуки нет? Он посмотрел на неё, снова побледневшую, и не смог выдавить из себя вопроса. Вместо этого взял нож и вилку, как сделали все, и начал есть. Есть в гробовой тишине, что установилась в столовой с началом трапезы. – Ты очень нас всех напугал, Ханабуса, – неожиданно проговорил его отец. – Особенно Айрин. Хотя все убеждали её, что ничего слишком страшного в случившемся нет, она продолжала твердить, что убила тебя, а ведь ты был ещё жив. – Потому что он мало был похож на живого, – негромко возразила в свою защиту девушка, заставив Ханабусу с ещё большим удивлением округлить глаза. Светская беседа на самую неприемлемую тему началась гладко и правильно, будто так и должно было быть. – Она всё время была с тобой. Почти не отходила. Только если тебя навещал Акацуки. Тогда Айрин приходилось уходить. Они не слишком ладят, особенно в последний день. Поругались. Точнее, ругался только он. Пришлось их разводить по разным крылам поместья. – Вот этого ему знать было вовсе не обязательно, – тихо заметила Айрин, почти не притронувшаяся к своей порции. Она ела плохо и маленькими кусочками, долго, с трудом их пережёвывая. Никто не говорил на этот счёт ни слова. Этого просто не замечали. – Тогда… тогда почему ты так испугалась, когда не увидела его за столом? – выпалил Ханабуса и замер, когда в столовой установилось внезапное молчание. Айрин быстро взглянула на мужчину и тут же опустила взгляд в свою тарелку, сильнее сжав в руках столовые приборы. Кончиком ножа она толкнула по тарелке кусочек мяса и подняла взгляд на юношу, чуть повернув к нему голову. – Просто без его ругани и недовольства я чувствую себя уже не в своей тарелке, – с серьёзным лицом сообщила она, и его отец вдруг засмеялся, вызвав на губах Айрин слабую улыбку. Ханабуса недоверчиво посмотрел на отца, но тот, казалось бы, смеялся вполне искренне и правдоподобно. Но он всё равно чувствовал что-то фальшивое в этой беседе. – Вы можете остаться здесь на выходные. В понедельник утром вас отвезут в школу. В этом доме все в безопасности, поэтому можете не волноваться и расслабиться. Особенно ты, Ханабуса. Тебе сейчас нельзя переживать, в таком-то положении. – Ты говоришь так, будто я беременная женщина! – недовольно воскликнул он, и Айрин рядом тихо хихикнула. Его отец лукаво улыбнулся и продолжил есть, давая знак наполнить вином его бокал вновь. Айдо заметил, что и у него налито, как и у Айрин. Но она даже не притронулась. – Кстати, может, тост? – внезапно предложил Ханабуса, сам от себя не ожидая таких слов. Айрин несколько растерянно посмотрела на него, а потом на мужчину, и потянулась к своему бокалу. – За моё выздоровление! И за то, чтобы моё положение, в котором мне нельзя переживать, быстрее прошло. – За тебя, – тихо произнесла Айрин и отпила из бокала, совсем чуть-чуть по сравнению со всеми. Прежняя уверенность и сила вдруг сменились усталостью. Ханабуса взглянул ей в лицо с тревогой, и девушка тут же улыбнулась, с большей охотой приступая к еде, но деланный аппетит нисколько не показался ему убедительным. Что-то было не так, и он чувствовал это каждой клеточкой тела. – Я рад, что с тобой всё в порядке. Когда тебя привезли, со слов Айрин я думал, что ты действительно уже умер, но ошибся. Невероятное чувство облегчения. Айрин сильно сжала в руке вилку, что даже побелели костяшки. – Сегодня был последний день ваших беспокойств, – проговорила она. – Больше такого не повторится. – Надеюсь на это, – отозвался мужчина, и девушка опустила взгляд в свою тарелку.

***

Губы Айрин были сладкими и сохранили на себе вкус карамели и мороженого. Она так и не доела первое, почти не притронулась ко второму, но с радостью съела десерт, и теперь они стояли вдвоём возле дверей библиотеки, которая снова была отправным пунктом их экскурсии, и, судя по тому, как Айрин прильнула к его губам, последним. Она спиной вошла в двери, и он, не разрывая поцелуя, закрыл их за ними, прислоняясь к ним спиной и прижимая к себе девушку. Она тихо выдохнула, тяжело дыша и наполняя лёгкие воздухом, когда их поцелуй был разорван ненадолго. Их взгляды пересеклись, и Айрин вдруг наклонилась к его уху и зашептала что-то. Он не понял что, но после она отпрянула и двинулась вглубь комнаты. – Это навевает воспоминания, – проговорила она, ведя пальцем по спинке дивана и глядя на второй ярус библиотеки. Ханабуса стоял у дверей, всё ещё часто дыша, и наблюдал за ней, за движением её рук и губ. – В тот вечер было много хороших вещей. – Хороших? – переспросил он. – Мне что, их перечислить? – поинтересовалась Айрин и отвернулась к окну, за которым раскинулось бесконечное чёрное полотно ночного неба, беззвёздного и безлунного. – Их было больше, чем плохих, и я стараюсь думать, что они окупили их полностью. – Может, лучше просто забыть плохие? – предложил Айдо, наконец, найдя в себе силы отпрянуть от дверей. Айрин повернулась на его шаги и улыбнулась. Всё внутри передёрнуло от её улыбки, а девушка взяла его за руку и повела к выходу. – На самом деле, я знаю теперь это место, – произнесла она, когда они вышли. – Например, это… – Айрин коснулась ладонью соседней с библиотекой двери, – … твой личный кабинет, где ты обычно занимаешься учёбой. Там много книг, которые ты прочёл, но так и не вернул на место. – Когда ты успела? – спросил он, чувствуя неожиданное волнение от её слов, произносимых таким тихим голосом, от которого почему-то пробирало до сладкой дрожи. Айрин посмотрела на него и загадочно улыбнулась, а затем потянула за собой дальше, сжимая пальцы его руки. Второй этаж был пуст и нелюдим, словно все сговорились оставить их наедине, и эта тишина словно раздвигала рамки дозволенного. – Айрин, – позвал он, когда они слишком долго шли по коридору в тишине, не останавливаясь больше возле дверей. Она обернулась на него, и на миг ему показалось, что в глазах её слёзы, но вдруг понял, что ошибся. Айрин улыбалась, глядя на него, и глаза её блестели от счастья. «От счастья?..» Он попытался отнять руку, но девушка лишь сильнее её сжала, не давая этого сделать. Она повернулась к нему всем телом и коснулась второй ладонью щеки, нежно проведя по ней и коснувшись пальцами губ. «Всё в порядке, Ханабуса, всё в порядке», – произнесла она одними губами и поцеловала уголок его рта, увлекая за собой в открытые двери. Он узнал знакомые стены его комнаты и чуть вздрогнул, когда Айрин нашла его губы в темноте и припала к ним в глубоком поцелуе, не давая произнести ни слова. Их языки встретились, пробуя друг друга на вкус, и его руки невольно скользнули по её спине к волосам, зарываясь в них, прижимая тело к себе ещё сильнее. «Но сейчас?..» – У нас… у нас ведь есть ещё время, – проговорил он, прерывая их поцелуй, заглядывая в её глаза в поисках ответов на свои вопросы. – Нам не обязательно так спешить. – Ты не прав, Ханабуса, – прошептала она, беря его лицо в свои ладони. – В любой момент кого-то из нас может не стать. Я чуть не потеряла тебя в этот раз, а в следующий могу и потерять. Как и ты меня. Никто из нас не застрахован от смерти. Поэтому есть только «сегодня», и мы должны этим жить. Она слабо улыбнулась и притянула его к себе, снова сливаясь с ним в поцелуе. За его спиной повернулся ключ и щёлкнул замок, но выключатель – нет. В сумраке спальни её глаза проникновенно блестели, и в чёрных зрачках он видел, хоть и слабо, своё отражение. На миг засмотревшись, он спустился губами по скулам к шее и коснулся ртом белой кожи, сначала мягко и нежно, затем более рьяно, спустился ниже, к ключицам, обнажённым и острым, поцеловал впадину между ними и вернулся к губам. Они были открыты, зовуще открыты, и он примкнул к ним, забывшись в сжигающем жаре, который объял их тела, так тесно и близко стоящих друг к другу. Айрин привстала, приблизившись к его уху, и её руки легли на его плечи. – Пойдём, – шепнула она и потянула его за собой, разорвав эту близость их тел, но ненадолго. Пройдя несколько метров, они вновь оказались близко друг к другу, и Ханабуса зарылся носом в её волосы, когда они застыли возле кровати. Айрин чуть прогнулась вперёд, когда его руки отыскали застёжку её платья на спине. Он потянул за «собачку» вниз, целуя девушку в шею, и Айрин протяжно выдохнула, запрокидывая голову чуть назад. Её руки легли на его плечи, и тонкие пальцы их с силой. Он понял, что её колени дрожат, что не держат, что он сам едва стоит на ногах. Ещё он понял, что её запах сводит его с ума, и спустился губами к плечу, не спеша заканчивать дело с застёжкой. Она, тихонько застонав, вдруг повернулась к нему лицом и обняла за шею, притягивая к себе и увлекая назад. Увлекая назад на белые простыни двуспальной кровати. Айрин опустилась на них, откидываясь назад и расслабляясь под ним, нависшим над ней, такой беззащитной, с рассыпавшимися по постели волосами. Он наклонился к её губам, ощущая на коже частое, горячее дыхание, и коснулся уголка рта, не спеша возобновлять долгий поцелуй. Айрин едва слышно произнесла его имя, глядя на него сквозь полузакрытые ресницы, и он поцеловал её в щеку и скулы, дразня ожиданием. Жар захватил его тело, устремился к животу вниз, распаляя кожу, затуманивая рассудок и оставляя в голове лишь одно единственное имя. – Айрин… – сдавленно прохрипел он, прежде чем их губы нашли друг друга. Его пальцы нашли под спиной застёжку и расстегнули её до конца. Он обнял её тело, обнажённое сзади, горячее, стройное и такое желанное, потянулся руками вдоль спины вверх, чуть задержавшись на поясницах и лопатках. Его дыхание перехватило, когда он не обнаружил застёжки бюстгальтера, а её тело напряглось под его пальцами и прогнулось навстречу, требуя ласки, требуя поцелуев и жара, который опалял их обоих от любых прикосновений друг к другу. Айрин смотрела на него, снимая с его плеч рубашку, снимая её медленно и томно, ведя пальцами по коже, прощупывая каждый дюйм плеч и ключиц. Она не была к нему так близка, как сейчас. Она хотела знать о его теле всё. – Тебя так приятно касаться, – прошептала она, привлекая к себе ближе, и её ладони скользнули по его обнажённой груди, так же медленно пытливо, как и раньше. Она поцеловала его кожу на груди, его шею, чуть кусая и тут же зализывая кожу. Он поймал её язык свои ртом и возобновил их поцелуй с неожиданной страстью и пылом, с которым она отозвалась и ответила. Желание вспыхнуло, подобно огню, и загорелось. Загорелось, заставляя их спешить и в то же время медлить, сочетая страсть и нежность в каждом поцелуе, в каждом касании. Они изучали тела друг друга, изучали губами и пальцами, изучали поцелуями и дыханием, когда этого стало слишком мало. Когда стало слишком жарко. Он потянул за тонкие лямки её платья, спуская их по хрупким плечам вниз, и Айрин прогнулась в его руках, помогая закончить с этим делом. Он никогда ещё не был так близко к ней как сейчас, так тесно с ней рядом, и его ладони изучали его её плечи и руки, касаясь их, скользя по ним вниз, ощущая под кожей напряжённые мышцы и жар. Восторг растекался в его груди, раздавался дрожью по телу, туманом в рассудке и жидким теплом. Он сводил его с ума, сводил до невозможного и торопил. Торопил увидеть и познать девушку, которой он с такой силой восхищался и любил. Темнота расслабляла, раздвигала рамки дозволенного, скрывала их стыд и страх. Она укрывала их от других и друг от друга, и только касания и губы были их проводниками. Его губы скользнули по ключицам вниз и спустились к груди, обнажённой, желанной и ещё не открытой никем. Айрин прогнулась, застонала, цепляясь за его шею и спину ногтями, приглушённо и часто дыша, сдерживая частые стоны, которые могут услышать. Он слышал их отголоски и губами чувствовал частое биение её сердца, чувствовал невероятный жар её кожи и желал её, желал её всю без остатка. Желал поймать каждый вдох и выдох, каждый миг её жизни, желал вобрать в себя всё, что было в ней, и просто желал. Она с необыкновенной чувственностью поцеловала его в губы, проникая в рот языком. Поцеловала его медленно, самозабвенно, и одновременно страстно и пылко. Только она могла так делать. Только её поцелуи – единственные в его жизни, неповторимые поцелуи – могли быть так желанны и прекрасны. Её губы зашептали его имя, хрипло, тихо, заставляя кровь в жилах бурлить от восторга и страсти, и он потянулся к ним в который раз, обретая над ними власть, обретая власть над её телом, теряясь в сладком вкусе карамели и мороженого. Она прошептала что-то ещё, и он ощутил вдруг, что между ними больше не осталось одежды. Не осталось больше ничего, что было прежде между ними. Только близость и тепло, только жар их кожи и дыханий, и они разжигали огонь, торопили, желали и сгорали в собственной страсти. Айрин потянула его на себя, и он, целуя за ухом, опустился на неё, опустился всем телом, заполняя её, её существо собой без остатка. Айрин застонала сквозь зубы, обнимая его спину руками и пряча слёзы на его плече вместе с болью, пронзившей всё тело. Он нашёл её губы, опухшие от страстных поцелуев, и ласково целовал, снова и снова, шепча слова утешения над ухом и собирая губами слёзы, скользящие вдоль щёк. Шепча и продолжая движения, на которые она вдруг внезапно ответила, поддаваясь навстречу и выгибаясь под ним, найдя в это время его губы и поцеловав их, выдохнув в открытый рот стон. Она поцеловала его в плечо, и он почувствовал влагу её слез, которые неосторожно смели скользить из уголков её глаз по щекам. – Я люблю тебя, – прошептала она над ухом, прижимаясь к нему всем телом, позволяя ему стать к ней ещё ближе. – Ты будешь частью моей жизни всегда, Ханабуса. Всегда. – Всегда, – повторил он, выдыхая на её губы. Айрин поцеловала его плечо и уткнулась в него носом, не спеша обрывать эту близость их тел. Не только тел, но и душ. Они наконец-то стали едины. Едины так, как никогда прежде. Он был с ней этой ночью, был лишь её. Как она была с ним каждой клеточкой тела, каждый миг и секунду, отдавая себя без остатка, как может отдать себя женщина лишь тому, кого действительно любит. А она любит его, любит так сильно, что даже больно. Растворяясь в нём, погружаясь в сон, она считала удары его сердца, примкнув ухом к его груди, когда они, наконец, расстались и лежали дальше рядом, прижавшись друг к другу. Между ними больше нет секретов, кроме одного. Кроме этих тридцати трёх часов, которые сократились до пяти. Она коснулась ладонью его щеки, когда рассвет начал собираться. Сквозь остатки сна глядя на неё, нависшую над ним, смотрящую ему в лицо, он коснулся пальцами медальона на её шее. – Знаешь, тебе повезло с отцом, – проговорила Айрин. – Он так о тебе заботится. Он так тебя любит!.. Ты очень дорог ему. Дорог настолько, что он готов на всё ради твоей защиты. Я немного даже завидую, но рада, что ты не такой же, как я. Она на миг прикрыла глаза, а затем снова посмотрела ему в лицо. На её щеках блестели треки слёз. Он провёл по ним пальцем, стирая, а она взяла его ладонь и поцеловала внутреннюю сторону, прежде чем отпрянуть. Проваливаясь в новый сон, он увидел её расплывчатый силуэт у дверей и услышал чужие шаги. – Куда… ты? – спросил он, с трудом произнося слова. Она вдруг вздрогнула и зажала рот ладонью, и он забылся. Забылся сном, в котором снова шёл белый снег и умирала Айрин. Но в этот раз она исчезла. Исчезла вместе со снегом и кровью, как будто сна никогда и не было. Как будто её тоже не было вовсе.

***

Он с трудом сообразил, чего от него хочет горничная. Она будила его не только грубовато для той, кто был просто прислугой, но и слишком рьяно для того, чтобы повод был пустяшным. Резко открыв глаза, Каин сел в постели, прислушиваясь к её тревожному голосу. Из всего, что было сказано, он понял лишь то, что ему кто-то звонит. Взглянув на пустеющую соседнюю кровать, Акацуки спустил ноги на пол и, чуть помедлив, встал. Горничная поспешила оставить его одного, но это было не нужно. Оставшись в пижамных штанах и рубашке, Каин вышел вслед за ней в коридор и поплёлся в холл, где стоял телефон. Только идиот будет звонить в такую рань и, скорее всего, этим идиотом был его кузен. Заплетаясь ногами, он спустился по лестнице вниз, сонно зевая и потирая глаза, которые никак не желали открываться полностью. Зевнув ещё раз, он с неохотой поднёс трубку к уху и, прокашлявшись, ответил: «Да?». Всхлипы в трубке разогнали остатки его сна прочь. – Кто это? – напряжённо спросил он, и всхлипы вдруг затихли. С несколько секунд было тихо, и Акацуки только собрался положить трубку, как замер, услышав на другом конце знакомый голос. Знакомый, дрожащий и тихий голос. Сдавленный голос, просящий его срочно приехать. – Что?! – у него едва не выпала от раздражения из рук трубка. – Пожалуйста! – прошептала она. – Ты не должен был уезжать. Зачем ты уехал? – Слушай, тебе всё же стоит выпить те таблетки. Кажется, от голода не только умирают, но крыша едет. Ты вообще в себе? Где Ханабуса? В трубке установилось молчание. Айрин неожиданно притихла, и это продолжалось с минуту, прежде чем она всё же ответила. Ответила, спотыкаясь на словах. – Он… он спит. – И ты иди. Выпей хоть всю ту коробку и иди спать! И если у тебя какие-то проблемы, то иди к психологу, а не звони мне! – он отнял трубку от уха и только приготовился бросить, как на другом конце провода громко крикнули: «Стой», и он замер, так и не закончив дело. Замер потому, что Айрин вдруг разрыдалась. – Эй, да что там у вас происходит? – раздраженно спросил он, но тут линия оборвалась, и в ушах зазвенело от длинных гудков. Акацуки плотно сжал зубы и швырнул трубку на аппарат. Нужно ехать. Нужно ехать туда и убедиться, что всё это просто её дурость. У неё очередной приступ. Таких было много. Она всё время плакала. Целых три дня, почти не останавливаясь. Он ещё думал, откуда у неё столько слёз? И сейчас снова плачет, хотя он уже очнулся. Наверняка, отец Ханабусы что-то сказал. Утешать в его планы не входить, как и желание это делать, но не поехать он не может. И когда он стал таким снисходительным по отношению к ней? – Чёрт! – Каин влетел в свою комнату, быстро переодеваясь. Это сумасшествие. Проклятое сумасшествие так сломя голову мчаться куда-то от какого-то дурацкого звонка! На ходу приглаживая волосы рукой, он вызвал такси и выскочил на улицу, кутаясь в осеннюю куртку. Сегодня первый день декабря, и зима наконец-то пришла к их порогу. Он попросил привратника предупредить Канаме Курана по возможности о том, что покинул этим утром общежитие, и торопливым шагом двинулся по аллее к воротам. Холод крался по коже лица и рук, которые он сунул в карманы, где они всё равно мёрзли. Шарф остался на стуле: он совсем про него забыл, пока искал носки, и теперь в третий раз мысленно выругался и возненавидел весь мир за эту спешку. В такси было не лучше. Печка грела на всю мощь, но в салоне всё равно было едва ли лучше, чем снаружи. Глядя в окно на голые деревья, серые дома и кутающихся в свои одежды людей, Акацуки вдруг успокоился. Немного, но успокоился. Потому что не одному ему трудно в это утро. Не он один был так рано поднят. Однако он вампир и должен спать днём, если учится ночью. – Мы на месте, – оповестил его водитель и, сунув ему в руку свёрнутую бумажную купюру, Акацуки выскочил из салона и двинулся к воротам поместья Айдо. Если повод пустяшный, если это очередной её приступ, то он… он… Он замер на пороге холла, где его встретил дворецкий, который сообщил ему о том, что Айрин здесь нет. Тяжело и часто дыша, Каин расстегнул пуговицы пальто и передал его в руки подошедшему лакею, пока дворецкий объяснял ему, что никто вообще отсюда не звонил. «Ага, как же!» – он бросил грозный взгляд на прислугу и бросился по лестнице вверх. Не звонила же она с улицы, в конце-то концов! Ей там быть нельзя. Её отсюда одну не выпустят. Либо с ней Ханабуса, либо она всё ещё здесь. Ханабуса спал, когда она звонила. Значит, они оба в комнатах этого дома. – Что случилось, а? – он ворвался в комнату кузена, даже не подумав постучать. Его вытащили из постели и заставили в такой холод мчаться на другой конец города не ради каких-то там приличий вроде стука в дверь. – Подъём, Ханабуса! – А? – Айдо сел, глядя на него одним глазом, пока второй не желал никак открываться. По его сонному взгляду он понял, что тот действительно ещё не просыпался. «Она не соврала. Тогда где же Айрин?» – Ты чего так рано? – Спроси это у неё! Айрин позвонила мне, вся в слезах, и сказала, чтобы я срочно сюда приезжал. Что у вас случилось вчера за ужином? – Что? – Ханабуса непонимающе уставился на него, хлопая глазами, уже обоими. Акацуки закатил глаза. Связываться со спящим ещё человеком, конечно, дело долгое. – Ладно, забудь. Где Айрин? Мне нужно с ней поговорить. – Айрин? – Да. Снова у неё истерика. Так где она? – А кто это? – Что? – Акацуки замер, повернувшись лицом к кузену. Кузену, смотревшему на него осмысленным и серьёзным взглядом. Взглядом, полным недоумения и искреннего изумления. Взглядом, в котором застыл вопрос. – Ты это… серьёзно? – Слушай, Акацуки, я, конечно, только проснулся и не очень быстро соображаю, но сейчас не лучшее время для шуток, и я это прекрасно понимаю. Я помню всех горничных по именам, но… – Вот же чёрт!.. – он отступил к двери под удивлённым взглядом Айдо. – Чёрт, чёрт, чёрт!.. – Каин выскочил в коридор и торопливо двинулся к лестнице. Ещё, быть может, есть шанс всё вернуть. «Зачем вернуть?» Он замер, сбитый с толку этой мыслью. Замер посреди пустого коридора и затих, внезапно поражённый. Поражённый тем, что развернулось перед ним, и в этом поражении смешались скорбь и радость. Акацуки примкнул спиной к стене, закрыв глаза и слушая своё дыхание. Теперь всё стало проще. Теперь всё встало на свои места. Теперь… теперь нет ничего: нет конфет и Искажения, нет Совета, Асато и бала в Академии. Нет ничего из того, что было в последние три месяца. И Айрин Блэквуд тоже нет. Ханабуса её не знает, Ханабуса с ней не знаком. Он её не любит и не стремится спасти. В его памяти её больше нет. И не будет. Ханабуса забыл. Ханабуса спасён. Она сделала этот выбор за них. Она сделала его вместе с отцом Ханабусы. И теперь всё вернулось к началу.