Pressure.

ПРЕЖДЕ Лампа тускло освещала комнату, едва рассеивая мрак кабинета. Её яркость понизили, чтобы не слепить глаза и чтобы не видеть лица собеседника достаточно чётко. Потому что этот разговор был неправильным. Она смотрела на лампу слишком пристально и долго, что начало щипать глаза, но это лучше, чем смотреть в лицо мужчины, сидящего за столом, на котором стоял светильник. Когда-нибудь это должно было случиться. Но она не думала, что это случится так скоро. – Ты уверена? Правда считаешь, что…? – он не закончил, потому что она, наконец-то, посмотрела в его сторону. Посмотрела на него опухшими от слёз глазами, с трудом заставляя себя не отвести взгляда в сторону. На её лице было много тоски, слишком много, как боли и вины. На её лице были чувства, разрывающие душу, и она понимала, что он видит это. Поэтому не желала прятать. Чтобы он знал, как сильно она раскаивается. – Я... уверена. – Её голос прозвучал сдавленно и хрипло. Она сама напугалась того, каким отчаянным может быть тон у того, кто принимает решение отказаться от самого дорогого в своей жизни. Отказаться сознательно. Она не верила в то, что решилась на это. – Я понял. – Мужчина сплёл пальцы рук, поставив локти на стол. Его взгляд из-под бровей скользнул по её лицу. Она поняла, что дрожит, и быстро опустила лицо, пряча побледневшие, искусанные губы от его взгляда. Пряча слёзы и отчаяние, с которыми она застыла перед ним. Перед отцом Ханабусы. Он сказал, что остальное сделает сам. – Четыре дня, – негромко произнёс он, заставив её вздрогнуть. Она не подняла лицо, но её пальцы сжались в кулаки, почти до боли впиваясь ногтями в мягкую плоть ладоней. – Он должен прийти в себя к этому времени. Ты и так отдаёшь ему почти всю свою кровь. Он наверняка скоро очнётся. Ты должна попрощаться, как бы ни хотела этого избежать. – Да, я поняла. Попрощаться. Четыре дня. Да. Её слова повисли в воздухе, напряжённом и неожиданно плотном. Она чувствовала на себе его взгляд – изучающий взгляд – и поэтому старалась изо всех сил не заплакать. Однажды он видел её слёзы, и она решила, что никогда больше не покажет их перед ним. Это отец Ханабусы. Он не должен помнить её беспрестанно ревущей. Он должен помнить её… другой. Той, которой она была перед банкетом, когда клялась, что сможет уберечь его сына от боли. – Слушай… – начал он и замолк, на несколько секунд, будто подбирая слова. Ему не обязательно было это делать. Она готова принять любую правду, любые фразы. Уже ничего не сделает ей больно. – Айрин, я уважаю твоё решение. И думаю, что оно верное, но… То, что ты делаешь, разве не сравни самоубийству? Похоронить любовь в душе – не лучшее. Это всё равно, что сдерживать боль, обиду или гнев. Она пожрёт тебя изнутри, доведёт до безумия. Мы можешь устроить «сеанс» и для тебя, если хочешь. – Н… Нет… – Она подняла на него глаза, позволяя ему поймать её взгляд, и вымученно улыбнулась, сжимая пальцы в кулак. – Нет, это… это не надо, нет… Не надо. Я пойду. Мне надо… идти. Он ничего не сказал, просто молча сидел за столом, наблюдая за тем, как она уходит. Прежде чем выйти, она остановилась и посмотрела в его сторону. Он улыбался. Сочувственно, жалостно, и её передёрнуло. Она хлопнула дверью, слишком громко для гостьи, и быстрым шагом пошла прочь по коридору. Подальше от того, кто «сделает сам остальное». «Сделает… сам…» – она громко всхлипнула и припала плечом к стене, слыша лишь глухие удары сердца в ушах и беспрестанный звон от голода, боли, отчаяния и остатков силы, ещё теплящейся на кончиках её пальцев. Похоронить в себе любовь она не может. Это всё, что у неё есть. Она не может отдать и это. Лучше помнить. И чувствовать. Это будет её наказание за то, что она посмела думать о том, что такая же, как и все. СЕЙЧАС Тишина в салоне автомобиля, увозящего её прочь, была подобна клинку, проходящему сквозь плоть ещё тёплого тела. И этих клинков было бесконечно много, невероятно много, что боль занимала каждую клеточку тела. Но в голове было пусто. Необыкновенно пусто, но не ясно. Туманно. И туман этот был холодным и колючим, постепенно сгущающимся и скрывающим в себе все мысли. Мысли, но не воспоминания. Память была единственной кристально чистой. Воспоминания, подобно яду, проникали под кожу, отравляли кровь, разум и тело, но она вспоминала, продолжала вспоминать то, что случилось за эти дни, чтобы загладить вину. Вину за то, что сделала с Ханабусой в первый из четырёх дней, что ей дали. Первый день был самым чёрным, потому что никто не знал, насколько сильно пострадал Айдо. Но он был без сознания, у него была кровь, и он дышал с огромным трудом. Этого было достаточно, чтобы начать думать о том, что он умирает. Умирает из-за неё. Айрин взглянула на стекло, истыканное её дрожащими, холодными пальцами, и прислонилась к нему лбом, ощущая ледяной холод на коже, проникающий внутрь. Он отвлекал, а она разрывалась на части. Ей хотелось бежать от всего и в то же время – остаться. Остаться, чтобы чувствовать и вспоминать. Остаться, чтобы умирать. Её смерть уже не так невероятна. Она убьёт себя сама или убьёт её Совет – не важно. В конце все всё равно обращаются в пепел. – Мисс, вы уверены, что хотите выйти здесь? – неуверенно и бойко спросил водитель, смотря на неё через зеркало заднего вида. Она кивнула и отворила дверь, выбираясь наружу. Водитель молчал, с беспокойством глядя на неё сквозь стекло своей двери, а она поспешила отойти к серому дому, чтобы дать ему место уехать. Автомобиль двинулся прочь, нарушая непорочную тишину утренних улиц, ещё пустых, тихих и безлюдных. Айрин смотрела ему вслед, стоя посреди тротуара, и, когда он исчез за поворотом, побрела в обратную сторону прочь. Холодный воздух щекотал кожу лица и рук. В своём тонком плаще она чувствовала себя едва ли защищённой от ветра, но кроме плаща и платья у неё не было ничего. Она бежала этим утром из дома Айдо как можно скорее, чтобы не видеть, не думать и не знать о том, что сделают с памятью Ханабусы. Когда она выходила из его комнаты, в коридоре уже были нужные люди. Айрин остановилась и запрокинула голову, вглядываясь в тёмно-серое, бездонное небо. Такое небо обещает снег. Ханабуса боится снега. Может, потому она сократила их время. Чтобы он больше не боялся. Не боялся видеть эти сны и зиму, которая обещала принести за собой боль и кровь. Может, сократила, чтобы он больше не любил. Ведь любить – больно. Рэн был прав в своих словах. Это действительно больно. Но лишь тогда, когда они порознь. – Этого? Этого ты добивался? – она взглянула на дома, скользя по ним взглядом, всматриваясь в переулки и окна, едва ли видя что перед собой за пеленой новых слёз. Её ноги потянули тело в сторону, и она вышла на середину дороги, раскинув руки, которые тут же бессильно повисли вдоль тела. Тишина. Как же тихо сейчас. Город спит. Только она здесь стоит. Одна. Совершенно одна. И никто не увидит, как она умирает. Умирает внутри. – Ты этого добивался?! – закричала Айрин, сжимая пальцы в кулаки, надрывая голос, и без того охрипший от слёз. Сейчас они стекали из её глаз по щекам на ворот плаща, разливаясь по ткани безобразными серыми пятнами, а она смотрела вокруг, топчась на месте, разворачиваясь вокруг своей оси в поисках виновника всех бед. – Этого?! Её крик отразился от сырых стен, эхом разразился в переулках. Она услышала свой голос трижды и засмеялась сквозь слёзы, не стирая их с лица, не пытаясь спрятать от ветра. Несмотря на изнеможение, боль и усталость, она смеялась, но от этого смеха всё внутри разрывалось. Она смеялась, как безумная, пока нечем стало дышать. – Ну же, Куро! Смотри, вот она я, одна, без него! Как ты и хотел, как ты желал! Ты же хотел этого? Так где ты? Где ты, чёрт тебя возьми, тогда?! ГДЕ?! – она закричала, едва не сгибаясь пополам, и вновь засмеялась, убирая волосы с лица, разворачиваясь вокруг себя и разглядывая всё те же дома, из окон которых на неё уже кто-то смотрел. Что её крики? Он не услышит. Куро здесь нет. И не будет. Ещё слишком рано. Он не придёт. Он… – Не… придёт. Её губы болезненно сжались, скривились в горькой ухмылке. Она резко села на корточки, вцепляясь пальцами в растрёпанные волосы, которых несколько часов назад касались губы Айдо. Его запах, ещё сохранившийся на её теле, разносил вокруг ветер, срывал с её тела, волос и лица, отнимая последнее, что осталось после этой ночи. Она задохнулась и сжалась, разрыдавшись в голос, не слушая больше ни звука снаружи. Ведь в её мире так тихо. Без него теперь так тихо. Так больно. Так горько. Так… так невыносимо больно!.. «Нет, нет, нет... Я не могу, не могу, не могу!..» Она поняла, что начинает задыхаться, и, всхлипывая, вцепилась в свои волосы, согнувшись пополам, в бессилии выдохнув остатки воздуха из сжатых до предела лёгких. Эта боль была везде, повсюду, в каждой клеточке тела. Она питалась её жизнью, сливалась с кровью, врастала в плоть и бесконечно, беспрестанно раздирала её изнутри. Она отравляла, уничтожала, убивала. Айрин задыхалась, как будто вода била ей в лицо, не давая вдохнуть, и в глазах темнело от осознания непоправимости, необратимости того, что она сделала. Он нужен ей. Ханабуса нужен, нужен, как воздух, просто нужен. Кто она без него? Что её жизнь без него? Что этот мир и Совет? Все, кто был для неё дорог, погибли. Остался только Айдо. Но его теперь нет. Нет в её жизни. Она разрушила их связь, она предала их чувства. Она не сдержала те три обещания, что они дали друг другу. Она просто ушла. Ушла без оглядки. Не сказав ему ничего. Приняв за него решение. А ведь они могли бы после всего пожениться. – Нет, нет, нет… – Айрин зажала уши, словно это могло остановить поток воспоминаний, ярких, обжигающих и светлых, растлевающих её душу. – Я не могу… я не могу... – взвыла она, сползая на асфальт всем телом. – Остановите это… остановите… – Айрин обхватила себя руками, будто желая защититься, будто боль поселилась внутри, будто разрывала её тело на части, и начала раскачиваться, вцепившись в плащ и глядя перед собой в землю, глядя сквозь пелену бесконечных слёз, застилавших глаза. Она не вернётся в Академию. Она не поедет туда, никогда не поедет. Лучше здесь, лучше остаться здесь, где никто не видит. Никто из тех, кто может заставить её вспоминать. Уж лучше бы она забыла. Лучше бы она приняла его предложение и забыла. Ведь её тело всё ещё помнит. Оно помнит всё так хорошо, что, даже пытаясь стереть с себя эти губы и руки, она не может спастись от ощущений, уйти от чувств, которые в ней пробудили. Она посмела пожелать и вот обречена теперь всё помнить!.. – Эй! Её вдруг рывком поставили на ноги и грубо встряхнули за плечи. Она вырвалась из цепких рук, шарахнулась в сторону и едва не упала. Рыдая, не видя перед собой ничего, она в бессилии взвыла, чтобы её оставили в покое, чтобы ушли, чтобы исчезли. Она так желала остаться одна, так желала исчезнуть. Исчезнуть, чтобы не чувствовать. Так почему они здесь? Почему так громко? Почему так больно? Почему, почему, почему? – Хватит уже выть! Её снова встряхнули, встряхнули так сильно, что в висках закололо. Она попыталась вырваться, ударить того, кто так держал её, кто пытался куда-то увести, прочь с дороги, с той самой дороги, где её должен найти её брат. «Он должен прийти, он должен. Он должен!» – Ты получила то, что хотела. Это был твой выбор. Ты знала, что так будет. Она застыла, перестав вырываться. Он тоже замер и замолчал, отпустил её рукав, за который волок за собой. Его слова повисли между ними, повисли в воздухе, и Айрин вдруг рассмеялась, прервав их тишину. Она засмеялась сначала тихо, приглушённо, чуть хрипло, но смех её быстро набирал звонкость. Она подняла лицо и взглянула на того, кто нашёл её на дороге. Это был не Куро. Всего лишь охотник. Зеро. Он нашёл её, потому что знал, где искать. Она смеялась, глядя ему в глаза, а он невозмутимо стоял и смотрел на неё, чуть нахмурив брови. – Нет, нет! – возразила она, прекратив смеяться. – Я хотела спасти его, всего лишь спасти, чтобы он был счастлив. Даже если ради этого пришлось бы уйти. И я ушла. Но я не желала этого, нет. Я желала лишь его счастья, но не этого! Не того, что происходит сейчас! – А что происходит сейчас? Ты хочешь, чтобы тебя пожалели? – спросил в ответ он. Айрин шире раскрыла глаза, с искренним удивлением глядя в его беспристрастное лицо. Он здесь не просто так. Зеро послали сюда за ней. Он единственный, кто пришёл. Но не его она ждала. И не того, ради чего он здесь. А она знала, знала, почему его прислали. Нельзя не понимать, просто нельзя было не понимать того, почему он здесь! – Я не пойду с тобой! Я никуда не пойду с тобой! – И что ты будешь тогда делать здесь? – Ждать, я буду ждать! – Чего ты собралась ждать? – осведомился он, безразлично глядя ей в глаза. Айрин почти в отчаянии посмотрела на него, чувствуя, как давят изнутри ей на грудь эти чувства, что на миг удалось притушить. Её руки дёрнулись и вскинулись вверх, скользнув пальцами мимо ушей и вцепившись в волосы. Она встряхнула головой, болезненно скривилась, собрала локоны в хвост на затылке. Чего, чего ей ждать? Он не придёт. Она ведь знала это. Так почему же нужно ждать? Она должна ради чего-то ждать, и она помнила причину. Помнила. Но почему сейчас не помнит? Или причина стала просто жалкой? Настолько жалкой, что она её не видит? Не понимает и не помнит? Или просто ждать действительно нечего, поэтому причины нет? Её губы задрожали. Задрожали так, будто пытались сдержать болезненный крик и беспрестанный плач, порыв ярости и гнева, нового отчаяния и смятения, во власти которого она была на дороге. На миг Зеро показалось, что она сейчас сорвётся и сбежит, куда-нибудь подальше, чтобы не следовать за ним, чтобы исчезнуть, потеряться, забыться, но её руки неожиданно бессильно опустились вниз. Он посмотрел в её лицо. В её взгляде была лишь смиренная покорность. И эта покорность заставила всё внутри него похолодеть. – Идём, – обронил Зеро, беря себя в руки. Она промолчала на его реплику. Он ожидал больших проблем, особенно когда увидел её посреди проспекта, сидящую на асфальте, кричащую, плачущую, пригибающуюся к земле, словно от сильных болей в теле. На миг он даже растерялся. Ему никогда не приходилось иметь дела с истерией. Кто мог подумать, что так всё обернётся? Ректор сам был в шоке. Может, он потому попросил привести её сначала к нему, потому что знал, как ей будет плохо? Но сейчас по ней и не скажешь. Кажется, эта девчонка снова в себе. – Отряхни свою одежду. Ты запачкалась, – холодно проговорил он, но Айрин продолжила идти, словно не услышав его слов. Когда он остановился, она всё шла, глядя себе под ноги, едва не врезаясь в прохожих, в последний момент успевающих избежать встречи с ней. Всё ли нормально? Её смех до сих пор звенел в его ушах. И это лишь доказывало то, что до «в порядке» очень далеко. То, что происходило с ней сейчас, заставляло его вспоминать. Заставляло видеть в ней себя из детства, и от этого ему хотелось всё бросить и уйти. Потому что он чувствовал какую-то обязанность сказать ей пару слов, пообещать, что всё будет хорошо, соврать, помочь – сделать хоть что-нибудь, и за это он себя ненавидел. За то, что думал об этом всерьёз. Он тяжело выдохнул, в который раз за день, когда Айрин, не сказав ни слова, прошла за ним в двери административного здания Академии. Словно она знала, что ей сюда нужно, словно понимала, почему они здесь. Но это ведь не так. Она просто покорно шла, не зная и не понимая ничего, потому что ей было всё равно. Как когда-то ему. От этой мысли его снова передёрнуло. – Господи, Айрин, ты напугала всех! – ректор выскочил им навстречу в коридор с озабоченным, встревоженным лицом. На миг их взгляды пересеклись: он спросил, как дела, а Зеро на это хмуро промолчал и отвернулся. – Где ты нашёл её? – спросил Кайен, вводя девушку в свой кабинет. Зеро закрыл за ними плотно дверь, убедившись в том, что в коридоре никого нет. – В городе. Где в прошлый раз столкнулся с Куро. У неё была истерика. Пришлось вмешаться, – отозвался он, наблюдая за тем, как её усаживают в кресло. Это бесконечное молчание и безразличие на её лице действительно вызывали смутную тревогу. Особенно после того, как рьяно Айрин вырывалась из его рук и пыталась уйти. – Тебе не кажется, что ты перестарался? – с опаской спросил Кросс, присаживаясь перед Айрин на корточках и пытаясь поймать её взгляд. На миг ему это удалось, но не с её помощью. Казалось, она его даже не замечала здесь. – Айрин, ты слышишь меня? – Да. Это было первое её слово с того момента, как он нашёл её. Зеро поймал себя на том, что внимательно наблюдает за сценой, и раздражённо поджал губы, отворачиваясь к окну. Его не должно беспокоить то, что голос девчонки прозвучал слишком тихо и слабо, слишком бесстрастно, словно у куклы. Словно у человека, который смирился и сдался. – Как ты себя чувствуешь? Ты можешь поговорить со мной, если тебе плохо. Я послушаю и попытаюсь помочь, как смогу. Тебе нечего стесняться, – ласково произнёс ректор, беря её руку в свою, и Айрин неожиданно для всех её вырвала. – Я не хочу в общежитие. Я не вернусь туда. Ни за что. «Снова она об этом», – закатил глаза Зеро, прислоняясь плечом к стеклу и всматриваясь в деревья за оградой. Он действительно не понимал, почему она так не хочет возвращаться. Там её вещи, комната, безопасные стены. Если только ей не страшно столкнуться с ним. Но что-то подсказывало ему, что дело здесь не только в этом. «А, верно, – Кирию прикрыл глаза, ощущая пробирающийся под кожу холод. – Всего лишь страх перед собственной жизнью. Всего лишь вещи, которые будут заставлять вспоминать. Всего лишь…» – Тогда можешь остаться на несколько дней здесь, пока не будешь готова вернуться. – Что?! – Зеро дёрнулся и отступил от окна к ректору. – Нет, она не может здесь оставаться! Вы с ума сошли? Это последнее место, где может жить вампир! – Не кричи так, Зеро. Попробуй войти в её положение. Ты бы тоже не вернулся сразу бы в место, с которым у тебя связано так много болезненных воспоминаний. Ты бы постарался его избегать. Вот и она не хочет. Оставаться наедине со своей памятью и прошлым – это страшно, – мягко возразил ректор, встречаясь с ним взглядом. Взглядом, полном мольбы понять и позволить ему это сделать. «Как будто от моего решения что-то будет зависеть». – Тц, делай, что считаешь нужным. Но меня в это не впутывай. Следить за ней я не буду, – сердито произнёс он, и Кросс лучезарно улыбнулся, довольный победой. – Вот и прекрасно, Айрин. Зеро проводит тебя в твою комнату, где ты можешь передохнуть эти дни. Обращайся к нему, если тебе что-нибудь понадобится. Он всё равно здесь ночует в последнее время, – назидательно проговорил мужчина. – Эй! Я сказал, что не буду с ней возиться! – воскликнул Кирию. Ещё не хватало ему нянчиться с вампиром. Пусть она и не вызывала в нём столь сильное желание продырявить ей голову, как это случалось с другими кровопийцами, это всё равно не делало её лучше в его глазах и ни коим образом не способствовало проявлению желания проводить с ней больше времени, чем требовалось для этого задания. – Моё дело было привести её сюда после того, как выяснилось, что её не довезли до ворот, и всё! – Но что в этом такого сложного? Почему ты так против этого? Я ведь прошу всего лишь немного присмотреть за ней, пока она здесь, – жалобно протянул Кросс. – Это вообще ничего, что мы говорим о ней так, будто её здесь нет? – Не думаю, что она нас слушает. Айрин всё это время смотрит куда-то под стол. Не похоже, что её вообще заботит хоть что-то, кроме того, чтобы не возвращаться в общежитие. Ты правда сможешь оставить её в таком состоянии совершенно одну? – поинтересовался ректор, с сочувствием положив руку на плечо девушки. – Она же пропадёт. У неё больше никого нет. Она совершенно одна. И только что пережила… – Хорошо, хватит, – с нескрываемым раздражением перебил его Зеро. – Всё равно в итоге мне придётся согласиться. Он взглянул на Айрин, всё так же покорно и смиренно сидящую на стуле, куда её усадили. Она не поднимала головы, да и вообще казалось, что даже не слушает их, а думает о своём. Но он знал, что она слышит. Слышит всё, что они говорят, но не желает вмешиваться. Возможно, она уже и забыла, что такое гордость, пережив всё то, что ему рассказал этим утром ректор. Зеро помнил, каким напряжённым и растерянным одновременно был Кросс, когда ему позвонили из поместья Айдо. Он не ожидал такого. Просто не ожидал. Считал себя последним, кому доложат о чём-то подобном. Зеро не был с ним согласен. Ректор – первый человек после Канаме, который узнаёт все важные новости из мира кровопийц, потому что является важной и неотъемлемой частью того хрупкого мира и равновесия между людьми и вампирами, которое установлено в этом месте. Но даже Кирию удивил звонок от отца того раздражающего блондина из Ночного класса. Казалось, весь мир сошёл с ума этим утром. И эта девушка – в первую очередь. – Пошли, я покажу тебе твою комнату, – сухо позвал её Зеро, продвигаясь к двери. Айрин поднялась и последовала за ним, даже не взглянув в его сторону или сторону ректора. По лицу Кросса скользнула печальная улыбка. Он с тоской проводил Айрин взглядом до двери и отвернулся. Проблемы и беды своих учеников он принимал слишком близко к сердцу, и это Зеро порой раздражало. Он прислушался, когда они вдвоём вышли в коридор. Айрин шагала почти бесшумно, но не специально. Это выходило у неё само собой и даже вызвало зависть. Ему, чтобы быть бесшумным, иногда нужно было очень постараться. Но даже он бы предпочёл ходить, как слон, чем выглядеть таким же бледным призраком, как сейчас выглядела эта девушка, размеренно бредущая за ним. До комнаты было совсем недалеко. Он прикинул, что лучшее место – второй этаж, где почти никто никогда не бывает. Там не все лучшие комнаты, совсем не обжитые, но зато на втором этаже тихо и спокойно. Там её не увидит Юки. Сейчас Зеро больше всего тревожило то, что может случиться, столкнись эти две лицом к лицу. – Сюда, – обронил он, пропуская Айрин к лестнице. Девчонка отнюдь не выглядела сильной. Казалось, в ней совсем потухла жизнь. Ему было тошно смотреть на эту слабость и захотелось вдруг вернуться. Но вместо побега он продолжал подниматься за ней по ступенькам, невольно считая шаги и изредка прислушиваясь к звукам. Дом пуст, но в жизни всякое бывает. – Последняя дверь, – объявил он, когда ступени закончились. Айрин всё так же молчала. Было даже страшно смотреть на это невероятное спокойствие в её поведении. Обычно Блэквуд такой не выглядела. «Обычно – это как?» – с усмешкой подумал Зеро, сосчитав в уме всего три случая, когда виделся с ней вне её школьной жизни, вне той дороги к учебному корпусу, по которой Ночной класс шёл на закате учиться. Эти три случая не дают ему ни малейшего права считать её сейчас «не такой, как обычно». Он вяло усмехнулся своим мыслям и заметил на себе её взгляд. От неожиданности на миг Зеро остановился, но быстро собрался. Они пришли, и Айрин теперь ждала, когда он позволит ей войти в эту комнату. Ждала, точно гостья, хотя ею она и была. Но после всего казалось, что она даже стала частью человеческого мира. Пропуская её в новую спальню, Зеро с долей раздражения подумал о том, как его достало видеть эту кислую мину. Правда, эта мина такой не была, но он знал, что за ней скрывается горечь. И попытки сокрыть её внутри он узнавал и вспоминал, что ещё больше бесило. Бесило так, что захотелось вновь уйти, но он не мог. Потому что «узнавал и вспоминал». – Эй, может, хватит притворяться, что тебе всё равно? – произнёс он. Неожиданно для него она обернулась к нему и вдруг улыбнулась. Совсем слабо, что это даже не было похоже на улыбку. Скорее, на простое поднятие уголков губ на несколько миллиметров. Но зато в глазах её было странное спокойствие. Фальшивое и страшное чувство. – Кто-то однажды сказал, что каждый по-своему сходит с ума. Кто-то в истерике захлёбывается слезами, а кто-то молча, держа всё в себе и не подавая виду, медленно рассыпается на кусочки. Я решила, что первое мне всё же не подходит. – Как будто второе чем-то лучше. – А вдруг? Ведь вся проблема – здесь. – Айрин вдруг указала пальцем на свою голову, не сердце, чем заставила его на миг растеряться. – Есть такой метод. Ты говоришь себе, что ничего не было и всё хорошо, и начинаешь в это верить. Метод самовнушения. Хорошая вещь. – И что, он действительно помогает? – с плохо скрытым сарказмом спросил он. Его начинала невероятно раздражать эта драма. Или напоминать. Он окончательно запутался в том, чего хочет: уязвить или помочь. Но сарказм сорвался с его губ самовольно, по привычке. Это было последнее, что он бы сделал в этой ситуации. – Как видишь – нет. Но это лучше, чем истерить, – отозвалась она, без обид или злости, которые он от неё ожидал. Отозвалась слишком хрипло. Поджав губы, он отвёл взгляд в пол. Испытывать жалость и сочувствие к вампиру он никогда не будет, но что-то похожее он всё же чувствовал, глядя на эту девчонку, севшую на край кровати, как чужая. Но лишь потому, что она была так похожа на него. Это и заставляло его сдерживать свою неприязнь. Заставляло его искать в душе слова, способные заставить её хоть немного воспрянуть духом. Но они не находились, и он сдался. Просто сдался. – Это так эгоистично, – перебила его мысли девушка. Он поднял на неё взгляд, с ожиданием застыв, и тут же раздражённо подумал о том, какого чёрта вообще её слушает. – Вы не обязаны были меня слушать, оставлять здесь, помогать и заботиться. Вы были вправе вернуть меня в общежитие сразу, как только нашли, но не сделали этого. Я чувствую себя ужасно, осознавая то, что происходит. Потому что всё это, – она обвела рукой комнату и взглянула на него блестящим взглядом, – я не заслужила. – Может, хватит уже? – перебил её Зеро. – Если тебе так будет удобнее, то считай, что всё это лишь ради того, чтобы план твоего брата провалился. Некая социальная помощь. И всё. Больше ничего. – Как… как много ты знаешь? – проговорила она. Её вопрос застал его врасплох. После своей пламенной речи, если так вообще можно выразиться насчёт его слов, он ожидал любого, но не этого. Не того, что она вдруг подведёт черту к событиям этого утра и ночи. Зеро посмотрел на неё с недовольством и злостью, а она ответила ему улыбкой. Снова той улыбкой, которая на неё едва ли походила. – Если хочешь поговорить о своих проблемах, то это не ко мне, – как можно суше произнёс он, направляясь к двери, но замер на самом пороге. Айрин не нужна хрупкому миру со своим даром. Не будет её – не будет плана Совета, не будет войны и этих проблем. Наверное, она и сама осознаёт то, что всё может решиться одним простым поступком. Последняя из рода Блэквуд может оборвать свою жизнь и наследственность дара, унеся за собой все планы старейшин в никуда. Однако она всё ещё жива, и он знает, почему. Потому что она хочет жить. В этом между ними пропасть. – Не смей спускаться в самые глубины своего отчаяния, – произнёс он, закрывая за собой дверь. Есть пути, которые нужно пройти в одиночку. Сейчас он чувствовал, что Айрин нужно побыть одной, остаться наедине со своими мыслями и страхами, со своей болью. Но в этот раз в своём одиночестве она не погибнет.

***

Он проснулся, ощущая знакомый дискомфорт в мыслях. Такое продолжалось уже несколько дней: он засыпал, совершенно обычно, без каких-либо трудностей, но не видел снов или, может, просто не помнил, а когда просыпался, то чувствовал слабую головную боль, неясность и лёгкое чувство тревоги. Этот раз не был исключением, и Ханабуса с досадой подумал о том, что, похоже, начинает привыкать к этим странным ощущениям. «Что-то не так» началось около четырёх дней назад. Когда он проснулся в постели у себя дома и не помнил, почему и как оказался там. Более всего его поразило то, что был уже вторник, учебный день, а он был дома, что совершенно никак не складывалось с его принципами насчёт учёбы. Тогда впервые он почувствовал замешательство и неясность в мыслях, но это было ещё ничего по сравнению с тем, что происходило в следующие дни. Неприятный осадок, как после кошмара, сопровождал его каждый раз, когда он просыпался в общежитии. Пытаясь вспомнить свой сон, он убеждался лишь в том, что его не помнит или вовсе не видел, при этом внутренне чувствуя то, что он был. Потому что ощущения никогда не берутся из неоткуда. Стоя перед умывальником, одетый в рубашку и брюки от школьной формы, он опустил ладони под струю прохладной воды и взглянул в зеркало, занимавшее собой всю стену. На него задумчиво и отрешённо смотрел немного бледный юноша с растрёпанными волосами, чуть склонив голову набок и плотно сжав губы. После ночных кошмаров – надо же было дать какое-то название тому, что с ним происходило, – он всегда выглядел так, будто не спал более недели. Заставив себя улыбнуться, Айдо оплеснул лицо холодной водой, отгоняя остатки сна прочь. Вода приятно щекотала кожу, придавала ощущение свежести и бодрости, которые так были ему нужны. Раньше он предпочитал тёплую или горячую воду, но теперь для таких утренних умываний исключительно холодную, иначе весь день он был похож на призрака. – Ну, вот. Теперь я чувствую себя лучше. – Айдо потянулся к полотенцу и замер. За его спиной стояла девушка. Он резко обернулся. Его зрачки инстинктивно расширились, взгляд скользнул по ванной. То место, где он видел её, было пусто. Как и дверь, которую он запер изнутри на замок, всё ещё была закрыта. Дважды дёрнув ручку, Ханабуса растерянно взглянул снова в зеркало, но кроме себя больше никого не увидел. Сердце в его груди отбивало бешеный ритм. – Невероятно. – Ханабуса судорожно выдохнул и взял с тумбы полотенце. Девушка была реальна, даже очень, но он не запомнил её лица. Даже не успел разглядеть. Да и, пытаясь припомнить её, он вдруг понял, что даже не может представить себе, в чём она была одета и какого телосложения она была. Ничего, кроме неясного чувства тревоги после увиденного в нём не сохранилось. Когда он вернулся к себе в комнату, Акацуки уже был на ногах и как раз застёгивал последние пуговицы рубашки, когда он вошёл. – Ты выглядишь каким-то потерянным. Неужели воду отключили? – поинтересовался Каин, приглаживая взлохмаченные волосы ладонью. В его голосе Айдо услышал нотки иронии и возмущенно на секунду поджал губы, прежде чем ответить. – Нет, с чего бы вообще такое меня должно беспокоить? – Ты же у нас гордость Академии и главный сердцеед, так почему бы и нет? – протянул Акацуки, разглядывая своё отражение в зеркале после безуспешных попыток не глядя уложить непокорные пряди волос. Ханабуса нервно сглотнул, заметив своё крошечное отражение в зеркале рядом с кузеном. Каин замер и посмотрел на него, не оборачиваясь. На миг их взгляды в зеркале пересеклись, и Айдо поспешил вернуться к своей постели, где на криво заправленном одеяле лежал приготовленный белоснежный пиджак. До сих пор ощущая на себе взгляд Акацуки, он начал одеваться, уже предчувствуя неизбежность неприятного разговора. – Что случилось за то время, которое тебя не было в комнате? – спросил Каин, не заставив себя ждать. Ханабуса закатил глаза и повернулся к кузену лицом, оправляя воротник. Несмотря на то, что тревожное чувство не проходило, он совершенно не желал делиться своими помутнениями в рассудке с кем-то ещё, кроме себя. – Ничего особенного. – Ну, ну. Я же вижу, что что-то случилось. Ты сам на себя не похож в последние дни. Думаешь, я не заметил этого? Что происходит, Ханабуса? Под конец в голосе Каин закралось уже ничем не прикрытое беспокойство взамен его привычного равнодушия или иронии, что показалось Айдо странным. Он с осторожностью взглянул в лицо кузена, но тот уже собрался и смотрел на него с предельной настойчивостью, но никак не с тревогой, которая должна быть обязательно вызвана чем-то существенным. – Просто в последнее время я сплю плохо, – раздражённо отозвался Айдо, вынужденный говорить о том, что обсуждать совсем не было желания. Рассказывая о своей проблеме со снами, он как будто заново проходил через эти неприятные ощущения тяжести в голове и словно даже вновь начал их ощущать. Поморщившись, он добавил более спокойно: – Я не помню своих снов, и у меня побаливает иногда голова. – И… давно так? – медленно спросил Акацуки, заставив Ханабусу невольно поёжиться от его тона. – Чуть более трёх дней, – нехотя отозвался он и отодвинул ящика письменного стола, где начал рыться в поисках нужной тетради. Акацуки больше ничего не сказал. Он лёг на свою постель, забросив руки за голову, и прикрыл глаза, словно решив снова вздремнуть, даже если они только что проснулись. Опустившись на стул, Ханабуса задумчиво взглянул на кузена, а затем на часы. Было только два часа дня. У него есть около четырёх часов, чтобы позаниматься, прежде чем придётся идти на занятия. Тетради были полны незавершённых записей и формул без пояснений и пометок, которые он обычно делал на уроках, чтобы потом не забыть нюансы, о которых молвил учитель. Он заметил это два дня назад и теперь усердно пытался нагнать весь материал, листая учебники и сверяясь со справочниками. Он никогда прежде не был настолько несерьёзен к учёбе, как показывали тетради, и его раздражало помимо этого ещё и то, что он совершенно не понимал, что на него тогда нашло. – Эй, Акацуки, – позвал он, непонимающе хмурясь. – Что? – лениво отозвался тот, приоткрывая один глаз. – У меня тут отсутствуют записи. Можно я возьму твои тетради с конспектами? – Да, конечно. Во втором ящике. – Я знаю, – обронил Ханабуса. Но он не знал, почему в его конспектах целый недельный пробел записей, как не знал и того, почему написано местами так небрежно, словно он спешил поскорее покончить с уроками и куда-то уйти. Или к кому-то. Эта мысль заставила его прекратить писать. Айдо уставился в окно перед собой, разглядывая тёмно-серое небо за стеклом, вертя пальцами ручку. Уже наступил декабрь, и у ворот девушки начали вздыхать про Рождество, подарки и бал, который обещал устроить для своих учеников ректор. Ханабусе хотелось, чтобы в этом году было Белое Рождество, чтобы пошёл снег раньше января, и от этой мысли его вдруг бросило в дрожь. Он заметил, что ручка куда-то делась, и опустил взгляд на стол, чтобы её подобрать, но стола не увидел. Под его ногами был ковёр, а он стоял в пустом коридоре перед дверью в чью-то комнату. Айдо почувствовал, что начинает задыхаться. Отступив назад, он оглянулся, пытаясь понять, как оказался в коридоре, ведь вот же минуту назад был у себя в комнате. Он так же не узнавал в этом коридоре того, что был в его крыле, и, когда из соседней комнаты вышла девушка и с любопытством на него посмотрела, он понял, что это даже не его крыло. – Ханабуса, ты что здесь делаешь? Он услышал голос Акацуки и повернулся к нему, растерянно моргая. Не дойдя до него шести шагов, Каин остановился и со странным пониманием посмотрел в его лицо, прежде чем нахмуриться и продолжить движение. – Ты вдруг встал и пошёл куда-то, поэтому я последовал за тобой. Это же другое крыло. Что ты… делаешь здесь? – повторил он, быстро взглянув на дверь рядом с ним. От Айдо это не укрылось. Он тоже посмотрел на дверь, возле которой стоял, и неожиданно почувствовал непреодолимое желание зайти внутрь и узнать, чья это комната. Он уже шагнул к двери и даже положил ладонь на ручку, как за его запястье схватился Акацуки, останавливая. – Ты так просто сюда зайдёшь? Это же чья-то комната, в конце концов-то. Пошли отсюда. – Он потянул его за собой, но Ханабуса неожиданно для себя вырвал свою руку из хватки и толкнул дверь плечом. Та открылась, и он шагнул внутрь, прежде чем Каин успел его остановить. Айдо замер на пороге и осмотрелся. Не было похоже на то, чтобы здесь кто-то жил, но это была комната девушки. Он чувствовал слабый запах духов и огляделся в поисках вещей владелицы, но ничего не нашёл. Кровать была ровно застелена, и этим утром на ней явно никто не спал, как вчера и позавчера. Потому что здесь было немного душно, словно не проветривали уже несколько дней. – Хм, – промычал Ханабуса и целенаправленно двинулся к шкафу, но замер, не пройдя и трёх шагов: заметил на столе что-то. Подойдя ближе, ощущая при этом на себе недовольный, даже гневный взгляд Акацуки, стоящего у дверей, он увидел блокнот, небрежно лежащий у края поверхности. – Ты знаешь, что это очень даже нехорошо вот так просто входить в чужую комнату? – напомнил о себе Каин. Ханабуса молча отмахнулся от него и взял в руки блокнот, откинув несколько листов назад. Его взгляд зацепился за аккуратные записи более чем недельной давности, выведенные каллиграфическим подчерком. Он пробежался по ним, отметив системность и порядочность, и вернул блокнот на стол, мгновенно потеряв к нему интерес. Потому что он ничего не говорил о владелице комнаты, а в том, что это была именно владелица, Айдо был теперь уверен. – Эй, ты что задумал?.. – начал Акацуки, заметив, как он двинулся к шкафу с одеждой, и внезапно замолчал. Это заставило Ханабуса остановиться и обернуться на кузена. Тот стоял с виноватым видом рядом с Лукой. – Лука, – обронил Айдо, отодвигаясь от шкафа, в который почти уже заглянул. Соэн метнула на него убийственный взгляд, и он понял, что зашёл слишком далеко. Оглядевшись в последний раз, Ханабуса направился к выходу, ожидая громогласной нотации девушки, но та ничего не сказала даже тогда, когда они втроём спустились в холл. – Когда она молчит, то ещё страшнее, чем когда кричит, – шепнул он кузену, и Лука повернулась к нему лицом. Каин рядом дёрнулся и поспешил ретироваться на софу. – Я всё слышала, Ханабуса Айдо, – холодно проговорила девушка, подходя к нему ближе. Ещё чуть-чуть, и она бы села в кресло. Надо было удержаться от комментариев в её адрес, с досадой подумал Айдо, чувствуя, как жутко становится на душе под её взглядом. – Это был комплимент, – развёл он руками в стороны, легкомысленно улыбаясь, и в последний момент успел увернуться от её пинка под коленку. То, что Лука вдруг решила прибегнуть к физическому насилию, повергло его в неподдельный шок. – Что ты делал в чужой комнате? – наконец задала роковой вопрос Соэн, скрестив руки под грудью, и с ожиданием уставилась на него, нашедшего убежище за софой, на которой сидел Акацуки. – Осматривал достопримечательности прелестной леди, что там живёт, – почти напевным голосом отозвался Ханабуса, растянув на губах лукавую улыбку, попахивающую притворством. Брови Соэн недоверчиво сдвинулись. – Прелестной леди? – переспросила она несколько напряжённым голосом. Айдо иронично сощурился, заметив это. – В чём дело? Ты всегда считала только себя прелестной, и тебя мои слова задели? – протянул он. Луку даже передёрнуло, и от этого зрелища Айдо издал слишком громкий смешок, после которого Каин тяжело и безнадёжно вздохнул. – Подойди сюда, чтобы я могла вырвать твой длинный язык! – рявкнула Лука, но в голосе её послышалось неожиданное облегчение. Айдо удивлённо изогнул бровь, но больше не сказал девушке ни слова. Только в последний раз насмешливо улыбнулся и так и остался у спинки софы, даже когда Соэн опустилась в кресло и устало возвела взгляд в потолок, так и говоря, какой досадливый у неё бы оппонент минутой раньше. Это его нисколько не задело. Только лишь заставило ощутить ещё большее желание её поддразнить. Очень давно в его жизни не было столько веселья. «Давно?..» – Ханабуса замер, в растерянности уставившись на свои руки. Эта мысль привела его в замешательство. Он взглянул на Луку и поймал на себе её задумчивый и несколько заинтересованный взгляд, который она тут же отвела прочь, издав звук «тц», полный пренебрежения и презрения к нему. Но не это заставило его напрячься, а то, что оба они, Лука и Каин, проявили преувеличенный интерес к той комнате, возле которой он оказался. Оказался сам, совершенно не помня, каким образом. Ханабуса потёр ребром ладони лоб, безуспешно пытаясь отогнать прочь привычную тяжесть в голове. Нахмурившись, он окинул холл взглядом, едва ли замечая что-либо в комнате, и снова уставился на свои руки. Он действительно сходит с ума или это просто от недосыпания? Невероятно то, что ему уже видится всякое в зеркале, а ноги водят его к чужой комнате в другое крыло. Как невероятно и то, какие тяжёлые и тревожные чувства он испытывает, проснувшись, будто в его сне он видит нечто ужасное или трагичное. Будто он теряет что-то невозможно важное его сердцу. – Ханабуса? – позвал его Акацуки, приводя в чувства, и Айдо чуть вздрогнул, возвращаясь мыслями к реальности. – Может, тебе лучше принять таблетки? Ты давно не пил кровь. – Давно? – от этого слова его внезапно передёрнуло, и он сунул руку в карман, нащупав там знакомую квадратную коробочку с таблетками. Возможно, всё дело в этом – в крови, которой ему не хватает. – Ну, эти дни ты ничего не ел, – пояснил Каин, удивительно пристально наблюдая за его реакцией. Ханабуса опустил взгляд на ладонь, в которой держал коробку, и большим пальцем открыл крышку. Белые таблетки вызвали неожиданный зуд в горле, и Айдо вытряс несколько на вторую ладонь. Но, опустив заменители на язык, он почувствовал, что ему стало только хуже. С трудом проглотив таблетки, он кивнул кузену и вымученно улыбнулся, желая этим сказать, что ему действительно лучше после них. Но это была неправда, и Каин определённо заметил ложь. – Что-то не так, – словно издалека донёсся до него тихий голос Луки. Ханабуса попытался отыскать её взглядом, чтобы спросить, о чём она, но почему-то комната перед глазами вдруг резко закружилась. Он схватился за софу и вцепился в спинку пальцами, с трудом удерживаясь на ногах. Кто-то положил руку ему на плечо и чуть развернул корпус к себе, но Ханабуса тут же поспешил её с себя сбросить и поднял взгляд на Акацуки, стоящего рядом. – Всё хорошо, просто сегодня я совершенно не спал, – пробормотал он, чувствуя слабые позывы тошноты. Каин недоверчиво заглянул ему в глаза, давая знать, но отнюдь ему не верит, но сейчас Ханабусу больше беспокоило не недоверие к его словам, а реальная возможность того, что его вывернет наизнанку. – Пойду прилягу. Позови меня, когда пойдём на занятия, – быстро проговорил он и двинулся прочь, к лестнице, с огромными усилиями продвигаясь ровной и твёрдой походкой, в то время как его воротило изнутри. Добравшись до комнаты, он швырнул на постель полупустую коробку с таблетками и рухнул на матрац рядом, глубоко и полно дыша в попытке остановить тошноту. Проведя ладонями по лицу, Ханабуса уставился в потолок и пальцами убрал с холодного лба волосы. Что это было? Его организм как будто взбунтовался против заменителей. Повернувшись набок, он взял в руки коробку и плотно сжал в кулаке, слыша, как хрустят внутри таблетки. Таблетки, от которых его едва не стошнило. Ханабуса поёжился и свернулся калачиком, чувствуя себя совершенно разбитым и слабым. Его мысли были врассыпную и содержали всё, кроме ответов на вопросы, что у него возникли. Например, почему он оказался у той комнаты, и кто была та девушка в ванной? Почему с таблеток ему стало вдруг так плохо и чем вызваны эти ночные кошмары, которых он не помнит? Почему в его конспектах полно пробелов, а Акацуки так странно на него смотрит? Почему у него такое чувство, что от него что-то скрывают? – Эй, уже пора, – сказал кто-то рядом, и Ханабуса открыл глаза, непонимающе глядя на стену перед собой. Он уснул, это точно, но прошло не более пяти минут. Не может быть того, чтобы три часа. – Сколько времени? – устало спросил он, и Каин тихо вздохнул. – Уже почти шесть. Пора на занятия, Ханабуса. Айдо в последний раз закрыл глаза, почти что позволяя мысли о сумасшествии взять в его сознании верх. Он пролежал на кровати почти три часа, снова не видя снов, а в ладони его скрошившиеся в порошок таблетки и остатки коробки, от одного вида которых его снова затошнило. Он сел и взглянул на кузена. – Мне кажется, что эта партия – бракованная, – произнёс он, показывая ему на то, что осталось от заменителей, и встал, стряхивая с ладони белый порошок на пол. Каин пожал плечами и шагнул к двери. Айдо задумчиво уставился ему вслед, не спеша продвигаться следом. – Так чья это была комната? – спросил Ханабуса, заставив кузена вздрогнуть. – Откуда мне знать? – чуть помедлив, отозвался Акацуки, выходя в коридор, но эта пауза перед ответом дала Айдо знать, что это – неправда. – Ты ведь знаешь. Почему ты мне не говоришь? – не унимался он, догнав кузена почти у лестницы. – Как её зовут? Откуда она? Когда приехала? – По-моему, по этой части ты был всегда более осведомлён, – сухо отозвался Каин. – Я не знаю, чья это комната, – повторил он, заметив, что Ханабуса уже открыл рот для этого вопроса. – Тогда я просто спрошу у кого-нибудь другого, – пожал плечами Айдо и обогнал его, быстро спустившись по лестнице вниз. В груди его клокотала безмолвная ярость.

***

Акацуки сжимал и разжимал кулаки в карманах, всё ещё пытаясь справиться со злостью и раздражением, что охватили его после той беседы. Злости и раздражения на себя, оттого что не смог вовремя предостеречь Ханабусу. Но предостеречь от чего? От Айрин Блэквуд, живущей в той комнате? Он делал это ещё месяцы назад, и это кончилось тем, что эти двое стали парой. Что если он будет молчать? Может, тогда Ханабуса потеряет интерес к этой девушке? К той, кого не было уже четыре дня. Он обернулся назад, к парте на последнем ряду, где обычно сидела Айрин вместе с Ханабусой. Теперь это место пустовало, а Айдо сидел рядом с ним и зевал, со скукой обводя взглядом аудиторию, где ученики Ночного класса ждали учителя для последней лекции. Каина тревожило то, что Блэквуд не было. Она не появлялась в общежитии, это точно. Но и явно не пропала, иначе бы Канаме не ходил с такой спокойной миной, с которой стоял сейчас у окна, выискивая взглядом Юки Кросс, патрулирующей территорию учебных корпусов. Этого нельзя было сказать по его лицу, но Акацуки знал, что это правда. И Ханабуса своим скромным раздражением лишь подтверждал его слова. – Эй, ты куда? – встревожился Айдо, когда он поднялся со скамьи и направился к выходу – туда, где минутой раньше скрылся Куран, внезапно отпрянув от окна. Акацуки предпочёл отмолчаться и уйти, пока его кузен недоумённо хлопал глазами. – Сейчас же придёт учи… Он уже пришёл! – крикнул ему вслед юноша, но Акацуки отмахнулся от него с толикой раздражения и кивнул Ягари, охотнику из гильдии, который как раз зашёл в аудиторию. Под его взглядом Каин остановился. – Вы собрались прогулять? – холодно спросил Ягари, на что Акацуки устало скривился и провёл пальцами по волосам на затылке. – Нет. Это по поводу… – Он замолчал, вглядевшись в лицо охотника. В курсе ли гильдия о Блэквуд и Совете? О том, что девчонка угрожает собой и хрупкому миру между людьми и вампирами? – По поводу… одной из наших учениц. – О… – Его понимающе «о» заставило парня напрячься. Ягари хмыкнул, поймав на себе его заинтересованный и несколько встревоженный взгляд. Хлопнув себя книгой по плечу, мужчина чуть запрокинул голову назад, глядя на него с лёгкой насмешкой. – Можете идти, раз так. Ягари прошёл мимо нему к столу, низким и грозным голосом сообщив о начале лекции. Акацуки бросил на него быстрый взгляд и поспешил скрыться, не рискнув посмотреть в сторону Ханабусы, который непременно уже умирал от любопытства и желания пойти за ним. Но в этом вопросе его кузену лучше оставаться в стороне. Акацуки ускорил шаг в надежде догнать Канаме Курана, пока тот не ушёл с территории учебных корпусов. До официального окончания занятий никому из Ночного класса не было позволено уходить из своих аудиторий, поэтому Каин спешил. Белая форма показалась впереди спустя несколько поворотов, и Канаме остановился, заслышав его шаги. – Что-то случилось? – поинтересовался он, глядя на подоспевшего к нему парня поверх плеча. Акацуки неопределённо пожал плечами, в нерешительности замерев рядом с чистокровным. Ранее причина, по которой он хотел потревожить покой Курана, казалась ему вполне веской, но теперь, глядя в это беспристрастное лицо, он засомневался в её важности. – Блэквуд нет уже четыре дня, – выдохнул Акацуки, когда Канаме движением бровей безмолвно повторил свой вопрос. На миг по лицу Курана скользнуло лёгкое удивление и так же быстро и неожиданно исчезло, как появилось. Его губы тронулся слабая улыбка. – Не то, чтобы меня так сильно волновало её отсутствие, просто… – Акацуки замолчал, не зная, как оправдать свой интерес и беспокойство об Айрин. Конечно, можно было сослаться на Ханабусу, вот только он и знать не знает ни о какой Блэквуд, и без этой девчонки ему даже будет лучше, однако… «Это далеко не так» – Просто «что»? – спросил Куран, заметив, как нахмурился юноша. Он повернулся к нему всем корпусом, давая понять, что готов его выслушать. Под внимательным, пристальным взглядом тёмно-гранатовых глаз Акацуки стало не по себе. – С Ханабусой что-то не так, – очень тихо произнёс Каин, предварительно убедившись, что их никто не услышит. – Такое происходит со вторника. Он по утрам кажется напуганным. Сегодня пришёл к комнате Айрин, сам того не осознавая. И снова начал интересоваться ею. – Поэтому ты хочешь знать, где она? – задумчиво спросил Канаме, и Акацуки быстро кивнул. Его пульс участился. Было тревожно обсуждать что-то подобное, когда даже у стен есть уши. – Какой ответ ты хочешь услышать? – прервал его размышления Куран. Когда Каин несколько непонимающе посмотрел ему в лицо, он продолжил: – Что она вернётся сегодня, завтра или никогда? – Я… не имею ничего против её возвращения. Просто меня беспокоит то, что Ханабуса ведёт себя так странно. Если он увидит её сейчас, когда прошло только четыре дня, не вспомнит ли он её? Его память… – Сейрен делает всё всегда очень аккуратно. И надёжно. Не стоит сомневаться в её способностях. Я уверен, она хорошо позаботилась о твоём кузене. Он не вспомнит лишь потому, что увидит её. – Но всё же… Будет лучше, если пройдёт ещё неделя, прежде чем она вернётся, – осторожно возразил Каин. Канаме окинул его оценивающим взглядом. – Ты говоришь так, будто я держу её где-то у себя, – хмыкнул он. – Я знаю, где она, – добавил Куран, заметив в глазах Акацуки возникнувший вопрос. – Но не знаю, когда она вернётся. Всё зависит от её желания. В этом она вольна делать всё, что пожелает. Закончив на этом, Канаме двинулся прочь, оставив Каина в замешательстве. Айрин не у Курана, не в общежитии, но и не за пределами школы, ибо это всё равно опасно. Где она может быть? В гильдии? Ягари был странно понимающим сегодня. Однако даже ради Блэквуд охотники ни за что не приютят у себя психически неустойчивого вампира. В последний раз, когда он слышал Айрин, её голос дрожал и был сорванным, а после Ханабуса забыл. Сейчас девчонка явно не в лучшем состоянии. Что если она совершит очередную глупость? «Очередную?» – Акацуки горько усмехнулся этой мысли и двинулся обратно в сторону аудитории. Стереть память Айдо не было глупостью. Это было лучшее, что сделала Айрин за последние месяцы для Ханабусы. Не «оживила» его эмоционально и душевно, не подарила множество счастливых воспоминаний, не изменила его взгляд на жизнь, не помогла повзрослеть и стать серьёзней, нет. Её решение уйти из его жизни – вот что было лучшим. Но горечь во рту дала Акацуки знать, что он себя лишь этим обманывает. – Где ты был? – воскликнул Ханабуса, столкнувшись с ним на выходе из аудитории. Лекция уже закончилась, и ученики собирались вместе, чтобы вернуться в общежитие. Возле доски стоял Ягари, стирая свои записи тряпкой. Почувствовав на себе взгляд Каина, он повернул голову чуть в бок и хмыкнул. «Неужели действительно в гильдии?» – нахмурился Акацуки. Он не вернулся на занятия, хотя собирался. Вместо этого дал несколько кругов по учебному корпусу, чтобы побыть в тишине и подумать. Этого ему никогда не удавалось сделать из-за Айдо. Однако сорок минут размышлений не успокоили его тревог. Лишь добавили масла в огонь. – Эй, я с тобой говорю! – раздражённо произнёс под ухом Ханабуса. Только тогда Каин вспомнил о кузене и опустил на него взгляд. На лице блондина расползлось искреннее негодование, и Акацуки вздохнул. Кажется, он начинает скучать по тем дням, когда Айрин избавляла его от беспокойного и порой надоедливого общества Ханабусы на целый день. – Гулял, – отозвался он, опустив руки в карманы белых брюк. Такой ответ Айдо не устроил, но он больше не стал задавать вопросов. Когда они вместе вышли из аудитории и двинулись по коридору, на лице Ханабусы отразилась полная отрешённость от внешнего мира. Акацуки почувствовал нарастающую внутри него тревогу. Предчувствие нехорошего заставило его замедлить шаг, когда впереди послышался тихий ропот. Он поднял голову, но кроме учеников в белой форме никого не увидел. Они шли группами, о чём-то говоря, и он взглянул в окно, за которым раскинулась чёрная бездна беззвёздного ночного неба. Знакомое ощущение щекотнуло что-то в груди, и в следующую секунду он заметил её. Айрин шла им навстречу, одетая в белую форму. Её волосы были аккуратно собраны в высокий хвост, лицо отражало совершенную безмятежность и равнодушие. Но вот она подняла глаза от пола на него, и их взгляды пересеклись. Акацуки показалось, что всё внутри него перевернулось, когда её губы чуть дрогнули. Он взмолился, чтоб она не заговорила, но, прежде чем он успел дать ей понять это взглядом, их пути пересеклись и разошлись. Она прошла мимо них, ничем не показав того, что они знакомы. От удивления Акацуки замер и обернулся ей вслед. Она продолжала идти, нисколько не замедлив шага. Её походка была спокойна и размеренна, она не спешила, но что-то в ней заставило его нервно сглотнуть. – Акацуки? – Ханабуса остановился, заметив, что его кузен отстал. Услышав его голос, Каин вздрогнул и поспешил отвернуться. Айдо непонимающе посмотрел ему в лицо, а затем за его спину. Его взгляд уловил исчезающую за поворотом фигуру девушки в белой форме. – Кто это? – спросил Айдо. – Никто, – быстро проговорил Каин, увлекая за собой вперёд кузена. Его бросило в холод, пальцы с трудом гнулись. Изо всех сил стараясь скрыть от Айдо свой ужас, он хмуро обвёл коридор взглядом и попытался придумать что-нибудь такое, что могло бы заинтересовать Ханабусу, но не смог. Потому что Ханабусы рядом с ним уже не было.

***

У Акацуки перехватило дыхание. Он застыл на месте с открытым ртом, чувствуя, что начинает задыхаться. Кто-то тронул его за руку, дёрнул за рукав и заговорил под ухом, но он не расслышал. В ужасе он уставился на конец коридора, где скрылась Айрин, на поворот, за которым, наверняка, уже Ханабуса, и по углам глаз потемнело. Лука возникла перед ним так неожиданно, что он даже вздрогнул. И почувствовал, как начинают наполняться воздухом сжатые до предела лёгкие. Он захлопнул рот, обретая контроль над своим телом, но язык отказывался слушаться. – Куда ходил Ханабуса? – услышал он голос Соэн. Она стояла перед ним, всё такая же красивая, со светлой ровной кожей и кукольным лицом. Её губы были плотно сжаты в ожидании, и это напомнило ему о том, что нужно ответить. Но… – Он куда-то ходил? – не понял Каин. Лука удивлённо изогнула правую бровь. – Он ушёл почти сразу за тобой. Сказал, что ему нужно по нужде, но я поняла, что это не так, – быстро произнесла она. В глаза её закралось подозрение. Сразу после того, как Акацуки побледнел. – Плохо, – бросил он, и из его уст это прозвучало как ругательство. Он обогнул девушку и почти бегом пустился по коридору, слыша лишь топот каблучков за ним. – Что случилось? Что? – Лука нагнала его у поворота, и ему пришлось замедлить шаг, чтобы она поспевала за ним. Попросить Соэн остаться здесь и подождать его было бессмысленно. – Я говорил с Кураном об Айрин, – почти простонал Акацуки. Его голос прозвучал зловеще, и слова повисли между ними в тяжёлом, напряжённом воздухе. Лука резко остановилась. Он тоже встал, пройдя ещё несколько шагов вперёд, и обернулся на неё. По лицу её было не понятно, что она чувствует, но он понял одно – сейчас от него требуется догнать и вернуть Ханабусу, пока он не встретился с Айрин. Кивнув девушке, он бросился бегом по коридору, оттягивая узел алого галстука, чтобы освободить дыхание. Вся эта беготня, спешка, нервозность – всё это ему уже так надоело, что он был безмерно рад тому, что Ханабуса забыл. И не подумал о том, что Айрин даже после этого остаётся ученицей Ночного класса и их одноклассницей. Что она будет жить в общежитии, как и всегда, и Ханабуса будет видеть её лицо на занятиях. – Не знал, что тебе нравится заниматься бегом, – услышал он знакомый голос справа. Резко остановившись, Каин обернулся и увидел Ханабусу, стоящего посреди коридора с удивлённым лицом. Он едва не пробежал мимо него, а аудитория за углом. Успел или… нет? – Куда ты… ходил? – спросил Акацуки, чувствуя удушение. Но не от бега, а от волнения. По лицу Ханабусы скользнуло недоумение и сменилось насмешливой улыбкой. – В туалет. – Врёшь ты, – выдохнул Каин, и Айдо засмеялся. Вполне искренне. Это заставило парня удивлённо взглянуть на кузена. Ханабуса смотрел на него, чуть сощурив лазурные глаза. – Просто возвращался в аудиторию за учебником. Вот, – он продемонстрировал ему книжку в коричневой обложке, и Акацуки вспомнил, что при нём до этого действительно не было ничего. Облегчение накатило волной, заставив тяжело вздохнуть и выпрямиться. – Не уходи больше без предупреждения, – недовольно бросил он. – Я вообще-то сказал тебе, что забыл учебник и иду за ним, – покачал головой Ханабуса. – Как всегда твои мысли заняты лишь этой мигерой. – Мигерой? – переспросил Акацуки. – Забудь, – поспешно произнёс Айдо и двинулся в ту сторону, откуда пришёл его кузен. Каин устало взглянул ему вслед, затем обернулся назад. Встретился ли он с Айрин? Назвалась ли она ему? Сказала ли вообще хоть что-нибудь или промолчала? Зачем она вообще пришла сюда после занятий? В её руках не было ничего для учёбы, но она знала, куда идёт. Возможно, встретиться с Ягари, но опять же – зачем? Если только она не жила в это время в Гильдии. – Что-то ты сегодня слишком часто зависаешь, Акацуки, – заметил Ханабуса, подойдя к нему. – В чём дело? Тебе так понравилась та девушка? – Та девушка? – На которую ты обернулся. Мне не удалось её разглядеть, но, наверное, она очень красива, раз ты на неё засмотрелся, когда у тебя есть великая и непревзойдённая во всём Лука Соэн, – подразнил его блондин. Акацуки бросил на него свирепый взгляд, когда понял, наконец, о какой мигере он говорил. Ханабуса засмеялся и поспешил ретироваться. Желая поддержать его игру, Акацуки побежал за ним. Однако перед глазами его до сих пор стояло бесстрастное лицо Айрин.

***

Ягари смотрел на неё, как на чужую. Как на ненавистного вампира, которым она, к слову, как раз и являлась, но за эти дни она встречалась с Тогой пару раз, пока жила у ректора, и надеялась, что это хоть как-то, но помогло ей наладить с ним контакт. Особенно после того, как Гильдия решилась вмешаться в её дело. – Не думал, что ты сегодня придёшь сюда. Только, спешу тебе сказать, занятия уже закончились, – холодно произнёс Ягари, собрав свои вещи со стола. Она устало мотнула головой. – Я услышала разговор ректора и Кирию. Мне нельзя было больше там оставаться, потому что… «Потому что, живя здесь, она никогда не вернётся к жизни. Да и Юки начинает подозревать что-то. Ей нельзя узнать о существовании Айрин, иначе она начнёт беспокоиться за Канаме и обязательно попробует как-то помочь. Это ничем хорошим ей не грозит», – процитировала она невыразительным голосом. Ягари исподлобья взглянул на неё и хмыкнул. Она проследила за ним взглядом до самой двери аудитории. Он неожиданно потеплел, хотя от него только что разило презрением и ненавистью. – Они вещь говорят. Эта Юки девчонка очень любопытная. С ней куча проблем, – проговорил он. – Ты теперь возвращаешься в своё общежитие? Наконец-то в корпусе перестанет разить вампиром. – Будто Кирию не вампир, – обронила она и поджала губы, заметив на себе взгляд Ягари. Он умел заставить замолчать другого лишь просто взглянув на него. Она поняла это в самый первый день их знакомства, но до сих пор забывала об этом. Потому что ей не нравилось, когда её заставляли замолчать. Потому что, слыша свой голос, она чувствовала, что ей становится легче. – На одно надоедливое лицо стало меньше. Это надо отметить. До свидания, вампир, – хмыкнул Тога. Айрин осталась одна в аудитории. Положив руку на холодный стол, она взглянула на пустые ряды. В темноте комната казалась немного жуткой, но вампирам темнота нравится. Однако не ей. Она больше любила свет, яркие цвета и человеческие праздники и развлечения. Она прожила шесть лет среди людей и видела их быт со всех сторон и углов обзора. Но она никогда не пробовала кровь человека на вкус, а теперь у неё нет даже крови вампира, чтобы утолить свою жажду. Есть только таблетки, чей вкус ужасен. – Ты там ещё не умерла? Знакомый до боли голос заставил её содрогнуться всем телом. Айрин окинула комнату взглядом в поисках его владельца и заметила стоящую в дверях аудитории фигуру. Она отодвинула дверь до конца и неспешно двинулась к ней. Айрин почувствовала, как побежали по коже мурашки, когда её глаза уловили знакомые черты лица. – Сэн, – произнесла она, и юноша хмыкнул, останавливаясь возле стола. Сколько же минут она простояла здесь в своих размышлениях? Она не услышала его шагов по коридору и, судя по его словам, он уже довольно долго наблюдал за ней. Кажется, мыслями она снова поддалась прошлому. Оно бывает слишком тяжёлым, чтобы таскать его повсюду с собой, но даже так, она всё равно не могла его так просто отбросить. – Боже ж ты мой! – с каким-то ликованием воскликнул юноша, заглядывая ей в лицо, словно увидев на нём что-то. – Что случилось? – с притворной заботой и участливостью спросил он. Она заметила на его губах кривую усмешку и отвернулась. Сейчас он над ней просто потешался. И она прекрасно это понимала. И помнила его роль в том, что «случилось». – Мы с Ханабусой расстались, – неожиданно на полном серьёзе отозвалась девушка. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь дыханием двух присутствующих. Айрин подняла лицо и в открытую посмотрела на Сэна, застывшего с каким-то непониманием рядом с ней. – О чём это ты? – проговорил он, как-то слишком тихо для насмешки и притворства. На миг ей послышалась в его голосе вина, которая быстро исчезла за вернувшимся задором. – Ты же собиралась быть с ним вечно. – Это единственный способ спасти его, – проговорила Айрин, глядя в его зелёные глаза, блестящие в темноте, рассеиваемой тонким полумесяцем, прорвавшимся сквозь тучи. – Спасти от чего? – переспросил Сэн. – От меня? – От меня, – не своим голосом ответила девушка. Она ещё ни с кем не обсуждала того, что случилось. – Ха-ха. Правда? От тебя? Ты же совсем безобидная, чего тебя бояться? – засмеялся он, и смех его странно звенел. Он подошёл ближе, словно желая лучше видеть её лицо, и она внезапно ощутила поднимающуюся внутри неё безмолвную ярость. Её пальцы сами сжались в кулак. Сэн отшатнулся и схватился за нос. Воздух почти сразу наполнился сильным металлическим запахом крови, и Айрин встряхнула рукой, чувствуя, как ноют от боли костяшки. На белой коже под слабым светом месяца она разглядела бурые пятна крови и подняла взгляд на парня, державшегося за лицо. Из-под его пальцев по губам и подбородку стекала кровь. Он облизал губы и посмотрел на неё с холодной яростью. Но не сдвинулся с места. Айрин внутренне с облегчением выдохнула. – Не суди других по виду, – прошептала она, приблизившись к его лицу. Её пугало собственное бесстрашие, но азарт уже захватил мысли. Она улыбнулась и похлопала его по руке, заставив сморщиться от боли. Молчание Сэна начинало пугать. Она осмелилась вытереть кровь об его воротник, и без того заляпанный бурыми пятнами, и отпрянула. Он всё так же безмолвно смотрел на неё. – Это тебе за тот раз, – проговорила Айрин. Неожиданно в ответ ей послышался тихий смешок. Она отступила на полшага назад, но Сэн с шумом опустил ладонь справа от неё на стол, быстро к ней приблизившись. Его лицо с залитым кровью носом казалось пугающим. – Что же в тот раз так не махала? – спросил он. Она затаила дыхание. Искажение больше не использовалась ею ни разу. Она боялась даже думать о нём, а все приёмы, которым её обучил Куро, будто назло вылетели из головы. Когда она в тот раз дралась с Сэном, в коридоре и потом во внутреннем дворе, она чувствовала прилив сил, но сейчас – лишь слабость. Потому что ей ужасно хотелось есть, а кровь Сэна заполонила собой весь воздух в комнате и медленно засыхала на его красивом лице. Она опёрлась ладонью в его грудь, отстраняя парня от себя. Её мутило, страшно мутило. Таблетки в кармане напомнили о себе приятной тяжестью. Кровь Ханабусы спасала её и поддерживала в ней полноценную жизнь. Она привыкла к её вкусу и вообще к ней привыкла так, что эти таблетки лишь на несколько часов были способны разогнать мысли о голоде. Но она эти четыре дня училась выживать только с помощью заменителей. Даже присутствие человека – видимо, приходила та самая Юки, – не смущало её так сильно, как сейчас один вид крови на лице Сэна, снова очень близко оказавшемся рядом с её лицом. – Отпусти меня, – прошипела Айрин, когда почувствовала его пальцы на запястье своей руки, которой она опёрлась в его грудь. – Или я сломаю тебе ещё и руку. – О! Правда? – насмешливо спросил он. – Кажется, с твоим плечом всё нормально, да? – пальцы второй руки скользнули вдоль её сломанной раньше руки вверх, чуть задержавшись у локтя, и застыли там, где столько дней оставались синяки. – Кажется, да, – промолвил он. – Вот и хорошо. Она уставилась на него во все глаза. Сэн хмыкнул и отпрянул, отпустив её запястье. Из кармана брюк он вдруг достал носовой платок и приложил к лицу, чтобы остановить всё ещё текущую из носа кровь. Она услышала звук вправляемой кости, думая при этом о том, что странно видеть кого-то, кто до сих пор носит с собой носовые платки, как в прошлые времена. А ещё думая о том, почему в его голосе было столько облегчения. – Кажется, кость задела твой мозг, – невнятно проговорила девушка. – О чём ты, Сухарь? Если хочешь извиниться, то будь добра называть такие вещи своими именами, – отозвался он. Платок в его руке был весь в крови. Она поспешила отвести взгляд в сторону. – И ещё, – вдруг продолжил он. – Ты не рассказала никому, что я тогда был в коридоре, когда это случилось с твоим ненаглядным. – Это не имело смысла, – покачала головой девушка. Ей следовало тогда постоять за себя, а не желать чужой помощи. Ханабуса, как и думал его отец, пострадал, защищая её. От этой мысли её скрутило и стало плохо. Даже хуже чем тогда, когда она увидела их в коридоре, идущих ей навстречу. Хуже, чем когда Ханабуса посмотрел мимо неё, вернувшись сюда за учебником. – Спасибо. – Что? – Айрин повернулась к нему лицом, но аудитория была уже пуста. Сэн ушёл, но его «спасибо» до сих пор звучало в её ушах. Она не верила в то, что услышала. Сэн был последним человеком, кто скажет спасибо. А она – последним, кому его нужно говорить. Вытирая носком туфли с пола кровь, Айрин вдруг замерла и подняла взгляд на дверь. Но там никого не было. Никто не ждал её в коридоре. Никто. Потому что «никто» теперь её не помнит.

***

Он сгрёб пальцами волосы по направлению к затылку и отпустил их, морщась, когда тёмные пряди упали обратно на лоб. Светильник на тумбе едва-едва рассеивал мрак в комнате. На спинке стула, оставленного от письменного стола, белая форма особо ярко выделялась на фоне всего остального, но бурые пятна терялись в темноте спальни, однако он знал, что они есть там, на воротнике. Потому что Айрин вытерла об него свою руку. Сэн устало вздохнул, проведя ладонями по лицу. Нос уже почти не болел, но ощущение сохранялось до сих пор. Как и запах крови, виновником которого был не только испачканный пиджак. Она ударила его слишком резко и сильно. Он не ожидал подобного, как и того, что ничего не сделает ей в ответ. Всё-таки она ударила его, ведь так? Но у него просто не поднялась рука дать сдачи. Потому что жизнь нанесла ей более глубокую рану, чем бы он мог ей нанести. И потому, что он все эти дни испытывал вину и тревогу за то, что сделал с ней в коридоре. Сжав и разжав пальцы руки, он посмотрел на свою ладонь и опустил её обратно на кровать, повернувшись на бок. Это был первый раз в его жизни, когда он настолько сильно сожалел о том, что сделал. Грызущее чувство в груди преследовало его бесконечно долго, до сегодняшнего дня, пока он не убедился в том, что кость цела. Он проверил это под глупым предлогом и нечаянно выдал свою тревогу. Она тогда так удивилась. – Глупая девчонка, – пробормотал Сэн в подушку и сморщился, когда в носу чуть кольнуло. Ему следовало быть более осмотрительным. Айрин вызывала в нём всегда раздражение, злость и неприязнь. Он настолько привык к этим чувствам, что нечто другое, вроде беспокойства и раскаяния, совершенно выбили его из колеи. Они заставили его почувствовать сожаление и сочувствие. Тогда, в кабинете, он успел уловить выражение её лица, прежде чем девчонка собралась. Он узнал его, потому что когда-то у него было такое же. Когда-то он тоже чувствовал всепоглощающие боль и отчаяние внутри, чувствовал их каждую секунду своего времени, пока на то, чтобы даже просто чувствовать, у него не осталось сил. Тогда, увидев её, он вдруг понял, что у неё теперь ничего нет. Но вместо радости и ликования он ощутил вдруг пустоту. Пустоту и горечь. Потому что на деле он никогда не желал, чтобы кто-то прошёл через то же, что и он. От осознания этого свело скулы. Как и от того, что он был обязан девчонке теперь. Она не рассказала никому об его участии в том инциденте, хотя это он спровоцировал Айрин. И он мог быть на месте Айдо, но ему повезло. А блондину нет. Если бы её слова дошли до Канаме, последнее безопасное место в его жизни пришлось бы оставить. Куран и без того питал к нему ничем не прикрытое недоверие после того, как дневник Розалинды Блэквуд оказался в руках Куро. Ему бы не простили такого явного насилия в Ночном классе. Однако Айрин промолчала, и своим молчанием она спасла его от многого. Это «спасибо», сорвавшееся с губ, никак не могло покрыть всё то, что он ей сделал. Понимая это, он чувствовал лишь ещё большую горечь. Потому что не знал, как вернуть всё на свои места. Зато он знал, что она стёрла блондину память, и теперь её имя у них под запретом. Как знал и то, что этот шаг был верным ходом в плане Куро. Айрин приблизила свою погибель этим, но он не даст Совету воспользоваться её отчаянием и выиграть. И он даже знает, как это сделать, знает, как изменить конец акта, который начался с её разбитых надежд. И прежде всего он должен заставить её поверить ему. Между отчаянием и верой очень тонкая грань.