Я настоящий!

Гриллби

В этом городе происходят странные вещи. Я редко удивляюсь чему-либо. Меня можно назвать скептиком с большой буквы. Но последний месяц оказался в крайней степени необычным. Всё началось с чувства дежавю, как оказалось, охватившего всё Подземелье. Монстры приходили в мой бар и уходили, ничего особенного вроде бы, но порой из их разговоров доносились беспокойные интонации. Так, например, один мой клиент жаловался другу, что сегодня всё вокруг вызывает в его памяти смутные образы, которые он уж видел и даже испытывал на себе. — Отвечаю, я с утра как подошёл к зеркалу, так и накрыло. Словно уже раз сто умывался и брился, аж кожа скрипит, но нет! Херня какая-то… — Может перебрали вчера? У меня тоже приход случился… Будильник с полки грохнулся. Меня так этот звук довёл, что я чуть жену не прибил! Каждая секунда нашей жизни уникальна. Но не смотрите на эту мысль романтически. Я говорю о том, что всё окружение состоит из слишком хаотичных элементов и частиц, поэтому даже рутинные действия не могут повторяться точь-в-точь. Однако в то утро я чувствовал во всём совершенную предсказуемость и подсознательно схватывал и воспроизводил моменты, которые ещё не произошли. Короткий взгляд в будущее из прошлого, но с ощущением, что я уже был там. В этом будущем. Но меня вернули. Потом ещё несколько клиентов упомянули в разговорах (со мной в том числе) о вспышках подобного чувства. Я предпочёл списать аномалию на капризы Эботт. Возможно, что концентрация нашей магии внутри горы именно в это утро превысила норму и отражается на жителях таким образом, вводя в заблуждение коллективный разум. Объяснение успокоило моих гостей, и все опять налегли на выпивку и съестное, погружаясь в привычные беседы, споры и азартные игры. Я тоже вернулся к делам и в ворохе забот вскоре позабыл о преследующем дежавю. Однако в разгар рабочего дня ко мне пришёл некто. Хотя способ его передвижения я бы не назвал обычным шагом. Этот полумертвец то ли доковылял, а то ли приполз к чёрному ходу, возле которого я обыкновенно отвлекался на перекур. Бросив бычок сигареты в снег и придавив его туфлей, я потянул за ручку покосившейся двери и вернулся в тёплое помещение. Нынче было морозно, отбоя от клиентов нет. Все хотят согреться за стаканом джина или промочить воспалённое горло крепким виски. Пожалуй, я люблю свою работу. Каких бы недалёких индивидов я не обслуживал, есть в барменской профессии что-то возвышающее. Оно и ясно: когда все вокруг пьяны, опрометчиво выдают свои тайны или делают что-то из ряда вон, невольно почувствуешь себя умнее. Хотя, чтобы осознавать превосходство, мне не обязательно видеть пьяные лица. Самодостаточность — лучший спутник в жизни. Я хотел было вернуться в зал и пройти к барной стойке, ставшей уже такой родной (роднее дочери, что совсем от рук отбилась, подростки…), как вдруг в дверь что-то заскребло. «Сквозняк», — сразу решил я и вернулся, чтобы получше запереть чёрный ход. Я непроизвольно поморщился от отвращения. Запах, который донёсся до меня в те секунды, был невыносим. — Что за вонь?.. — Я толкнул дверь, заведомо приложив к лицу носовой платок. Когда я увидел скребущегося гостя, платок просто выпал из руки. Даже не знаю, что было омерзительнее: запах, который он источал, или его вид. К бару принесло какой-то труп, а не монстра. Его серая кожа настолько иссохла, что покрылась инеем, жидкие волосы сосульками застыли на лбу, из приоткрытого кривого рта выходили тугие хрипы, пробитую голову покрывала уже засохшая кровь, но самым пугающим был, несомненно, взгляд. Он затравленно смотрел на меня и только левым глазом: на месте правого находилась чёрная щель, края которой обрамляла сморщенная кожа. — Г-г-гриллби… — просипел он, протягивая руку. Меня передернуло от ужаса, и я даже не обратил внимание, что этот монстр знает моё имя. — Что за…?! — На чистом рефлексе я дёрнул дверь на себя. Однако жуткое существо припечатало левую руку к проёму, и дверь, чуть не сорвавшись с петель, сильно ударила по его скрюченным пальцам. Ещё несколько раз я долбил по ним, но монстр продолжал ломиться внутрь, не придавая никакого значения боли и ушибленным фалангам. — Уходи, пока я не спалил тебя вместе с потрохами! Угроза не подействовала. Кажется, смердящий вообще никаких преград не видел и не слышал. Как позже выяснилось, он был почти глух. Тогда я распахнул дверь и пнул непрошеного гостя в грудь. Тот, наконец, отпустил дверной косяк и, пошатнувшись, мешком упал в снег. «Нужно сообщить Папирусу и постараться не выпускать никого из бара… Судя по всему, этот тип опасен и безумен», — лихорадочно думал я, опуская тяжёлый железный засов, который раньше не использовал. «Но сначала нужно позвонить Фуку…» Пока я набирал номер дочери, думая, как бы сообщить посетителям о ненормальном монстре, чтобы те не ударились в панику, из-за двери снова донёсся болезненный хрип: — Г-гриллби… Дружище. Это я… Санс. И в этом измождённом басе я действительно признал голос своего товарища. Сбитый с толку, я задержал палец над кнопкой вызова. — Я… не причиню вреда. Мне бы… поесть… Но с собой… брату, — продолжало выдыхать существо, назвавшееся Сансом. Из моральных соображений я не стану в точности передавать речь, которой он изъяснялся. Скажу лишь, что он комкал слова. Среди этого потока я еле разбирал фразы и предложения. Затем послышался глубокий вдох, и монстр выдал с заметным усилием, похоже, что говорить чётче стоило ему огромных трудов: — Ты не веришь? Но ты слушаешь, Гриллби. Стоишь за дверью и слушаешь. Значит, ты сомневаешься. — У меня нет оснований доверять тебе, — в свою очередь сухо заметил я. — Дружище, громче! Я туг на ухо. — Он зарокотал во вкрадчивом смехе, очень похожем на смех Санса. Я повторил, но уже не так уверенно. Какой бы абсурдной ситуация не была, вспоминая утреннее дежавю, я подумал, что облик скелета вполне мог быть искажён аномалией. Через подобное мы уже проходили, превратившись в людей. Но также он сказал, что ему нужна еда. И, судя по его виду, она была жизненно необходима. Он вновь подал голос, вырывая меня из раздумий: — Не знаю, случалось ли это в твоём мире, но… Помнишь, как много лет назад я, сидя за барной стойкой, подшучивал над пьяным кроликом? Да, подобное было и не только с кроликом. От шуток Санса в первую очередь страдал сам Санс. Однако в словах гостя меня заинтересовало иное… Я поднял засов, с опаской приоткрыл дверь и, вновь столкнувшись с жутким взглядом, спросил: — Почему ты сказал «в твоём мире»? Он наклонил голову, ссутулившись ещё сильнее. — Приятель… Времени мало. Всё, что мне нужно — еда. Объедки сойдут. Я не склонен к эмпатии. Чужие эмоции мало меня трогают, а я больше тяготею к рационализму. Разве что Санс порой забавляет своей несдержанностью. Он-то будет рвать глотку и выказывать всё, что лежит у него на душе, получив удар оглоблей в лицо. Даже если он сам наступил на грабли, а так обычно и происходит. Но этот монстр, от которого разило мертвечиной, болезнью и, наверное, самим Адом, настолько поразил меня забитым видом и исходившей усталостью, что я отмёл всякие вопросы и приказал ему ждать. Лучше дать этому типу то, что он хочет. Да и клиентов оставлять надолго нельзя. Что только не натворят монстры на пьяную голову без присмотра… «Если это действительно Санс со своими непревзойдёнными шутками…» — сетовал я, направляясь на кухню.«Просил объедки? Будут объедки». Однако я старался укладывать в контейнеры блюда наиболее пригодные к употреблению: почти нетронутый гамбургер, оставшиеся со вчерашнего дня салаты… Даже упаковал лазанью, которую только и надо, что разогреть в духовке. «Пускай наестся, выпишу потом чек за всё время и попрошу почтальона бросить его в ящик Папируса». Снова захотелось курить. Когда я вернулся с пакетами припасов, «Санс» выхватил их, и тугая слюна тут же стекла по его подбородку. Не поблагодарив и вообще ни слова не сказав, он развернулся и устремился в лес, да и со столь удивительной прытью, что я даже не успел заметить, как его сгорбленный силуэт скрылся в лесной чаще. — Короткий путь, — заключил я, закурив последнюю сигарету. — Точно Санс.

***

Я предпочёл выкинуть из головы случившееся. Старшему скелету в последнее время всё труднее жить среди монстров, которых он сам же и настроил против себя. Жаль его. Как учёный он подавал большие надежды. Если бы не непробиваемый характер, он бы смог добиться многого. Но каждый куёт свою судьбу сам. В тот же день Подземелье облетела громовая новость. На границе Снежнеграда было замечено присутствие человека. Весть сильно осложнила мой рабочий день: в бар повалило огромное количество монстров, желающих отметить скорое освобождение из-под плена горы. — Сейчас окрестности проверяют капитан Папирус вместе с Сансом. Даже Андайн подключилась. — Так она и подняла всех на уши! Говорят, именно рыбка учуяла человека. — А разве это не Папирус доложил Азгору? — Да какая разница?! Главное, что свобода! Свобода так близко! — За это и выпьем! Аарон и Чилдрейк стукнулись бокалами, в которых пенилось тёмное пиво, и с наслаждением приложились к ним. Вспомнив дневной визит «Санса», я осторожно поинтересовался: — А братья-скелеты как себя ведут? — А? — переспросил Аарон, глупо уставившись на меня. Сохраняя каменное лицо, я уточнил: — Вы видели сегодня Санса и Папируса? — Ну, я видел, пока шёл сюда. — Чилдрейк с вызовом смотрел на меня, пока делал затяжной глоток, а затем поставил на барную стойку уже опустевшую пинту. — Санс не вёл себя… Странно? — Я активно протирал один из стаканов, но интонацию держал равнодушную. — Да нет… — почесал затылок монстр. — Как обычно. Рожа, будто говна навернул. Аарон и Чилдрейк переглянулись и громко заржали, довольные отпущенной шуткой. Стерев с глаз выступившие слёзы, они попросили повторить пиво. Наполняя бокалы, я стоял спиной к монстрам, но продолжал вслушиваться в диалог. — Правда Папирус держался с ним несколько иначе, как мне показалось, — донёсся задумчивый голос Чилдрейка. — Это как? — Не орал на него и не бегал со скалкой, как жена с мужем-алкоголиком! И снова они пустились в неудержимый хохот. Чувствуя стыд за этих идиотов, я еле сдержался от того, чтобы не приложить ко лбу руку. Значит, Санс не сошёл с ума и не подался в лесные отшельники. Тогда что за номер он устроил сегодня? Но времени задуматься над этим у меня не было, и я с головой погрузился в работу, решив отложить вопросы на потом. Ближе к ночи, когда весь персонал был отпущен по домам, а задержавшиеся пьянчуги — выпровожены, я спустился в погреб, чтобы провести перерасчёт алкоголя. Поглощённый мыслями о том, что стоит заказать от поставщиков Нового Дома два ящика ликёра, я, должно быть, не заметил, как наверху что-то хлопнуло. Освещая пространство фиолетовыми сгустками магии, что горели на моём указательном пальце, точно на свече, я бегло осматривал полки и фиксировал оставшееся количество выпивки. Вдруг с потолка осыпались крошки мёрзлой земли. Я тут же стряхнул их и, удивлённый, прислушался. Доски, что устилали пол бара, протяжно скрипели под чьими-то тяжёлыми шагами. Я сжал зубы от досады. Бар уже давно закрыт, он не работает ночью в будни. Каким же интеллектом надо обладать, чтобы не понимать этого?! Или не уметь читать, чтобы не увидеть на вывеске часы работы?! Я потушил огонёк, вышел из погреба в зал и осмотрелся. Никого. — Кто здесь? Мы закрыты. Однако никто не ответил. «Человек?..» — с замиранием в сердце предположил я. «Решил спрятаться?» Я нащупал в кармане пиджака кольт и быстро вытащил его. Держа пистолет наготове, я проходил мимо столиков, внимательно озирая помещение. Мощь души одного человека не сопоставима с душой монстра, но метко выпущенная пуля исправит это. — Лучше тебе выйти с поднятыми руками, — вновь предупредил я неизвестного взломщика. В этот момент со стороны диванов раздался судорожный вздох. Стремительным шагом я пересёк залу и, выставив дуло вперёд, упёрся им в чей-то висок. Красный глаз блеснул в полутьме бара и посмотрел на меня, а в нос снова ударила приторная вонь. — Т-ты? — поражённо выдал я и зажёг над пальцами пламя, освещая уродливое и худое лицо, несомненно принадлежащее Сансу. — Можешь убрать оружие… — просипел он и указал в сторону топора, лежавшего на столе. — Как я убрал своё. — Не уберу, пока ты, сукин сын, не объяснишься мне. — Хотя я и говорил спокойно, но начинал терять самообладание и возвёл курок, намереваясь напугать чёртового шутника. Однако скелет лишь опустил голову и, не отрывая взгляда от лезвия, вымолвил: — Извини, приятель. Я не слышал, что ты здесь. Даже не учуял. Хорошо прячешь магию. Он испустил горький смешок и затряс головой. Мне только и оставалось, что закатить глаза и спрятать кольт обратно в пиджак. Обогнув столик, я опустился на диван напротив и, сцепив руки в замок, спросил: — Санс, что за херню ты творишь? Скучно? Принять тебя на работу в бар? Может быть тогда у тебя не будет времени на дурацкие розыгрыши? — Я не слышу тебя. Громче, — произнёс он устало. Нет, это уже ни в какие рамки! Сколько этот ленивый мешок костей будет испытывать моё терпение и тратить моё время? Он что, задался целью стать абсолютным изгоем и довести даже меня? В крайности решил броситься, глупый скелет. — Так, на выход. И чтобы я больше тебя не видел. — Я указал в сторону двери, но безумец даже ухом не повёл. Тогда я встал и, схватив его за капюшон, протащил по полу, намереваясь выставить вон. Но монстр выскользнул из загаженной и порванной куртки, рухнул на доски бара и зашёлся в утробном смехе, от которого меня бросило в дрожь. — Когда ты стал таким негостеприимным?! — воскликнул он, перевернувшись на спину. На нём оставалась лишь футболка, поэтому я смог видеть его руки… Нет. Это были кости, обтянутые кожей. Вся в струпьях, язвах и непонятных пятнах, вид которых вызывал неконтролируемую тошноту. На тело грузного Санса грим такой худобы наложить невозможно. Он смотрел в потолок и, не убирая с лица улыбки настоящего психопата, всё причитал: — Я пришёл… Пришёл сюда из другого мира, считай, из Преисподней. Еду, что ты отдал, братишка благополучно выблевал мне на колени и пальцы. Как маленький, ей-богу! Всё ему разжевать надо и протолкнуть! Серьезно, будь у меня под рукой кормящая грудь, я бы заставил его высосать молоко из неё досуха! Но он погрузился в сон. Такой глубокий, почти смертный. Я так и не смог его растолкать. А затем… Жуткий монстр поднялся и дополз на четвереньках до стола, за которым сидел минутой раннее. Нащупав окровавленный топор, он перевернулся, сел на пол и прижался спиной к диванчику, чуть ли не с нежностью разглядывая и водя пальцем по холодному лезвию. — …я убил его. Я подарил ему долгожданный ПОКОЙ! Его оружие метнулось далеко в сторону. Псих схватился за голову и коротко заскулил. Но безумный скелет не прекращал говорить, кашляя, воя и качаясь из стороны в сторону. Видеть такое — кошмар наяву. И на короткое мгновение я даже испугался, что вот-вот заражусь его сумасшествием. Вся реальность точно сосредоточилась на его исступлённом монологе. — Убил… Убил его. И убиться сюда пришёл. Или побоялся там оставаться? А вдруг я бы сожрал прах Папируса? Интересно, стал бы я калекой? Как долго бы я умирал в собственном доме? В собственных фекалиях, моче и воспоминаниях! Ах, теперь я знаю правду! Всё знаю, всё помню. Но это не она… Не её вина, что мы сдохли все. Я видел, как растут цветы в грязи. Ты видел, приятель? Санс резко обернулся на меня, а слезы так и продолжали течь из его глаза. — Весной такое случается на Поверхности. Хах, Гриллби… Я так давно не говорил это слово. «Приятель», «друг», «дружище»! Ахах! АХ-ХА-ХАХ! Он резко подскочил и направился ко мне, протягивая ладонь. — И я знаю, что ты — не тот Гриллби, с которым я братался, но всё же пожми мою руку, приятель. Приятель… Я буду повторять это, ты позволишь? Костлявые пальцы сдавили мою кисть с такой силой, что я поморщился от боли, но, впав в шок, продолжал слушать его речь, внезапно ожившую и такую ясную, что я запомнил чуть ли не каждое его слово. Развернувшись, псих вознёс руки к потолку и с наслаждением проговорил: — Я вернулся. Этот маньяк точно впитывал в себя всю нормальность окружения. Теперь вокруг сплошной психоз… Мне хотелось прогнать его взашей, а ещё сильнее — спалить дотла прямо сейчас. Он психопат, абсолютный урод, нежить! О таких существах говорят, что правильнее убить и прекратить их мучения. Это не мог быть Санс, но лицо… Лицо и голос непременно принадлежали чёртовому скелету. Неужели он правда явился из другого мира? Если так, то что за чертовщина там произошла?! Даже знать не хочется. Однако вопросы так ярко горели во мне, что я вновь почувствовал себя монстром, тело которого покрывает привычный огонь. — Она здесь. Но… Я не могу идти туда, — наконец проговорил он, шатнувшись и пряча глаза за слипшимися прядями волос. А затем вздрогнул, согнулся и медленно прижал ладони к лицу, шепча: — Я сорвусь… Она в опасности. Я хочу только смотреть. Вдыхать. О, запахи многое говорят. Я вижу её по тому аромату. И воссоздаю. Он выглядел отчаявшимся. Даже я невольно пожалел его. — До сих пор чувствую руку… — Монстр прикоснулся ладонью к щеке. — Вот здесь. И её воспоминания… тут. — Он приложил указательный палец к груди и слепо уставился в пол, громко и отрывисто дыша. — Какая там жизнь, какой там я… — протянул безумец в восхищении. — Он любит. Брат весел. А девочка… Её чувства наполняют всё сердце! Неимоверная красота. В нашей грязи цветов не растёт. Всё погибло, всё пропало… Всё было куда более странно, чем можно представить. Страх уже отпустил меня, оставляя непонимание. Этот Санс говорил и говорил, кажется, даже позабыв обо мне. Беседовал с собой или с теми воспоминаниями, которые выуживал из головы и топил в ручье множества слов. Но из того ропота, бормотания, хрипоты и кашля, который он выпускал наружу, я всё же смог сделать кое-какие выводы. Здесь находится девушка, к которой ему необходимо попасть. Он описывал её как спасительницу, с заразительным упоением, чуть ли не закатывая глаза от удовольствия. Но потом заламывал пальцы и бешено качал головой, упоминая, что не может встретиться с ней сейчас. — Я всё ещё не в себе. Я всё ещё не в себе… Пока слушал его, я осмелел и дошёл до барной стойки. Ночной гость не обратил внимание на движение со стороны и продолжал бредить «белой Восьмой» — так он её называл. — Я прослежу, чтобы никто не нашёл… Я потянулся за стаканом, чтобы наполнить его джином. Кажется, у него что-то вроде истерики. В таких случаях необходимо выпить. — Её ищут, да. Я прослежу. Чужаки не приблизятся к этому дому. «Что?» Поражённый догадкой, я развернулся, чтобы спросить, и тем самым отвлёкся от разливания алкоголя. — Ты не о человеке ли говоришь? Джин уже переполнил стакан и прозрачной лужей разлился по поверхности барной стойки. Заметив это, я цыкнул и с досадой перевернул бутылку. От моего порывистого движения очки съехали на нос. Я принялся собирать тряпкой пролитую выпивку, пахнущую хвоей и спиртом. — О, человек… — ответил задумчивый голос. — Она человек, да. Но славный человек, Гриллби. Я схватил джин и, подойдя к больному Сансу, всучил выпивку в его дрожащие руки. — Ты знаешь, где прячется человек? — серьёзно спросил я. Монстр запрокинул голову и одним глотком осушил джин до дна, а затем согнул ноги в коленях и положил на них локти. Пальцы расслабились и отпустили стакан. Но расстояние для падения было небольшим, поэтому он лишь перевернулся и прокатился, вырисовывая полукруг. Несчастный выдохнул и посмотрел на меня. — Ты сохранишь эту тайну, дружище? — Не требуй невозможного, — отрезал я, сложив руки на груди. — Сохранишь, я тебя знаю. — Он опустил голову и хмыкнул, дёрнув плечами. — Ты в своём уме?! — Я наклонился, чтобы подобрать стакан, и в этот момент скелет прошептал с улыбкой: — Уже давно нет. — Согласен, глупый вопрос. — Поправив очки, я отошёл к бару и налил ещё джина, в этот раз и для себя. Затем вернулся к монстру. — Так почему ты уверен в том, что я буду молчать? Он коротко посмеялся и, подняв руку, чтобы забрать стакан, ответил: — Ну, во-первых, прах безмолвен… Мой ужас и его громкий хохот. Монстр опять запрокинул голову и выпил всё залпом, чуть ли не закашлявшись от смеха. Постучав себя по груди, он добавил: — Шучу, друг, шучу. Хватит с меня убийств. — Ты всё так же неуместен в своих шутках, чёртов скелет, — процедил я, вырвав стакан из грязных пальцев, прежде чем он снова уронит его. — Ещё налить? Санс просипел: — Давай сразу бутылку. Разозлённый до небывалых пределов, я забрал со стола джин и, присев напротив монстра, отдал ему чёртов алкоголь. — Ты на эту бутылку сядешь, если продолжишь морочить мне голову. — Грозный дружище Гриллби… Знатно же у тебя подгорело! — Скелет снова расхохотался, на этот раз громче прежнего, и приложился к джину с двойной силой. Я не мог понять, от безумства ли он так ясно заговорил или от того, что опьянел. — Ладно. Ребус прост. — Санс оторвался от пойла и вытер рот. — Не сообщишь ты о человеке, поскольку её прячут здешний я и мой… то есть, его брат. Я тряхнул головой и снял очки, потирая переносицу. — Так-так, погоди. Хочешь сказать, что капитан королевской стражи и часовой нашего города укрывают представителя враждебной расы? При этих словах глаз монстра округлился, а в приоткрытом рту громко застучали зубы. Те, что ещё остались… — К-к-капитан? — срывающимся голосом переспросил он. — Мечта Папируса здесь исполнилась?! То-то он был так грозен в баре… Даже рыбина слушалась. Он уронил бутылку, запустил пальцы в волосы, а его губы растянулись в улыбке-оскале. — Как красиво братишка убил косточку тогда! Как красиво… Ты не помнишь? А ты и не должен. Это случилось в одной из прошлых её жизней. Я получил неземное удовольствие… Её кровь, её рёбра, кости, внутренности наружу… Когда её белое стало красным, из меня вылилось моё белое. Великолепно… Мерзкая рука опустилась на моё плечо и тряхнула, совершенно не рассчитывая силу. У меня спёрло дыхание. Монстр резко сменил интонацию и теперь говорил так, словно боялся самого себя. — Я сорвусь… Сорвусь. Гриллби, я пришёл сюда с совершенно иной целью! — Он уставился вопрошающе-молебно, а в красном зрачке бушевала паника. — Дружище, помоги мне! Помоги обрести разум. — Да что ты хочешь от меня, псих?! — Дай переночевать здесь. Утром я уйду. Уйду, чтобы вернуться как можно более нормальным. Ты должен проследить за этим! — Он уже двумя руками взялся за меховой воротник моего пиджака и встал на колени, усиливая тряску. Пытаясь высвободиться, я бил по его суставам, но монстр упорно повторял: «Мне нужно. Мне нужно». Вскоре смысл этих слов поблек и стал звучать пусто. — Отвали, ненормальный ты сукин сын! — Мои ладони покрылись фиолетовым пламенем и опустились на кисти его рук. Санс одернул их тут же, зашипел и принялся дуть на обожженную кожу. «Ну, хоть огонь он чувствует». — Я с облегчением потёр ладони друг об друга и поднялся, свысока взирая на скелета. И страшно, и жалко смотрелся он сейчас. Сложился на полу и облизывал собственную руку. Блудливый, побитый пёс, иначе и не скажешь… «И что с ним делать?» Сегодняшний рабочий день был так долог. Я уже валился с ног, а теперь ещё и это… В кармане штанов гулко завибрировал мобильный телефон. Звонила Фуку. Нехотя я нажал на кнопку принятия вызова. — ОТЕЦ?!!! — раздался требовательный и резкий голос из динамика. — Фуку? — в свою очередь произнёс я, подделывая вопросительную интонацию. — Ты видел время?! Где ты?! Ты хоть знаешь, что в Подземелье человек?!!! Я тяжело выдохнул. — Эта информация мне известна. — Тогда какого, мать твою, ядрёного хрена ты до сих пор не дома?! Эта мелкая засранка окончательно вывела меня из себя. Я проводил столько воспитательных бесед, чтобы она не сквернословила. Вот же… — Что я говорил тебе о ругательствах, негодная девчонка?! Страх потеряла совсем, обращаться так к отцу?! Мало наказаний за неделю? Сначала на том конце телефона повисла тишина, и я почувствовал короткое удовлетворение. Неужели она наконец присмирела? Но нет. Фуку так заголосила, что у меня затрещало в барабанной перепонке: — ТЫ НЕВЫНОСИМ!!! Где-то на улице бродит человек! Ты задерживаешься на работе и даже не удосужился позвонить и предупредить меня! А когда наконец-то поднял телефон, то заладил своё: «Фуку, не ругайся!», «Фуку, сиди ровно!», «Фуку то, Фуку это!». Знаешь, когда мне принесут твой прах, я ни искры по тебе не пророню! И прежде чем она бросила трубку, я услышал процеженное сквозь зубы: — Что за тупица… Прекрасное завершение дня. Спрятав телефон, я устало помассировал виски и зажмурился. Всё нужно делать последовательно. Особенно, когда обстоятельства напирают на тебя со всех сторон. Безумный монстр, пришедший из параллельного мира прячется в моем баре, просит ночлег и еду. В доме главы королевской стражи находится человеческая девчонка, которую нельзя выдавать. У гордой дочери проснулся приступ волнения за меня. С ней никакой родительской магии не хватит… Я иссохну раньше, чем эта незатухающая спичка вырастет. Ладно, Фуку и мой сон важнее. Остальное обдумаю завтра. — Так… — Я развернулся к жуткому Сансу и, собравшись с мыслями, сказал: — Разрешаю тебе остаться, но ни шагу за пределы бара, пока не вернусь. Я указал рукой на входную дверь. Монстр кивнул. — Второе, ничего не трогай. Если захочешь есть, можешь брать всё, что лежит в чёрных контейнерах. Понял? Только в чёрных. Он снова молча опустил голову. — Третье, умойся. Если ты ляжешь спать на диване, вонь не выветрится из него до скончания века. Я оставлю окно открытым, а ты разберись со своим запахом. Умывальня и всё мыло, что есть, в твоём распоряжении. — Тут я поморщился и с сомнением заметил: — Хотя боюсь, что на тебя этого не хватит… Скелет продолжал хранить молчание и только кивал. — Ладно… Я похлопал себя по карманам, проверяя наличие ключей и прочей мелочи, которую мог забыть на рабочем месте. Убедившись, что всё в порядке, я направился к выходу, и когда пальцы мои сомкнулись на ручке, знакомый бас со смехом прохрипел: — Крошке Фуку привет. От такого «привета» кровь стынет в жилах, должен сказать. Подавляя раздражение, я открыл дверь, вытащил ключи и, не оборачиваясь, бросил ему короткий и ясный ответ: — Иди к чёрту. Санс, которого я знал, тоже считал смешным отпустить поганую шутку такого рода. Но стоило один раз хорошо предупредить… Всякий зверь боится огня. Хотя, зная Фуку, монстр вполне мог огрести и от её биты. Однако этот тип невольно заставлял цепенеть даже меня. Я не знал, что от него ожидать. «Он точно душевнобольной…» Я захлопнул дверь.

***

— Ты уверен, что стоит выходить на работу? — зевающая Фуку стояла в прихожей и наблюдала за тем, как я шнурую ботинки. Из соображений безопасности Азгор постановил временно отменить занятия, поэтому моя дочь осталась дома. — Я от своих обязанностей не освобождён. — Я поднял взгляд на неё. — И у тебя, Фуку, совсем не каникулы. Все задания будут в скором времени выложены на сайт школы. При этих словах Фуку недовольно сдула ярко-голубую прядку со лба и закатила глаза. — И даже не думай отлынивать! — Я выпрямился, продолжая пристально смотреть в её нахмуренное лицо. — Твоя успеваемость и без того оставляет желать лучшего. — Зануда… — еле слышно буркнула она. — Ну-ка повтори. Оробев от моей интонации, Фуку тут же сложила руки в замок и вжала голову. Строгий голос всё ещё действовал. Пока. Я устало вздохнул: после вчерашней задержки в баре я вернулся домой слишком поздно и практически не выспался. С превеликим удовольствием устроил бы себе выходной, но дело не терпит отлагательств, особенно, когда в стенах твоего заведения сидит чертовски странный тип. Напоследок одарив дочь выжидающим взглядом, я развернулся и ступил за порог, как вдруг Фуку окликнула меня: — Ты забыл. С угрюмым выражением лица она протянула мусорный мешок, который я собрал с утра. — Да… Точно, — спохватившись, я вытянул пакет из её цепких пальцев, на что Фуку с хитринкой отметила: — Непохоже это на тебя — отдавать старьё. Я прокашлялся и прикрыл глаза, решив никак это не комментировать.

***

Всё королевство переведено в режим боевой готовности. Ещё на переправе между Водопадьем и Жаркоземьем я оказался в такой толкучке, что еле протиснулся к Лодочнику. Влажная земля была сплошь вытоптана следами монстров, искавших человека, а некогда высокая и остролистая трава примялась и покрыла землю массивной коркой, сочась бесцветной кровью. Тут человеку уже негде укрыться. Остаются только пещеры. «Но если тот Санс не врал, они и там её не найдут…» Заплатив лодочнику за переправу, я ступил в мокрый от прилившей воды снег и цокнул, когда щиколотки, с которой сполз носок, коснулся неприятный холод. День определённо начинался не так… Я совсем не хотел видеть этого беса снова. А дышать его смрадом — тем более. «Надеюсь, он выполнил мою просьбу», — думал я и с ужасом представлял, сколько грязи он оставил в уборной. По дороге я не отрываясь смотрел в сторону дома братьев-скелетов. Неужели этот придурок Санс целенаправленно укрывает человека? Насколько веской должна быть причина для такого поступка? «Но ведь и Папирус с ним заодно…» К тому же я полагал, что мой недальновидный друг скоро сам наведается ко мне в заведение и, напившись, выложит всё. Я вставил ключ в замок, чтобы отпереть бар, и в этот миг заметил движение в стороне. Повернувшись к библиотеке, что стояла через перекрёсток, я увидел, как к ней подошёл монстр, одетый почти что как безумец, ждавший меня внутри. Однако этот держал голову прямо, а его шаг был точен и ровен, как часы. Я смотрел издалека, и потому не мог отчетливо видеть лицо. Странная личность запрокинула голову, словно оценивая вывеску, а затем вошла внутрь. Я потёр лоб, объясняя увиденное накопившимся стрессом. Затем моя рука повернула ключ в скважине несколько раз. Дверь скрипнула, и уличный свет упал на дощатый пол, оставив в полумраке лишь часть зала. Послышался резкий звук отодвигаемого стула, который привлёк моё внимание. Ночной гость постарался оказаться во тьме, подальше от освещаемого пространства. Я пожал плечами и пересёк залу, чтобы добраться до электрического щитка. Бра и внутренняя подсветка стойки наполнились мягким свечением, и я увидел Санса, сидящего в самом углу. Он смотрел спокойно и даже приветливо, если к его общему виду применимо такое слово, однако стремление оказаться в самом тёмном месте выдавало в нём животное поведение. Скелет выглядел намного чище, чем вчера, умудрившись отмыть и даже обрезать ногти. Хотя я склонен полагать, что он их просто сгрыз. — Утро… — произнёс монстр с еле заметной усмешкой и поднялся со стула, на спинке которого висел облезлый пуховик. Санс сгрёб его и, посмотрев на меня ещё раз, молча направился к выходу, держа на лице жутковатую, но не злую улыбку. — Погоди, скелет. В полушаге от двери гость замер. Не дожидаясь, когда он обернётся, я бросил мешок, и тот с шуршанием упал у его ног. — Вряд ли по размеру, но это лучше того, что ты носишь сейчас. Развернувшись, безумец опустился на колени и осторожно потянул за края пакета. Из-за волос, вновь спустившихся на его лоб, я не мог разглядеть лица, однако увидел, что тощие пальцы заходятся в дрожи. Чёрную водолазку, вельветовые брюки и потёртое зимнее пальто, доставшееся мне ещё от деда, я не носил давным-давно, но обычно хранил старые вещи, полагая, что из них можно смастерить что-то другое. Фуку иногда перекраивала мою одежду себе на юбки или рубашки. Однако сегодня я уснул и проснулся с мыслью о том, что этому несчастному с его рваниной, которую и одеждой-то назвать нельзя, нужно отдать что-то более приличное. Сохраняя молчание, я направился в уборную. Уверенный в том, что там мне предстоит много работы, прежде захватил из кладовой швабру и ведро. Когда загаженные раковина и пол были очищены, я вернулся в уже пустой зал. Лишь чёрный мусорный пакет валялся в углу. Внутри обнаружилась старая одежда монстра. Я выбросил всё в бак, стоявший снаружи и, отряхнув руки, напряжённо всмотрелся в снежный лес. Я знал, что увижу этого странника ещё. Он был слишком зависим от еды. А пока мне пора возвращаться к работе.

Третий

Ну что же, вот и мой черёд… Это время стало для моего покалеченного разума и загаженной душонки переломным. Многие вещи лучше всего осознаются в одиночестве. А я был абсолютно один. Не считая старого доброго Гриллби. Вот уж сослужил он службу, подарив одежду, предоставив ночлег и прокорм, который помог мне продержаться месяц… Но об этом позже. Из-за моей катастрофической худобы даже вещи Гриллби были большими для меня, но чистую ткань ощущать на теле приятнее. И вообще приятно быть чистым. Над умывальником, который возвращал мне эту благость, висело зеркало… Безусловно, я знал, что сильно изменился с тех пор, как смотрел на своё отражение в последний раз. Воды в реках нашего Подземелья настолько помутнели и застоялись, что их поверхность потеряла способность отражать. Постепенно я стал забывать, как выгляжу. Увиденное заставило меня ужаснуться. И нет, не потому что я испугался лица. К этому-то я был готов, ох, даже не сомневайтесь. Но… Каково же было Папирусу? Он-то смотрел на меня каждый день! Я страшен и стар. Я чертовски стар. А он видел брата уродливым, разбитым, сумасшедшим и… улыбался ему. Улыбался не так, как это делал я в лучшие годы, а искренне, по-настоящему, продолжая верить. Он постоянно во что-то верил! А чувство испытываемого восторга имело для него такое же значение, как воздух и вода. Он жил только так! Я ударил по умывальнику, но рука неловко соскользнула, и я ушиб запястье. Стариковскими, замутнёнными от жара адской жизни глазами смотрю на воспоминания, подаренные Восьмой, перебираю их, точно чётки, и вижу Санса, которым я мог бы стать, но не стал… Жалею. Жалею. Жалею. Опять настоящее — моё отражение. Морщины. Серая кожа. Сквозь неё узнаю очертания черепа, который раньше заменял мне лицо… Подобно тому Сансу я тоже что-то прятал за извечной улыбкой, да? Не знаете? Чужие воспоминания засасывают меня, липнут к глазам и ресницам, преображая реальность. Фантасмагория… Это самая извращённая форма зависимости! Только представьте, живёшь себе, живёшь, не помня ни о чём, мысли твои поглощены заботами о пропитании, а затем внезапно! Нежная, столь нежная молочная рука, от которой пахнет немыслимо хорошо, немыслимо красиво и так доверительно сказочно, дарует вам воспоминания о счастливой жизни, частью которой вы и являетесь, и не являетесь одновременно! Запутанно? Согласен. Но я уже и сам начинаю терять эту грань между «моим» и «её», ошибочно полагая, что это «наше». Вот я на мгновение стираю эту черту, с наслаждением ступаю за её пределы, представляя, что показанная жизнь — моя, но потом одёргиваю себя самого, когда вижу её Санса, выходящего из дома. А там прячется девочка. Маленькая, сладкая, запуганная, вкусная… Три дня. Три дня Санс покидал её утром и возвращался вечером. Я следил и провожал его до того здания, а затем… Что делал я? Шёл и созерцал. И в этом видел свой способ исцелиться. Чтобы наконец встретиться с белой Восьмой… Бродил по этому Подземелью, ища аналогии со своим и пытаясь воссоздать его в памяти. Воспоминаний девчонки уже не хватало, а я был ненасытен до прошлого. Снежнеград? Похоже. Водопадье? Тоже. Жаркоземье. Новый Дом. Непременно… Но монстров намного больше. И все рыщут, бегают глазёнками, топчут, сминают, ворошат, заглядывают, переворачивают, заходят, проверяют, обследуют, вынюхивают, роют. Они ищут. Но напади они на след, я бы пустил в ход лезвие. Нечего! Вы не получите ни грамма от этой души! Прежде с ней должен встретиться я! Но я боялся. Я не был готов увидеть лицо Восьмой, когда она узнает, что случилось с Папирусом. Что с ним сделал я. Как она посмотрит? Она не поверит! Не поверит мне! НЕ СОГЛАСИТСЯ ВЫЙТИ КО МНЕ БЕЗ ОПАСКИ!!! Ко мне… Иди ко мне. Прошу. Выйди. Спустись. Дорогая. Выйди. Выйди. Выйди. Я шепчу это, смотря на дом из-за леса, и слушаю запах её непорочного сна. Изо всех сил пытаюсь вообразить позу, в которой она спит, воссоздаю в памяти пальцы, наверняка сжимающие руку прошлого меня. Наверное, это самые счастливые моменты в том остатке жизни, который я себе отвёл. Я был сыт, так как уже поел у Гриллби. Он совсем не докучает мне вопросами и, как я предсказывал, не донёс о человеке. Также я был одет, чист. И главное — у меня появилась цель… Последняя цель, достижение которой поставит точку в моем существовании. Умереть от её молочной руки. Я очень хотел узнать имя белой Восьмой. И желание услышать это лично от неё оглушало меня во время просмотра воспоминаний. Каждый раз, когда к ней обращался прошлый я, звук его голоса замыливался и становился нечётким. Что за история! Все здесь хотят её крови. А Второй, тот, что более грубая версия меня, так и вовсе мечтает — ха-ха-ха — слиться с ней! Меня не проведёшь. Ночью, пока я незримо караулил их дом, монстр пытался разрядиться, чтобы справиться с низменным желанием, и запах его невыраженных чувств я был способен учуять даже с улицы. Похотливый зверь. Но мне нет дела. Спустись. Спустись. Спустись. Выйди… И она вышла на четвёртый день моего пребывания здесь. Рано утром. Во всеобщем сопровождении. Санс, запах души которого показался мне иным, формировал проход в свой мир, и я испугался, что упустил свой шанс на освобождение от руки Восьмой. Но выйти не решался… При виде её силуэта мой рот по-прежнему наполнялся слюной. Я не готов. Я НЕ ГОТОВ! Однако Санс сорвал с себя маску, и оказалось, что в его теле заключена душа того порывистого ублюдка, который когда-то имел наглость драться со мной. Я ничего не понимал, но это уже не волновало. Девочка остаётся тут, а у меня есть ещё немного времени, чтобы научиться себя контролировать. Я всё ещё ненормален. Теперь от её убежища веяло суетой. А затем — тоской. Восьмая была как птица, запертая в клетку, которую сама же воздвигла вокруг себя. Что-то было не в порядке. Я чувствовал это, словно бы вместе с воспоминаниями она передала и часть своего сердца, и мы стали одной крови. Я остро чуял её состояние и испытывал такое же на себе. Несмотря на то, что это было болезненно, именно сопереживание восстанавливало мою изъеденную душу. Зверь ушёл со своим братом, а Восьмая грустила в одной из верхних комнат. Через время я понял, что она скучала по зверю и клевала себя за это. Хотел бы я принести ей что-нибудь удивительное, чтобы прогнать её печаль. И я найду это позже, и буду возлагать на крыльцо её убежища драгоценным подношением… Следующий день ознаменовался каскадом решающих событий. Зверь получил своё. Что, думаете, слияние не пахнет? Ещё как! Это самый дурманящий запах, который только можно выдумать. Он проникает в мозг так мощно, что просто так не избавишься! Восьмая не смогла оставить Зверя, когда от него стало пахнуть прахом. А Санс ушёл. С горечью я наблюдал за тем, как он ступает в пределы воронки и что-то говорит им всем. Я тихо ненавидел и Зверя, и даже Восьмую. За её практически отупевшее милосердие, но за него же и боготворил. Однако Санс… Особенно досадно было за него! Да это же я сам, чёрт побери! Я помню то время, когда был именно им! Вообразите, что смотрите на себя в далёком прошлом, в момент переживания какой-либо несправедливости, и поймёте, что я чувствовал! Пожалуй, я бы отказался от радости освобождения в пользу возвращения девочки вместе с ним. Но она сама выбрала пыльного Зверя. И теперь сомневаюсь, что из одной лишь жалости. Она любила и его. Она любила всех нас. Я проживал день за днём, кормился у Гриллби, бродил по Подземелью, по лесам и болотам, угадывая в окружении образы моего прошлого и пытаясь усмирить вспышки психоза и голода. Голода по её плоти. Но я, как и Папирус, старался верить в успех собственного исцеления. И в её тоже. Все эти дни девочка была больна, но Зверь выхаживал её, точно погибающий цветок. Несколько дней я почти не чувствовал присутствия человека в доме, словно бы её душа находилась где-то очень далеко. Но через время она всё же вернулась. Только тогда я успокоился и продолжил свои искания. Позже я набрёл в лесу на нечто волшебное…

Фриск

Я пу-ста. Никакой решимости, никакой чести. Ничего. Очнулась посреди ночи с обжигающей болью на щеках, в которые впиваюсь ногтями. Слышу глухие разговоры, но не вижу… Ничего не вижу. — ПРЕСВЯТОЙ АЗГОР, ПОСМОТРИ, ЧТО ОНА СДЕЛАЛА СО СВОИМ ЛИЦОМ! — Мать твою, Фриск! Снова провал. — Нужно завесить все зеркала. — ОДНО. ОСТАЛЬНЫЕ ОНА УЖЕ ПОБИЛА! Ладонь на моём лбу. Прохладная, как у Санса. — Жар, — заключает голос. — Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО ЛЕЧИТЬ. И ДОКТОРА НЕ ПОЗВАТЬ… — Справимся, хер с ним. Ничего не помню. Дыра в памяти. Голоса. Яростные, обеспокоенные. — Блядь, куда делся таз?! — ТЫ НЕ ОТМЫЛ ЕГО ЕЩЁ С ПРОШЛОГО РАЗА?! — Я забыл!!! Что-то подставили под подбородок, а затем раздался всплеск и неприятно пахнуло застоявшейся кислятиной. Настойчивая рука проводит по спине. Я хочу вытошнить собственную душу. Её место в рвоте. Вновь пустота. — …ПОМОЙСЯ. ОТ ТЕБЯ УЖЕ НЕСЁТ! — Включи воду, я пока раздену её. Меня поднимают, а затем кладут на твёрдое. Жёсткой мочалкой растирают тело под струями горячей воды. — Хах, сахарок! Чего только не творил, но в туалет и в душ с девушкой идти не приходилось… Ого! Погляди, ты улыбнулась! Связь обрывается. — ЧТО ДЕЛАТЬ С ПЛАТЬЕМ? — Да выбросить нахуй. Рваньё. Я куплю ей одежды, пусть пока в моих футболках побудет. Всё равно лежит постоянно. — ЛУЧШЕ СЖЕЧЬ. ЕЩЁ НАЙДЁТ КТО-НИБУДЬ. Тишина. — …тебе нужно поесть. Давай руку. Звон. — НЕ МОЖЕТ ДЕРЖАТЬ ВИЛКУ? — Ладно, не страшно. Сахарок. Ну же, открой рот. Да, вот так… Что-то кладут мне на язык, и я глотаю. Голоса как в тумане. — Сладенькая, ты чувствуешь? Эта кровать для тебя. Смотри, какой балдахин! Пиздец дорогущая вещь, но красиво! Кажется, я на облаках. А затем полирующая боль и невидимые тиски на черепе. Кома. — Голубушка, погляди, что я принёс. Весь гардероб уже заполнил, жаль, со мной не можешь сходить и примерить. Но тебе точно впору. Серьёзно, не будь я мужиком, сам бы носил с удовольствием! Какая ты красивая. Сон. — Поди сюда. Неплохо? Еле урвал. Из плюша ковёр, хоть ложись и спи! Дремота. — Что за утро… Окна аж трещат от морозов! Слышишь? Лепечу сухими губами: — Слышу. Но вновь глухота. Однако я чувствую тряску и россыпь горячих поцелуев на лице. Из тумана, что застилает сознание, всё чаще доносится зов знакомого баса. Иногда блеснёт и примечательная улыбка. Или покажется обеспокоенный взгляд пронзительных глаз. Я выхватываю эти короткие ‚приветы‘ из реальности и, волоча свинцовые мысли, возвращаюсь в сознание. Ласковым шёпотом, пальцами, перебирающими мои волосы, поглаживающими внутреннюю сторону ладоней, Фэлл старательно вытаскивал меня из жижи, в которой я почти утонула. Я чувствовала его заботу всё чётче и чётче и понимала, что у меня нет иного выбора, кроме как успокоиться. Больше никого не расстрою! Не в этой жизни! Нужно выбираться. — Как ты, сахарок? — Хорошо. Его ладонь гладит мне щёку. — Я купил кресло-качалку. Хочешь посидеть? Для него это была непозволительная роскошь, но он не желал останавливаться в стремлении окружить меня комфортом. Расточительность брата очень не понравилась Папирусу, но Фэлл заверил его, что уже нашёл работу по плечу, за которую будет получать достойный оклад. — Физически сильных монстров в Подземелье не так много, — объяснял он. — А согласных таскать грязные ящики на жаре изо дня в день и того меньше, поэтому платить будут неплохо. — А МОГЛИ БЫ ПЛАТИТЬ ЕЩЁ БОЛЬШЕ. И С КОМФОРТНЫМИ УСЛОВИЯМИ ТРУДА, УСТРОЙСЯ ТЫ В ИНЖЕНЕРИЮ. — Брат, я уже говорил, что я там персона нон-грата. — Я ПОДАМ ПРОШЕНИЕ АЗГОРУ! — настаивал младший скелет, на что получал твёрдый и жёсткий ответ: — Не позорься! Это провальная затея! Я слушала их разговоры, притворяясь спящей. Папирус всё же попытался протолкнуть брата хотя бы на должность научного сотрудника, но слух, что Фэлл лишился магии, уже распространился по королевству. Ссылаясь на этот факт, правительство отклонило прошение Папируса. Старший скелет лишь покачал головой и пробормотал: — Как я и думал. Даже пробовать не стоило. Он не расстроился, но был задет. Прослыть среди народа дефективным для такого монстра, как он, — особенно неприятно. Первое время мы спали в его комнате, но по отдельности, хотя я не была против, чтобы он лёг рядом. Но на тот момент я находилась всё ещё не в себе и потому совсем не подумала. Я медленно собиралась с силами и терпением, чтобы принять ошибки и постараться жить дальше. Для Фэлла. Каждый день он осыпал меня подарками, носился и всячески пытался поднять моё настроение. Эта забота была так трогательна и проникновенна, что я уже не могла позволить себе плакать при нём. Кровать, которую он купил, сам собрал и постелил настолько аккуратно, насколько смог, была огромной. Но, уложив меня, Фэлл возвращался на свой матрас. Однажды вечером я крепко схватилась за руку монстра, когда тот, зевая, направился к своему спальному месту. — Приляг со мной. — Я улыбнулась, а в ответ получила невыразимый блеск, промелькнувший в алых зрачках. На следующее утро матрас был выброшен. За отсутствием решимости я должна сохранять радость. Опять же, ради Фэлла. До его первого рабочего дня оставалось меньше недели. Но старший скелет категорически не хотел оставлять меня одну, по-прежнему беспокоясь за моё душевное состояние. Необходимо убедить его в том, что я оклемалась. Я воспользовалась уроком, который дал мне Санс: скрывай печаль, чтобы не омрачать жизнь своей семье. Моей семьёй были Фэлл и Папирус. Ночью я прижалась к спине спящего монстра, и тот, проснувшись, перевернулся на другой бок, чтобы обнять меня. Через несколько минут мы уже ласкали друг друга поцелуями и осторожными, ритмичными движениями. Я хотела не только внушить ему, что со мной всё в порядке, но и показать свою любовь. Это было правдой. Себя я ненавидела, но его любила сильнее, поэтому настроилась быть счастливой и «умницей». Как просил Санс. Именно его пример давал силы улыбаться и говорить Фэллу, что всё хорошо, что мне есть, чем заняться в доме, ведь он собрал мне замечательную книжную полку и заполнил её совсем новенькими корешками. — И холодильник забит под завязку. Я приготовлю что-нибудь и покормлю вас, когда вернётесь, — говорила я, провожая Фэлла в прихожей, а затем смущённо добавляла: — Когда вернёшься ты… На монстра мои слова действовали поразительным образом. В такие моменты он краснел, отводил взгляд, чесал затылок, но не мог сдержать довольной улыбки, в которой не хватало зуба… — Хорошо, сахарок, тогда я постараюсь прийти как можно раньше… Не скучай тут, ладно? Он проводил рукой по моей щеке, пока я давала обещание и желала ему хорошего дня, но стоило старшему скелету закрыть дверь, как я тотчас же начинала тосковать по нему. С уходом Фэлла пропадала необходимость быть счастливой. Скрываемая истерия давила на меня. Тогда я бежала наверх и выла в плюшевый ковёр, которым Фэлл застелил пол комнаты. Теперь некогда пустую и запылённую каморку было не узнать. Каждый день монстр что-то покупал, чтобы обустроить её для меня. Сначала была кровать, вы знаете, затем он подумал, что стоит прибить карниз над окном и повесить красивые светлые шторы кремового цвета с облаками, вышитыми золотой нитью. На выходных он так прочно засел за ремонт, что покрасил стены, заменил подоконник и установил батарею. И всё это за два дня. Папирус был в шоке от его производительности, а я — тронута до глубины души. Для меня открылось новое качество Фэлла — его незабвенная щедрость. Сколько бы монет он не получал за один рабочий день в адском пекле, все деньги уходили на очередной подарок. Я и Папс уже умоляли его быть экономнее. Монстр прекратил тратиться, только когда стало уже нечего покупать. У меня было всё: еда, одежда, красивая и уютная комната, книги и иные вещи для проведения досуга. Единственное, что из этого я попросила сама — набор для вязания. Через время у обоих братьев появилась пара тёплых носков, шарфики, перчатки и варежки на случай особенно сильных морозов. Я не умела вязать раньше, но на полке стоял самоучитель. Немало клубков шерсти было изведено прежде, чем я научилась делать это более-менее сносно. Свитеры я только начала, но пока что выходило очень плохо. И хотя Фэллу с его работой в Жаркоземье зимней одежды не требовалось, там он потел как проклятый, а возвращаться в морозный город в таком состоянии опасно для здоровья. На обратном пути скелет утеплялся во всё, что я смастерила для него. Что касается Папируса… Поиски человека были прекращены. И из-за неуспеха и подавленного настроения жителей Подземелья пострадал его авторитет. Подумать только, младший скелет так много сделал для королевства, его верность делу и ответственность заслуживают почёта монстров на долгие годы вперёд! Но стоит хоть один раз не оправдать чужие ожидания, как те, кто раньше уважал тебя, отворачиваются и пожимают плечами. Как легко получить от толпы высокомерный взгляд и ропот за спиной! Несправедливый, но действующий закон лидерства. И я понимала, что вина за незавидное положение милого Папируса лежит именно на мне. Он по-прежнему укрывал меня, человека, в своём доме, радушно приветствовал каждое утро и благодарил за все завтраки, обеды и ужины, которые я подавала к столу. Братец ни разу не поднял тему народного недовольства, но я узнавала всё из местных газет. В каждом номере появлялось всё больше статей, в которых тем или иным образом критиковалась работа действующего главы королевской стражи. Я бросала эти отвратительные памфлеты в камин и сжигала прежде, чем они дойдут до рук Папируса. Хотя не было сомнений в том, что ему и так всё известно. Но капитан оставался невозмутимым, продолжал патрулировать Подземелье, отдавать приказы и стоять на страже порядка. Я не считала дни и практически не следила за временем. Мой Санс часто смотрел на часы, поэтому я постаралась оградиться от всех календарей, циферблатов, стрелок и электронных делений, отсчитывающие мгновение за мгновением. Исключением оставались часы с кукушкой в гостиной. Они выглядели затейливо и, что самое главное, не работали. Постепенно становилось легче. Однако я по-прежнему жила с осознанием собственной глупости, и чувство раскаяния не покидало меня. Но видеть Фэлла таким счастливым было куда важнее, чем поддаваться самоугнетению. Я дала себе зарок, что за свои грехи отплачу уже после смерти. Если Ад существует, то меня ждут вечные терзания в шторме и острые скалы. Прелюбодеяние… Ежели Люцифер расценит мой грех как предательство, то душу мою закуют в ледяном озере уже на последнем, Девятом круге. Прямо под когтями падшего ангела. А сейчас всё, что я могу — это следовать завету Санса и благодарить Фэлла с Папирусом. Принятие — самое трудное, что я когда-либо могла в себе выработать. Но для дорогих монстров стоило постараться!

***

Несмотря на то, что я почти выправилась, Фэлл всё равно не упускал возможности сделать меня счастливее. Длительное заточение в доме без возможности выйти порой угнетало мысли, а нехватка свежего воздуха сказывалась на здоровье. Не помогало даже открытое окно. Вечерами я часто лежала в постели, прикладывая к голове лёд. Как-то раз Фэлл разбудил меня посреди ночи и весело прошептал: — Одевайся, голубушка. — Ч-что такое? — Я протёрла глаза и поднялась с постели, сонно смотря на улыбающегося монстра. — Прогуляемся. Я была рада скорее не тому, что смогу немного размяться, а причине надеть меховую жилетку, сапожки и другие тёплые вещи, которые купил Фэлл. Нельзя пропадать таким чудесным подаркам. — Ну-ка, покружись. — Обойдя меня, он встал в центре комнаты и сложил руки на груди, оценивая, как его выбор смотрится на мне. Я крутанулась, испытывая и смущение за то, что красуюсь перед ним, как маленькая, и тяжёлый стыд, вспоминая, как Санс просил меня сделать то же самое, когда я показывала ему свою обновку… — Нигде не жмёт? — Фэлл подошёл и положил руки на плечи, чтобы расправить края жилета и опустить рукава плотного синего свитера с двойной вязью. Я с улыбкой покачала головой и обняла скелета так крепко, как смогла. — Ну-ну! — Со смехом произнёс он, поглаживая меня по спине. — Пошли уже, готов спорить, ты забыла, как выглядят ёлки! Признаюсь честно, эта ночь заставила меня ненадолго отпустить и скорбь, и ненависть к себе. Держа за руку, Фэлл вёл меня по лесу и освещал дорогу электрическим фонариком. С неба валил крупный снег, и я поняла, как соскучилась и по характерному скрипу под ногами, и по ощущению снежинок на лице. А какой тёплой была одежда! Теперь я наслаждалась морозом, который раньше кусал меня, заставлял конечности цепенеть, а грудную клетку — содрогаться. — Не замёрзла? — постоянно спрашивал монстр. И когда получал отрицательный ответ, говорил: — Уже почти пришли. — Я думала, мы просто бродим. — Так и есть. Но одну крутую штуку я тебе всё же покажу. Мы вышли на заснеженную поляну, в центре которой стояла ель. Нет, это был настоящий колосс среди деревьев! И как такая громадина смогла вырасти под горой? Чудеса… На пушистых ветвях комьями лежали сугробы, похожие на белых нахохлившихся птиц. Они так густо покрывали дерево, что тёмно-изумрудные иголки ослепительно сверкали на их фоне. Я запрокинула голову и глядела на этот монумент природы, открыв рот, не в силах оторваться. Фэлл приподнял пальцами мой подбородок, чтобы сомкнуть челюсти. — Муха залетит! — заметил он, смеясь. — Какие мухи? Тут же… Но монстр не дал договорить. Он схватил мою руку и повёл прямо к еловому стволу. Сугробы становились всё глубже, мы начали увязать и двигаться медленнее, но кое-как дошли. — Так, встань здесь. — Фэлл направил меня к стволу. — И прижмись получше. Да что ты, прижиматься разучилась? Спину выпрями, голову подними, на носках стой и живот втяни. Опасный трюк сейчас будет! Ах-ха-ха! Испугалась?! Шучу я! Расслабься и просто смотри прямо. В этот момент он отклонился и занёс кулак. Я невольно зажмурилась, когда его сжатая рука просвистела в нескольких сантиметрах от моей головы и тяжело ударила по дереву… Раздался его раскатистый смех. Откуда-то сверху донёсся глухой шум. И покатился, посыпался снег по иголкам да шишкам. Искрящимся водопадом заструился он сквозь еловые пальцы-ветви и зашумел, точно вода, вторя гортанному смеху монстра, который продолжал бить и пинать ствол, обегая со всех сторон. Потоки сыпучего, почти бисерного снега скользили вниз, скрывая пространство между нижними ветвями и поверхностью. Это уже не ель в поле, а пещера, скрытая снегопадом. И какая же это была красота! Фэлл остановился, а снежные шапки продолжали сыпаться и сыпаться, заставляя шишки звенеть. Я с восторгом смотрела то на этот поток, то на монстра, а затем тоже попробовала ударить ствол, но вышло неловко. Скелет снова рассмеялся. — Э, нет! Силёнок маловато, да и бьёшь ты неправильно. Он резко, от локтя, вдарил по дереву, и новая порция снега побежала по ветвям. Фэлл заметил, как я неосознанно потираю ушибленную руку, приблизился и осторожно перехватил её. — Болит? — спросил он. — Только не ври. Не дождавшись ответа, он подобрал комок снега и приложил к травмированному месту. — Вот бедовая… — не без иронии заметил монстр и очень осторожно поцеловал костяшки моих пальцев. — Я хотела пнуть, но нас завалило по пояс! — и с восхищением, и со страхом воскликнула я. Опавшие сугробы кольцом окружили ель и достигали высоты, вдвое больше нашей, полностью перекрывая выход. Фэлл огляделся и почесал затылок. — Об этом я не подумал… — протянул он. — А как же мы выберемся? — Я растеряно огляделась, на что монстр с улыбкой заверил: — Не бойся, снег совсем рыхлый. Считай, что проплывём. И действительно, тело скользило в этом снегу, точно в воде, и даже легче. Я закрыла глаза и задержала дыхание, преодолевая сыпучую холодную стену и выныривая на поляну, освещённую улыбающимся месяцем. Вся одежда извалялась в снегу, но ни одна снежинка не попала под неё. Было так хорошо, так свежо и по-настоящему легко! Я упала в сугроб и пожирала глазами звёздное небо, созданное удивительной магией монстров. Все тревоги развеялись, горесть и скорбь бросились в бегство, испугавшись глубокого, душевного смеха Фэлла… Каким раньше смеялся Санс. И снова скрытая вина пробивает грудь, топчет её и с ненавистью орёт в моё сознание: «СМЕЮ БЫТЬ СЧАСТЛИВОЙ, ПОГАНАЯ ИЗМЕНЩИЦА? Я НЕ ЗАСЛУЖИВАЮ!» Не забывай. Не забывай свою вину. Я покалечила их судьбы. Семья, в которой я выросла, больше никогда меня не увидит. Я разбила сердце тому, кого любила больше жизни, но, видимо, любила недостаточно сильно, чтобы противостоять чувствам к другому, что были вызваны беспечностью. Дабы освободить меня, он отказался от силы и обрёк себя на вечное заточение под горой. Его брат поступился законом и честью, чтобы спрятать мою слабую душу, и теперь теряет авторитет, ради которого работал долгие годы. А Третий? Что стало с ним?.. Почему у меня нет силы исправить? Я бы отдала за это свою жизнь. Эта напоминалка совести скрежетала в ушах, царапалась в стенки черепа. — Не лежи слишком долго. Простудишься. — Раздаётся сверху голос Фэлла. Он помогает мне подняться, и я из страха, как бы монстр не заметил моих настоящих чувств, широко улыбаюсь ему. Наверное, в этот момент я полностью поняла Санса. Обратной дорогой мы шли расслабленные и порой вели себя чересчур громко. Я пыталась боком толкнуть Фэлла, чтобы тот свалился в снег, но монстр слишком хорошо владел равновесием. Зато стоило ему легко стукнуть меня бедром, как я уже запутывалась в ногах и падала, но скелет успевал поймать меня за запястье и тянул к себе. — Совсем ноги не держат, клуша. Что-то зашуршало в метре от нас. Сердце упало от страха. Фэлл тоже услышал подозрительный звук и поспешил загородить меня. Монстр всматривался в черноту деревьев, склонив голову. Наверняка, в этот момент он сожалел о потере острого нюха. Жестом он приказал мне оставаться на месте, а сам, крадучись, направился к предположительному источнику шума. Мне не хотелось, чтобы он отходил слишком далеко, и я невольно задрожала от напряжения. Если кто-нибудь из жителей Подземелья увидит старшего скелета, идущего под руку с человеком, придётся откатывать время. И я не была уверена, хватит ли у меня Решимости на сей раз. Но меньше чем через минуту Фэлл вернулся и облегченно произнёс: — Просто мышь пробежала через куст и задела ветки. Там повсюду мелкие следы. Я выдохнула. Хорошо, что всё обошлось. Тем не менее, мы ускорили шаг и больше не дурачились по дороге.

Третий

А здесь мыши намного жирнее…

Фриск

Одним ранним утром, когда я уже проводила Фэлла на смену и закрыла за ним дверь, скелет вдруг вернулся. Он вошёл в прихожую, с любопытством рассматривая в руке короткую веточку, похожую на еловую, но щедро усыпанную крупными чёрными ягодами. Я никогда не видела такого раньше. — Гляди, на крыльце лежала. Вороника, что ли? — Он повертел находку в пальцах, а затем протянул её мне. — Не ядовитая, можешь поклевать. Я осторожно приняла веточку. К моему удивлению, хвоя оказалась очень мягкой. Листья сформировались таким причудливым образом, что со стороны были похожи на разбухшие иглы. Но откуда же ягоды? Снаружи лютовал такой мороз. Стёкла окон покрылись инеем, но чёрные плоды выглядели совсем свежими. Заметив, как я удивилась, Фэлл удовлетворённо прикрыл глаза и запустил широкую ладонь в мои волосы. Монстр гладил меня и объяснял: — Сразу видно, что тепличное ты растение, Фриск. Вороника умудряется плодоносить и держаться всю зиму. Неплохо, да? Правда, я не думал, что она водится и у нас. По крайней мере, не натыкался на такие кустарники в лесу… Хотя под снегом её хрен обнаружишь. Фэлл повёл бровью, пока я касалась конусообразных листьев подушечками пальцев. Недолго думая, скелет сорвал одну ягоду и закинул себе в рот. — Сочная какая… — с видимым одобрением протянул он и, развернувшись к выходу, добавил с улыбкой. — Ладно, ягодка, я пошёл. «Ягодка…» Он произнёс это так просто и с такой лаской, что по моему хребту прошлась приятная и тягучая волна, заставившаяся кровь прилить к щекам. Что ни говори, а Фэлл действительно обладал какой-то чарующей харизмой. Дом снова опустел, но в этот раз тоска меня не захлестнула. Всё внимание было сосредоточено на удивительной веточке с чернявыми бусинами. Как Фэлл назвал её? Вороника? Папирус разрешал мне пользоваться компьютером, поэтому я поднялась в комнату младшего скелета и села за стол с целью разузнать о растении побольше. Но нашла я его далеко не сразу. Оказалось, что «вороника» было лишь одним из множества названий: шикша, водяника, багновка, псих-ягода, ерник, чёрная трава, свиная черника… Всего и не упомнить. Это действительно вечнозелёный кустарник, стелющийся по земле. Он приносит плоды в конце августа и хранит их сок на протяжении всей зимы. Надо же, какой стойкой бывает природа! И, должно быть, магия Подземелья дополнительно повлияла на способность вороники выживать в условиях круглогодичного холода. Я оторвала одну ягоду, чтобы попробовать. Та легко лопнула на зубах. Почти что не было мякоти, один лишь сок, который к тому же неплохо утолял жажду. Пресновато, но с приятной натуральной кислинкой. Однако как она оказалась на крыльце? Может быть, кто-то проходил мимо с собранными ягодами, а ветер унёс какую-то часть в сторону нашего дома? Но следующим утром ещё одна гроздь багновки оказалась на крыльце. Однако её накрыло снегом, и Фэлл не заметил изгибистую веточку. Из окна гостиной я разглядела в белой пороше знакомую зелень. К тому моменту скелет отошёл от дома на значительное расстояние, поэтому я не стала его окликать. К счастью мой запах дополнительно скрывали шампуни, гели для душа, крема и духи, которыми я пользовалась сразу по пробуждению. Оглядевшись и убедившись, что поблизости никого нет, я открыла дверь и быстро протянула руку, чтобы забрать находку. Эта веточка длиннее, и потому ягод на ней оказалось больше… Я была озадачена. Значит, вчерашнюю воронику не принесло ветром. Кто-то целенаправленно положил её у порога. «Надо сказать Фэллу». Я думала над этим ещё довольно долго, но в конце концов пришла к выводу, что волновать скелета, который приходит работы почти мёртвым от усталости, слишком жестоко. Он точно сорвётся искать «виновника». Утомлённый, взвинченный, злой и… без магии, с нулевым уровнем душевной защиты. Слишком рискованно. А тот, кто принёс ягоды, если и хотел навредить, то давно бы уже сделал это. Нужно понаблюдать… Веточки багновки обнаруживались мной каждое утро, но все были как будто специально присыпаны снегом. Таинственный даритель не хотел, чтобы вороника попала в чужие руки и потому прятал так, чтобы нашла именно я. Значит, этот кто-то следил за мной? Мог бы это быть Санс? Болезненный трепет забился где-то в районе груди. Если он, то почему не заявляет о себе… Нет. На него это не похоже. Зачем искать встречи со мной после случившегося? Кто же тогда? … Ох, нет-нет-нет! Невозможно. Никто, кроме Санса, не выходил из портала. И… Тогда я бы уже давно была мертва. Это предположение не имеет смысла. Однако теперь я ещё больше боялась говорить Фэллу о веточках вороники у порога…

***

Я просыпаюсь в поту. За окном воет чёрная пурга. Нехотя перевожу взгляд на часы. Без десяти пять… Фэлл громко сопел рядом, однако его храп никогда не мешал мне спать, даже наоборот действовал успокаивающе, даруя необходимый эффект присутствия. Но я не смогла уснуть. В горле было так сухо. Очень хотелось пить. Я поднялась, босиком прошлась по мягкому ковру и осторожно открыла дверь. К счастью, Папирус смазал петли, поэтому ничто не скрипнуло и не нарушило тишину дома. Спустившись на кухню, я налила в стакан воды из графина и принялась жадно пить. Стало полегче. Жар отпустил. Фэлл не знал, но я не провела в здоровом сне ещё ни одну ночь. Не помню, видела ли кошмары, но всегда спала вполглаза. Утолив жажду, я поставила пустой стакан на полку и, выключив свет, покинула кухню. Гостиную наполняла тишина. Я невольно вспомнила, как спала здесь на диване вместе с Сансом… Оконное стекло позади меня загремело от ударившего ветра. Было бы здорово, если бы погода не пустила Фэлла на работу, чтобы тот мог отдохнуть ещё немн… Звенья цепочки у сломанных часов с кукушкой загремели. Их звук, карабкаясь по моим позвонкам, добирается до ушей. Я оборачиваюсь. Створки со скрипом распахиваются, и на ржавой пружине из арки вылетает деревянная птичка. — Ку-ку! Ку-ку! Большая стрелка опускается на цифру пять. Звон. Скрип пружины. Птичка трупом болтается на ней. Эти часы ведь не работали… — Ку-ку! Ку-ку! Поворачиваю голову. — Ку-ку! За окном стоит скрюченный чёрный силуэт, и только красный глаз кроваво блестит сквозь хаотичный полёт снега. Заметив меня, он припадает к стеклу. Впечатывается в него длинными ладонями. И в одной держит веточку с чёрными ягодами… Пячусь, но не могу оторвать взгляд. Он глядит на меня, не моргая, словно неживой, только его пальцы скользят по стеклу. Лопнули ягоды, раздавленные ладонью, и малиновый сок стекает вдоль прозрачной поверхности. Вот сейчас он возьмёт свой топор и разобьёт окно. Мне нельзя кричать. Иначе прибежит Фэлл. Он без магии! Он ничего не сможет сделать с Третьим. Даже Папирус не сможет! Боже… Но Третий отрывается и пятится… Затравленно пятится, как пятилась я. Тишина. Кукушка из сломанных часов повисла на треснутой пружине. Остаётся лишь завывание метели и след от ягодного сока на стекле…

***

— ЭЙ! ОЧНИСЬ! Меня хлопали по щекам и капали на лицо водой. Веки размыкаются, и я вижу над собой обеспокоенного и хмурого Папируса. Младший скелет внимательно смотрит на меня, продолжая поливать мой лоб. — Где Фэлл? — хрипло произношу я. — СПИТ. СЕЙЧАС ТОЛЬКО ШЕСТОЙ ЧАС УТРА. Я ПРОСНУЛСЯ. СМОТРЮ — ТЫ ЛЕЖИШЬ ЗДЕСЬ. Я пролежала в обмороке почти час. — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? Я приподнялась и посмотрела на капитана. Он сохранял спокойствие на лице, но я чувствовала его внутреннюю тревогу. Затем я перевела беглый взгляд на часы, из которых безвольно свисала кукушка, а потом — на окно. Пусто. Но крохотные подтёки ягод я всё же разглядела. Значит, не показалось. — ФРИСК? — настойчиво позвал Папирус. Я дёрнулась и, запинаясь, пробормотала: — Я вышла попить, а потом… Часы. Я испугалась! Они же не работали… Младший скелет удивлённо воззрился на меня. Поднявшись, он подошёл к жутким часам и снял их со стены. Монстр вертел в руках домик с циферблатом и встряхнул его несколько раз. — СТРАННО… ЛАДНО, ТЕПЕРЬ ОНИ СЛОМАЛИСЬ ОКОНЧАТЕЛЬНО. Я ВЫБРОШУ. — Вдруг он тепло улыбнулся, подошёл ко мне и подал руку, помогая подняться. — ЛЕГКО ЖЕ ТЕБЯ НАПУГАТЬ. — Только не говори брату… — шепчу я. — Не хочу, чтобы он волновался. Папирус понимающе кивает и прикладывает кулак к груди. — СЛОВО КАПИТАНА. Но в этот раз «слово» звучало удручённо. Младший скелет оправил края безрукавки и неспешным шагом направился к выходу. Его лицо выражало глубокую задумчивость… — Папирус, ты в порядке? — окликнула я, заметив перемену в его поведении. Монстр развернулся, расправив плечи и гордо взирая на меня. То был взгляд настоящего воина. — ВСЁ ПРЕКРАСНО. Я СОБИРАЮСЬ В УТРЕННИЙ ПАТРУЛЬ, А ТЕБЕ НАСТОЯТЕЛЬНО СОВЕТУЮ ОТДОХНУТЬ. ТЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ БЛЕДНА. — Папирус указал на лестницу и скрылся в прихожей, забрав с собой проклятые часы. Ещё некоторое время я стояла на ступеньке и думала над тем, что делать дальше. Третий правда здесь. И очень давно. Однако он не сделал ничего. Увидев меня из окна, скелет не вломился в дом, не разбил стекло и не тронул дверь. Когда я и Фэлл гуляли в ночном лесу, он наверняка следил. У него была возможность убить двойника и выкрасть меня. Но монстр не тронул никого из нас. А самое главное: ягоды, которые он приносил каждое утро… Приносил мне. Я устремилась в прихожую, открыла дверь и опустилась на колени, нащупывая под еле заметным холмиком снега у порога ветвь с набухшими листьями-иголками. Несколько раздавленных ягодок сморщенными мешочками свисали с вороники. Третий повторил свой ритуал. Я посмотрела вперёд и во тьме заснеженной чащобы разглядела фигуру, стоявшую за деревом… Страх снова сжал лёгкие. Поднявшись, я дёрнула за ручку и закрыла вход. Каждое утро он стоял там и ждал, когда я заберу багновку. По возвращении в комнату я спрятала её в ящик своего трюмо и легла, обняв Фэлла. Тот повёл головой в мою сторону и снова засопел. Старший скелет спал крепким сном, чему я была несказанно рада. Если сказать ему… он пойдёт в лес, чтобы найти и убить. И, зная порывистость монстра, никакие аргументы не смогут его отговорить от этой затеи. Фэлл проиграл Третьему и с магией. Сражаться сейчас в его состоянии равносильно смерти.

***

— После работы хочу сегодня зайти к Гриллби, поэтому вернусь позже, — предупредил Фэлл, натягивая рукав на плечо, пока я придерживала ему куртку. Монстру было необходимо развеяться, и я отчётливо понимала это. Почти месяц он трудится на грузовой базе Жаркоземья, не жалея спины и обжигая свою кожу… А домой возвращается просто убитый. Всё, на что Фэлла хватает — ужин и массаж, во время которого он засыпает. А с утра всё повторяется. Он снова встаёт и бредёт на работу. Хорошо, что завтра наступят выходные, поэтому решение сменить обстановку и немного расслабиться с давним товарищем — правильное для старшего скелета. Однако присутствие Третьего не давало мне покоя. Прошло уже два дня, и багновка продолжала появляться у входа в дом, однако, когда безумец раскрыл себя, я стала чаще его замечать. Порой выгляну в окно из нашей с Фэллом комнаты, а монстр стоит там и смотрит, и смотрит. Прямо на меня. В такие моменты я отшатывалась и задергивала шторы, пытаясь унять бешеный стук сердца и нарастающую панику. Он по-прежнему был жутким, но никого не трогал и в дом не ломился. А завидев Фэлла, старался скрыться как можно скорее. Было видно, что Третий не ждёт встречи со своим двойником. Значит, он пришёл не за расправой. — Хорошо тебе отдохнуть! — Я улыбнулась и поцеловала Фэлла на прощание. Тот заурчал от удовольствия и прикрыл глаза, трясь о моё лицо щетинистой скулой. — До встречи. Я легко махала ему ладонью, когда дверь закрывалась. Несмотря на то, что я не заслуживала быть счастливой, мои чувства и любовь к нему были непременно настоящими и дарили мне тепло. Уже так сложно представить, что когда-то я ненавидела и боялась его. Фэлл чудесен не только в своём преображении. Качества, которые он раскрыл передо мной за этот месяц, присутствовали и раньше. Щедрость, великодушие, прямота, самоотверженная забота, весь внутренний стержень и желание защищать меня. Да, пускай он порывист, упрям, несдержан и груб, но он — Санс. Самый настоящий Санс. И коль я должна была попасть в этот мир, чтобы помирить его с братом, заставить отказаться от предрассудков относительно других и самого себя, то я рада такому предназначению! Но как жаль, что я смогла помочь одному только Фэллу… Казалось, что не так всё должно выстроиться. Шестое чувство, быть может, но в груди затрепыхалось знакомое ощущение, растекающееся по телу и наполняющее его… Ощущение перед принятием решения. Я вернулась в комнату. Уже на автомате подошла к окну и отодвинула шторку. В этот миг из-за деревьев, хромая, снова вышел Третий. Чует каждое моё передвижение… Феноменальный нюх. Он поднял голову и посмотрел на меня. В этот раз я нашла в себе силы остаться у окна и продолжить наблюдение. Я впервые задумалась о том, что на нём была новая одежда. Где он смог достать её? Как он выживал, чем кормился? И почему этот мир не стёр его, как хотел стереть Санса? Я смотрела на монстра, и всё больше вопросов и предположений роилось в мыслях. Несчастный Третий, что заставило тебя вернуться сюда, приносить под двери чудесные ягоды-послания? Ждать, когда я выгляну в окно, чтобы выйти из тени и подолгу смотреть. Почему, если ты не хочешь выкрасть меня или убить, не возвращаешься домой, к своему умирающему… …брату. Кажется, в эту секунду всё внутри окаменело, застыло, покрылось мхом… Его уже никто не ждёт. Третий остался совсем один. И теперь я вглядываюсь в него и вижу, что он всё время что-то говорит. Я не могу услышать, но, присмотревшись, читаю по иссохшим губам: У-И. ПУ-ТИ. «Пусти?» Нет, после «ТИ» он делает ещё одно лёгкое движение губами. И после «ПУ» тоже смыкает их на мгновение. ПУ…ТИ… …ПУ…ТИ-СЬ Спустись. Теперь я вижу, что он беспрестанно шепчет: «Спустись. Спустись. Спустись». Он просит меня прийти к нему! Бедный-бедный мой Санс! Фэлл! И ты… Несчастный, забытый и покинутый. Тоже Санс! Я боюсь тебя по-прежнему. Каким страшным ты был в то утро, но как ты попятился прочь от окна… Как ты всё равно оставил для меня веточку… Что я должна сделать?! Что я могу, любимый? ЧТО ОТ МЕНЯ ЖДУТ?! Как им всем помочь?! Как их спасти? Почему я до сих пор не разгадала этот шифр?! Я так хочу что-то сделать! Хоть что-нибудь! Не портить, а помочь! В Подземелье, когда я была ребёнком, всё было намного проще! Яснее! А теперь… Всё не так! Передо мной ставят невозможный выбор, на который никакой решимости не хватит, пускай она будет хоть с целую планету! С целую галактику! ВСЕЛЕННУЮ! Я бы хотела избавить Санса от паранойи. Подставить ему плечо и заставить раскрыть свою печаль своей семье! Я бы хотела видеть, как Фэлл и Папирус идут по жизни рука об руку, чтобы местные жители уважали их не только за силу, но и за то, что они такие, какие есть! Чтобы к ним упала Фриск, и они смогли защитить её! Я бы хотела, чтобы Фриск Третьего вернулась в Подземелье и освободила монстров, перечеркнув их страшное будущее голода и смерти! Почему это невозможно?! Почему мне нужно сделать выбор лишь в одну сторону и оставить несчастными остальных?! НЕТ! Эта реальность бьёт! Я бесполезна! — ФРИСК! ФРИСК, УСПОКОЙСЯ! Осознание. Держусь руками за голову, сложившись на полу, хотя совершенно не помню, как это произошло. Я ведь только что была у окна. Снова приступ глупой истерии. Рядом со мной Папирус. Он опустился на колено и чуть выставил руку, чтобы подстраховать меня. Другая его ладонь лежит на моём плече. — Братец… — шепчу я, подавляя вой. Никто не должен был видеть, что я всё ещё больна. Я бросаюсь на шею высокому монстру и умоляю: — Папирус, я счастлива, правда! Я люблю твоего брата! Больше всего люблю. И тебя люблю! Я в порядке, всё хорошо! Только пожалуйста… Пожалуйста, не говори ему, что я иногда плачу. Он так старается! Он так устал! Это секрет. Не говори, Папирус, миленький, не говори ему. Я не прощу тебя, если скажешь! Ни за что не прощу! — ДА ТИХО, ЖЕНЩИНА, ТИХО ТЫ! НЕ СКАЖУ, ТОЛЬКО УСПОКОЙСЯ! — Обещаешь? — Я отрываюсь от него и сцепляю пальцы на уровне груди. — Дай слово капитана! Я до сих пор не могу в это поверить, но Папирус… Этот гордый, воинственный и неунывающий скелет вдруг отводит взгляд и тяжело вздыхает, а затем поднимает голову и грустно улыбается мне. И сейчас он становится особенно похож на… Папируса из моего мира. — СЛОВО КАПИТАНА ДАТЬ НЕ СМОГУ, НО СЛОВО ПАПИРУСА ТЫ ПОЛУЧИШЬ, — заключает он и привычно приставляет кулак к груди. Видя моё растерянное лицо, он наклоняется, и хвост его белоснежных волос соскальзывает с плеча. — КАК НАСЧЁТ СЕКРЕТА ЗА СЕКРЕТ, ЧЕЛОВЕК? — спрашивает он, снова напуская сосредоточенное и серьёзное выражение. Я коротко киваю, смотря на монстра во все глаза. Он глубоко выдыхает и произносит, не моргнув: — Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ЗАНИМАТЬ КОМАНДИРСКИЙ ПОСТ. Не глядя, монстр тут же выставил вперёд указательный палец. — И ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ТЫ НАЧНЁШЬ ВОЗРАЖАТЬ, ДАЙ МНЕ ДОГОВОРИТЬ. Под напором его решительной интонации я невольно сжалась. — МОЯ ДОЛЖНОСТЬ ТРЕБУЕТ БЕСПРЕКОСЛОВНОГО ПОДЧИНЕНИЯ И УВАЖЕНИЯ ДОВЕРЕННЫХ МНЕ МОНСТРОВ. РЫБА ГНИЁТ С ГОЛОВЫ. В ГЛАЗАХ СТРАЖНИКОВ Я УЖЕ ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ ЛИДЕРОМ, ПОЭТОМУ ЗАЩИТА ПРАВОПОРЯДКА В ПОДЗЕМЕЛЬЕ ТЕПЕРЬ ПОД УГРОЗОЙ. И чем больше он говорил, тем лучше я понимала его правоту. — Но ведь… Как же твоя мечта? — Я в растерянности развожу руками. — Ты так хотел поймать последнюю душу и дать монстрам свободу! Вместе с тем я невольно вспоминаю, как хладнокровно младший скелет убивал меня раньше, как сурово и даже жестоко пытался перевоспитать брата, унижая его и отдавая под суд толпы. Но в итоге всё оказалось слишком неоднозначно. Папирус прикрыл глаза и, нахмурившись, произносит то, что неимоверно поразило и восхитило меня: — ФРИСК, В ЖИЗНИ МОЖНО НАЙТИ МНОГО ЦЕЛЕЙ. Я НАЙДУ. А затем он поднимается, вновь обретает стать и смотрит на меня таким ясным и непреклонным взором, который словно бы воплощает в себе абсолютную истину. — ЕСЛИ НА ПОВЕРХНОСТИ ЕСТЬ ЛЮДИ, ПОДОБНЫЕ ТЕБЕ, ЛУЧШЕ МОНСТРАМ ОСТАВАТЬСЯ ПОД ГОРОЙ, ПОКА ОНИ НЕ ПЕРЕСТАНУТ НЕНАВИДЕТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. И опять братец подаёт мне руку и помогает подняться. — ПОТОМУ ЧТО ЖИТЬ В МИРЕ, КАК ЖИВУ С ТОБОЙ Я, МНЕ НРАВИТСЯ БОЛЬШЕ. Я не в силах сказать ему что-либо. Только смотрю в его глаза и понимаю, какое влияние оказывает на монстров человеческая душа. Почему Бог создал нас такими неравными в силе? Быть может я в чём-то и помогла Фэллу, но вместе с этим вывернула его жизнь и жизнь его брата наизнанку. Тогда какой прок от моего вмешательства в их судьбу, если в итоге лучше не стало? Это нейтральность, а не хорошая развязка! — Но какой тогда секрет? Ведь Фэлл всё равно узнает о том, что ты ушёл с работы… — Я ОСТАВЛЮ ПОСТ, НО С РАБОТЫ НЕ УЙДУ, — спокойно ответил Папирус. — ЗАЙМУ МЕСТО БРАТА НА ЧАСОВЫХ СНЕЖНЕГРАДА. ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ В БЕЗОПАСНОСТИ, А Я ПРОДОЛЖУ СЛУЖИТЬ ГВАРДИИ. В ОТСТАВКУ Я ЕЩЁ НЕ ПОДАЛ, НО СДЕЛАЮ ЭТО В КОНЦЕ НЕДЕЛИ. НУЖНО ПРИВЕСТИ В ПОРЯДОК ВСЕ ДЕЛА, ПОЭТОМУ ДО ЭТОГО ВРЕМЕНИ Я ПРОШУ ТЕБЯ НИЧЕГО СА… — Он проглотил настоящее имя брата, уважая мои чувства, и поправился: — …ФЭЛЛУ НЕ ГОВОРИТЬ. Затем он проследовал к выходу, но задержался у порога, когда я спросила: — Разве есть кто-то ещё, кто мог бы возглавить королевскую стражу вместо тебя? — АЗГОР СКАЗАЛ, ЧТО ЗАЙМЁТ МЕСТО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО САМ, — коротко бросил скелет и вышел из комнаты. А затем закрылась входная дверь. Я снова одна дома. Всё было ясно как божий день. Азгор не видел замены Папирусу. И Папирус тоже это понимал, но продолжал держать голову высоко. Я стояла в центре комнаты, смотря в пустоту виднеющегося коридора. За спиной — окно из которого льётся яркий снежный свет. Внизу ждёт Третий… Всё так неправильно сложилось. Нет, невозможно оставить это. Я не согласна! Категорически. Изнывать от страха, заперевшись в четырёх стенах, приняв общую судьбу ТАКОЙ… покромсанной! Ждать неизвестно чего и думать, и постоянно думать о совершённых ошибках в скорби и ненависти к своему «я» — как это пусто, как глупо! Как противно мне! Пускай это окажется моим последним решением, но я приняла его. Я подхожу к шкафу и открываю резные бежевые дверцы.

Третий

О-о-о… Не могу поверить. Моё терпение и ожидание наконец-то оправдалось! НАКОНЕЦ-ТО! Я вижу, как она выходит из-за угла дома и смотрит прямо на меня. Смотрит с опаской, но продолжает идти. Ох, что я?! Я совсем забылся от волнения! Я же… Я должен показать ей то чудо. Отвести! Да. Там всё и решится. Я буду счастлив умереть в таком святом месте. Я устремился в лес. Оборачивался и останавливался, чтобы Восьмая нагнала меня. Правда она по-прежнему держала дистанцию. И я её понимал. Наверняка, ей стоило большой храбрости спуститься, а затем и следовать вглубь чащи за таким чудовищем, как я. Её силуэт мелькал в тени деревьев и замирал, когда девчушка обнаруживала меня неподалёку. В эти моменты я лишь кивал, выцарапывал лезвием пометки на коре, чтобы она смогла найти обратную дорогу, и продолжал идти, понемногу сбавляя темп. Восьмая затем сама стала сокращать расстояние между нами. Я всё ещё чувствовал запах её еле скрываемого страха. Но так же чувствовал, как она пытается его подавить. — К-куда… ём? — дрожащим голоском спрашивала она, но я не сразу услышал. Ответом стала резкая остановка моего шага. — На месте… — произнёс я. — Где мы? — Восьмая беспомощно озирается по сторонам, округляя глаза. Мне стало так жаль её… В конце концов, кому это нужно? Уж точно не ей. Я оборачиваюсь. — Как… Какое у тебя имя? — Еле справляясь с волнением, я чуть ли не подавился скопившимся комом в горле. Каких усилий ей стоит не отводить взгляд, но она, дрожа, часто моргая, всё же смотрит на меня. — …ск. — Я… Я не… Повтори. Малышка, я плохо слышу. Выражение в её глазах меняется. Страх остался, но теперь я вижу в этой синеве ещё что-то. Сочувствие, должно быть? Но нет, она прижимает руку ко рту, склоняет голову и содрогается всем телом, выплёскивая из себя жалостливое, но громкое: — Ты… Са-а-анс. Ещё несколько секунд она стоит, согнувшись, и утирает рукавом слёзы. Что я сделал? Я снова напугал её! О, нет-нет-нет. Так нельзя. Я не хотел. Она не должна плакать. Нет-нет-нет. Не то. Не то. — П-прости. Тем утром я… Просто ты… Увидеть тебя из окна в такой час… И ты увидела меня. Я тут же захотел… Рядом, ведь ты так близко. И теперь узнала, что я здесь. Я был счастлив! — Сам того не замечая, я сорвался на восторженный крик. — Ты поняла, что ягоды приносил тебе я! Вкусные, не правда ли?! Я подкармливался ими понемногу, но тебе оставлял больше! Удивительно, как они выживают на таком морозе! Ты только погляди… Иди сюда, малышка, иди сюда. Срываюсь к месту залежей волшебного кустарника и расшвыриваю снег во все стороны, чтобы показать, как обширно он растёт и сколько плодов приносит! — Посмотри… Посмотри, как много. Это всё тебе. Всё-всё это твоё! Ешь! Я снова теряю контроль. Нельзя. Что-то долбится в уши и выжимает разум стальными пальцами. Нет, я безнадёжен. Надо поскорее закончить дело. — Т-ты хотел показать мне, где растёт вороника? — Восьмая так растеряно на меня смотрит, что я еле подавляю желание прикоснуться к ней. Но нет… не за этим я ждал встречи. Далеко не за этим. — Это подарок. Мне нужно тебя попросить… Она вздрогнула от резкого порыва ветра. Я всматриваюсь в пространство за её спиной и понимаю, что занимается пурга. Нужно как можно быстрее отпустить девчушку, чтобы ей не пришлось возвращаться домой в метель. — Восьмая, ты помнишь, что случилось в заброшенном доме? Она сглатывает и несколько раз кивает головой. Глаза бы не пересохли у неё. Совсем ведь не моргает. Я снимаю пальто и достаю из его внутреннего кармана топор. В этот момент Восьмая в страхе отшатывается. Первичная паника настолько захлестнула её тело, что она стала похожа на жухлый листик на ветру. — Нет-нет-нет! — Я поднимаю ладонь и, наверное, смотрю на неё ещё куда более испуганно, чем она на меня. — Я не собираюсь нападать. Послушай, Восьмая… В том доме, ты прикоснулась к моей душе и отдала свои воспоминания. Как и я… Неравный обмен, хах! — Я издал нервный смешок и пожал плечами. — А затем ты… Ты… Отправила меня в такое прекрасное место! После моей жизни, после моего безумия и грехопадения, после страха и отчаяния, я познал… Покой! Я вдруг понял, что всё это время боролся за реальность, представляющей из себя сущий Ад! Я сражался за мёртвое и не осознавал, что на самом-то деле всё, что было нужно нам с братом — это Смерть. Именно она освободила его от вечного оцепенения, голода и слабости. Покой! Она даровала ему Покой моими руками… Ты понимаешь, Восьмая? Да. В её остекленевших глазах видно, что она прекрасно всё понимает. — Я вкладывал в это действо то, что вложила ты, когда воткнула копьё в мою грудь… Поэтому он погрузился в мир счастливого равнодушия. Но как мне быть с самим собой? Эти инстинкты… — Я посмотрел на свою дрожащую ладонь и сжал её в кулак. — Животные инстинкты. Они слишком прочно въелись в мозг. Инстинкт самосохранения. Я не способен поднять топор и проломить череп самому себе. И я ужасно боюсь, что без того чувства, которое испытывала ты, убив себя, я не обрету нужный покой. Не окажусь там, где брат! И потому я вернулся в этот мир. Магия во мне всё ещё жива, сам тому не верю! Я жил здесь… Гриллби так помог мне. Даже не знаю, как благодарить его, у меня совсем ничего нет… Только этот куст ягод и ты. Скажи Зверю, чтобы он ценил этого монстра. Я снова поднимаю на неё глаза. Встречаюсь с её взглядом. Опять мечусь. Всё как-то нарастает внутри. Тянет говорить громче, рычать, захлёбываться в словах. Животное. — И теперь я прошу тебя повторить это. В безвольном, треснутом шаге я приближаюсь к ней и вкладываю в её руки то, с помощью чего долгое время цеплялся за жизнь. Пусть же теперь этот топор отсечёт от меня ненужное. Зря я столько стоял на ногах, зря топтал чужие грудные клетки и отбирал у них души, пришло время и мне пасть на колени… Перед ней. Чувствую, как поднимаются уголки рта, когда я смотрю на неё. Я ведь сделал всё, что хотел? Я ничего не забыл… Или забыл? Не помню. Ох, эфемерность. К тебе… К тебе мне надо было стремиться изначально. Но кто же знал, что выживание было бессмысленным? Кто же знал, что нас не спасти? Никто. Никто кроме того, кто это начал. Того, кто к этому привёл. Чёрт возьми, надеюсь, та сука, смеющая быть Восьмой в моём мире, подохнет, прожив жизнь ещё более мучительную, чем я и мой брат. Как же мне повезло встретить её идеальное воплощение. Как же мне повезло умереть под её Милостью. Я снова решил на секунду вернуться к воспоминаниям, которые она мне подарила, и представить себя её Сансом… Как это хорошо. Я могу улыбаться, чувствую себя им. Молодым. Счастливым. С братом. С друзьями. С ней. Я поглощён этим видением, и с моих губ невольно срывается: — Малая, будь умницей. Я открываю глаза. Всё это время девочка стояла, не сжав оружие, не вознеся его над моим черепом. А теперь топор выскальзывает из побелевших пальцев, погружается в снег, как погружаются её колени, когда Восьмая рушится ко мне, тянет руки к моей шее… ТЯНЕТСЯ И ЗАКЛЮЧАЕТ В ОБЪЯТИЯ! Целует. Целует мою больную голову, мои редкие волосы, мои глухие уши, мой покрытый испариной лоб. Мою пустую глазницу. Ей нисколько не противно. — Санс! Санс! Это ты! Ты. Ты. Ты. Как же ты… Ты всё время был им же. И Фэлл. И он. Вы все — одно! Да как же, почему я-то — одна? Почему вас так загубили? На кого… За что! Чьё сердце оказалось так жестоко? Я сама жестока, я знаю. Люблю одного, осталась с другим, целую третьего. Но вижу только тебя, Санс! Везде, всюду. Ты! Ты! И ты! Это необъяснимо. Невозможно любить настоящей любовью разных, но я люблю. Не укладывается это в голове. Да и у кого уложится?! Кто так жесток? Господи, кто так жесток? Зачем это всё? Какая смерть, Санс? Какая смерть? Я схожу с ума. Как было бы здорово, если бы мы были втроём. Ненормальная мысль, но я просто не могу не думать об этом сейчас! Пойдём со мной, милый Санс, пойдём. Я объясню Фэллу. Я на коленях буду ползать перед ним, чтобы он разрешил. Он так добр со мной. Ты поправишься, ты снова будешь счастлив. Что я могу тебе сделать, что я могу… Убить тебя? Видишь, какая я слабовольная. Этот топор у меня все силы отнял, давай закопаем его поглубже. Я вырою ему могилу, обломав ногти, лишь бы ты забыл…. Санс, ох, Санс. Её голос клокочет. Звенит. Кровью наливается. Звон колоколов в ушах. В пальцах — стрёкот подкожных сверчков. Я в её объятиях. Аромат всего. На ней. На её щеке. Я прижался носом и вдыхаю… медленно вдыхаю. Аромат всего. На ней. Внутри. Во мне… ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ ВО МНЕ. Всё же инстинкты слишком прочно въелись в мой мозг. Хруст. И я впиваюсь зубами в эту мягкость. Кровь. Капля. Брызг. Фонтан. Она продолжает меня обнимать. Я пью. Жажда замучила. Снегом не напьёшься. Пульс слабеет. Нет-нет-нет. Поживи для меня ещё немного. Зубы глубже. Захват. Оторвал первый кусок. От напряжения вжался пальцами ей в лицо и раздавил правый глаз. Теперь мы стали похожи. Я не ведаю, что творю, и не могу остановиться. Мясо становится солёным от моих слёз, но я продолжаю кусать, жевать, глотать. Кусать. Жевать. Глотать. Кусать. Жевать. Глотать. Кусать. Жевать. Глотать. Я машина с зубами, настроенная на поглощение и переработку. Её душа зовёт мои зубы. Почти дошёл. Но перед этим надо разбить кости. Топор. Я снова беру его в руки. Ты победила, мразь, слышишь?! Одолела меня всего! Довольна? Держи. ТЫ ждала этой сцены! ТЫ ждал этой сцены! Получай её! Я почти прогрыз ей грудь. Столько жира, аж тошно, сколько бы там могло быть молока для наших детей?! Как бы она вскормила их! Какими бы умницами они выросли! Как бы с ними Папирус нянчился. Они бы кричали ему: «Дядя! Дядя!», а меня бы звали папой. Ох, я вспомнил! Вспомнил, что я забыл сделать! Я не узнал её имя! Всё покатилось в Преисподнюю. Во мрак! И вся моя чистота. И чистая одежда Гриллби. Это всё в крови! Я проклят кровью. Жить без неё не могу! Раньше был проклят Временем, а теперь — Кровью. Жру. Пожираю. Всасываю. Утоляюсь. Ещё жива, а её руки — по-прежнему на моих плечах. Снег пропитается кровью, та просочится под землю, и куст ягод, которыми я кормил её, теперь будет кормиться ей. Осколки рёбер режут руку, но я погружаю её всё глубже и глубже. И нащупываю то, за чем охотился. Она такая маленькая, совсем потускнела, но оттенок сообщает о том, что раньше она была красной и наполнялась Решимостью. Теперь она, как желе, болтается в моей ладони, почти потеряла плоть, вот-вот растает, мутно-малиновая, нездоровая. Я подношу ладонь, раскрываю пасть, и искалеченная душа Восьмой падает прямо туда. Метель. Кругом метель. Она быстро замела её тело. Или оно исчезло? Или я съел всё, вплоть до костей? Я тоже заметён. Я не хотел. Не хотел этого. Простите меня все… Прости, брат. Простите. Простите. Простите.

Фэлл

Вот лежит она в сугробе и глядит в небо. Улыбается, хохочет мне. Ещё бы! Ведь я провернул такую увлекательную затею — еловый снегопад. Даже звучит круто! Но я же всё вижу. Сахарок, я видел Санса, думаешь, я не увижу тебя и твои настоящие чувства? Я вижу и читаю синие глаза. Ей по-прежнему премерзостно на душе. Как бы я не рвал жопу, как бы не лез из кожи вон, я не избавлю Фриск от этой тяжести. А она пытается её скрыть, точно так же, как Первый, чтоб его! Но он-то в масках своих был как влитой, а из Фриск, откровенно говоря, очень хреновый актёр… А может я такой внимательный? Уже и сам не знаю. Когда сахарок болела, я больше всего боялся отойти ненадолго, а по возвращению увидеть её труп. Даже посрать не мог, чёрт! Неделю она была не просто сумасшедшей… Да из её тела сознание выбило напрочь! Я возился не с человеком, а с куклой. Мне приходилось сажать её, кормить, переодевать, мыть, даже в туалет нести, настолько беспомощной она была. Я без умолку разговаривал с ней и как можно чаще проводил рукой по волосам и плечам, предполагая, что в один из моментов она обязательно услышит мой голос или почувствует прикосновение. Никогда ещё я не был так болтлив. Я читал ей газеты, горлопанил песни, рассказывал похабные анекдоты и даже истории своих любовных похождений. Иногда говорил об этом с такой злостью, хотел, чтобы она хоть от ревности очнулась! Но нет. Единственное, что выдавало в ней живое — дыхание и прочие физические потребности. Каким транжирой я стал! Ругался Папирус, но мне было плевать на деньги. Раз Фриск будет жить со мной, она должна жить по-человечески, а не как я — спать на матрасе посреди голых стен и одной старой тумбочки. Подумать только, у меня ведь раньше была более-менее нормальная комната, но вот только я пропил и прокутил эту нормальность. Каждая вещь, что хранилась в ней, обменялась на деньги для развлечений. Дураком я был, каким же дураком! И теперь я обустраиваю свою берлогу заново. Для неё. Девчонке нужна одежда? Конечно, мне приятно смотреть на неё нагую, но я не хочу, чтобы она мёрзла. Пусть носит в доме наряды. Пусть бегает по лестнице в презабавных тапочках. Пусть красуется передо мной! Пусть спит на самой лучшей кровати. Пусть кладёт свои девичьи вещи в самое лучшее трюмо! Пусть её ножки ходят по самому мягкому ковру! Пусть она греет их у камина в самой удобной и тихой качалке! Пусть у неё будет шкаф для одежды, шкаф для книг, ещё платья, хотя ей некуда в них ходить! Украшения! Дорогущее бельё! Духи! Что там ещё девчонкам нравится? Игровая приставка? Блин, я и сам давно хотел купить. Отлично! И всем я её окружал, и всем развлекал. А она отреагировала, когда я сказал про мороз на окнах! Вот негодяйка. Слышит она! Слышит! Иди! Иди же ко мне! Держи моих поцелуев, пусть тебе больно от них станет, только очнись! Будь здесь! БУДЬ СО МНОЙ! И она вырвалась. Какую же радость я испытывал в дни её восстановления. Теперь она давала знаки, что слышит. Кивала головой или мотала. Могла самостоятельно передвигаться по дому. Уложила меня рядом с собой. С каждым днём Фриск всё больше и больше стремилась ко мне. Я чувствовал её любовь, но понимал, что она никогда себя не простит и никогда не выпустит Первого из своего сердца. Даже Папирус, не желая бередить в душе девчонки раны, стал реже проговаривать моё имя, заменяя привычное обращение на «брат». Но раз Фриск становится легче, когда она подавляет горе, скрывая его, то я принимаю такой способ исцеления. Может быть, год-другой — и она позволит себе быть счастливой. Поэтому я ничего не говорил, хотя вы знаете, как тяжело мне сдерживаться и что-то утаивать. Однако из-за работы и усталости у меня просто не было сил и времени думать об этом. Теперь я осознал, насколько лёгкой была служба под надзором Папса. Ещё немного, и я психанул бы, но Фриск давала мне необходимое расслабление. Удивительная вещь — эти женские ласки. Она просто чудо. Но, признаюсь, я немного скучал по праздной жизни, не находилось свободного дня, чтобы хотя бы навестить Гриллби. Тот, наверное, уже решил, что я сдох. Но нет, когда он увидел меня, подходящего к стойке, монстр даже бровью не повёл и повернулся к полкам с алкоголем, доставая мой любимый ром. — Я так понимаю, тебе как обычно, — равнодушно протянул он. Как всегда строит из себя сноба, жарок фиолетовый. Устроившись на высоком стуле, я наклонился к стойке и с усмешкой заметил: — Давно не виделись, Грилл! — Да? — Он подделал удивление, пока разливал ром. — А мне казалось, что я видел твоё лицо ещё вчера. — Ну да, у тебя-то работа не растягивает часы на месяцы. — Я пригубил напиток и расслабил плечи. — Ну что, рассказывай, как бизнес твой процветает. — О, я стану первым богачом в королевстве, когда ты оплатишь свой счёт. Мой разум озарила короткая вспышка. Я же пришёл не просто так! — Кстати об этом…. — Я наклонился и запустил руку в карман куртки, чтобы нащупать несколько смятых бумажек и положить их на стойку перед барменом. Когда я увидел, как изменилось лицо Гриллби, не смог удержал громкого хохота. — Поздравляю, дружище, пожалуй, здесь твоя недельная выручка! Ах-ха-х! Чего вылупился? Да не боись, не украл. Свои деньги. Кровью и потом заработал! Долг отдаю. Бармен поражённо смотрел на меня и даже не прикасался к деньгам. Вдруг он снова взялся за ром и, ни слова не проронив, долил его в мой стакан. Поведение монстра немного сбило меня с толку. — Санс, я давно смирился с тем, что угощаю тебя за бесплатно. Теперь ты приносишь мне это… — Гриллби бросил короткий взгляд на банкноты. — …дерьмо. Слишком много странностей в моей жизни за последнее время, не могу. — Он вдруг взял этот же стакан и выпил его. — Забирай свои деньги и объясни мне, что за чертовщина творится в твоей жизни. Девчонка так на тебя повлияла? Из-за неё ты магии лишился, устроился работать в пекло, скупаешь дорогущую мебель и тащишь в дом? Дыхание сбивается от удивления, и тревожное чувство начинает змеёй извиваться в районе живота. Гриллби смотрит на меня, и я даже не могу прочесть в его глазах эмоцию. — Откуда ты знаешь про Фриск? — хрипло выдыхаю я. — Так вот, значит, как зовут человека… — Откуда. Ты. Знаешь. — процедил я сквозь зубы, еле сдерживая себя, на что огненный монстр тяжело вздохнул: — В течение месяца ко мне приходит кормиться твой обезумевший клон и постоянно твердит о белой Восьмой в твоём доме. Осознание ужаса наступает мгновенно и проламывает череп невидимым копьём. Я вскочил, опрокинув стул и вцепился в бар с такой силой, что чуть не отдавил собственные пальцы. — ПОВТОРИ! — взревел я, не думая ни о чём. Ни о том, что зал был полон народу, ни о том, что эта информация не предназначается для чужих ушей. — ТРЕТИЙ! БЕЗГЛАЗЫЙ И ХРОМОЙ УБЛЮДОК ЗДЕСЬ?! Сначала Гриллби смотрел на меня с непониманием, но затем кивнул, и я окончательно провалился в неистовый гнев и булькающую в нём панику. — Господи… Господи, блядь! Святой Азгор… — Ещё секунду я смотрел на бармена, не замечая, как монстры, внимание которых я привлёк своим криком, столпились вокруг и начали бурное обсуждение. Я рванул к выходу, но сучий выродок Догго преградил мне путь. — Опять ты горлопанишь и мешаешь всем спокойно отдыхать, сосунок? — СВАЛИ НАХУЙ! — Я толкнул псину в плечо, но тот, используя магию, остался недвижим и лишь сухо глядел на меня подслеповатыми глазами. — Как от тебя воняет страхом, — с издёвкой произнёс он. — Оставь его в покое, Догго! — доносится оклик Гриллби, но у пса, видимо, проблемы были не только со зрением. К просьбе бармена он остался глух. — А то что? Придёт братец, такой же трус, как и он сам, и наваляет мне? Я схватил Догго за горло жилета и заорал ему в лицо: — НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ ПАПИРУСА ТРУСОМ! Но пёс сжал пальцы на моём запястье, резким движением отцепил руку и заломил её за спину. В этот момент я осознал, насколько слаб стал против других монстров. — Человек был так близок, но долговязый упустил его! — зашипел Догго мне в ухо. — Подвёл всех! Как мне ещё называть монстра, который добровольно покидает пост главнокомандующего после этого?! Сегодня весь мир решил надо мной надругаться… Папирус больше не будет капитаном?.. Не помня себя от злости и ужаса, я с размаху пнул Догго в колено, и тот, охнув, отпустил меня. Тогда я развернулся и со всей силы, на какую был способен в тот момент, вдарил промеж подслеповатых чёрных глаз! Собачий монстр был тут же отправлен в нокаут. Магия-не магия, но физику никто не отменял. Я ударил настолько сильно, что, кажется, сломал пальцы, но на это было плевать. Всё, что волновало меня на тот момент — Фриск. Чуть ли не выбив дверь, я выбежал из заведения и устремился в дом, моля всех богов о том, чтобы сахарок была в комнате. — ФРИСК! — Я ворвался внутрь и прошёлся по гостиной, раздирая глотку от крика. — ФРИСК!!! Но ответом оставалась тишина. Я взбежал по лестнице и, сорвав с петель дверь, оказался в нашей с ней комнате. Пусто. Тогда я направился к гардеробу. Её верхняя одежда не висела на плечиках. Почему? Почему она вышла? Почему она вышла наружу ИМЕННО СЕГОДНЯ? — ДА БЛЯДЬ! Со злости я опрокинул массивный шкаф на пол, и по дому раскатился жуткий грохот. Гардероб треснул, но я не придал этому значения. «ГДЕ ОНА?!» Снова улица. Прошедшая метель замела всё, не оставив никаких следов. Я бросился наугад и безостановочно кричал: — ФРИСК! — ФРИСК! — ФРИ-И-И-ИСК!!! Я обошёл весь Снежнеград, до крови разрывая глотку зовом, который она не слышала. Исколесил лес вдоль и поперёк. Был у той самой ели. У обрыва. Зашёл в заброшенный дом. Даже проверял место в Водопадье, где мы когда-то ночевали. Ни следа её присутствия! Господи Всевышний, если бы у меня остался хотя бы нюх! Я бы нашёл её по запаху! Почему я такой слабак? Не уберёг! Не уберёг. Где же ты? — ФРИ-И-И-С… кх-ха! Я окончательно сорвал голос и уже не мог кричать. Просто шатался по лесу, как последний пропоица, и, исполосованный отчаянием, находясь на грани бреда, лишь сипел её имя. Жалкие крохи магии, связывающие душу с телом, под градом ужаса, кипели и метались внутри, отчего у меня перехватывало дыхание. Кровь то потоком бежала по сосудам, а то и тянулась липким желе. Окружение заволакивали синеватые пятна в глазах. Я еле стоял на ногах, почти не чувствовал пальцев, а потом и конечностей, но шёл и шёл, точно заведённый. — Фриск… Я вышел из еловых зарослей и обнаружил, что сделал крюк и вернулся к дому. Затем глаза опускаются на место, в котором я сохранял девочку последний раз. — Нет… Это обман зрения. Это глаза от усталости подводят меня. Нет. И чем ближе я подходил, тем чаще начинало биться сердце и тем тише становился мир. Её тело распростёрлось на снегу. Невредимое. Никаких следов укусов или топора, но она снова была в белоснежной сорочке и огромных башмаках, хотя я сжёг всё это больше месяца назад. Я опустился на колени и увидел, что моя сахарок — мертва. Мертва… Навсегда мертва. А я — убит.

***

Черно. Черным-черно. Тьма вокруг. В доме моём — тьма. В сердце моём — тьма. Я снова положил её на диван и устроился на полу, чтобы гладить обмякшую ледяную ладошку. Всё, ради чего мы боролись, жертвовали, поднимались и шли дальше, оказалось напрасным. И это теперь написано на её белом лице. Где-то из недр подсознания слышу противный скрип. А, нет. Это всего лишь входная дверь. Брат вернулся в дом. — САНС, Я ТЕБЯ ОБЫСКА… Поворачиваюсь. Папирус поражённо смотрит на меня. Все мысли тонут в молчании и в открывшейся картине. Однако я всё же нарушаю тишину. Сжав пальцы Фриск, я приподнимаю их и, показывая брату, бормочу: — Посмотри, какая белая. Она белее, чем мои кости… Никакой крови, ничего красного в ней не осталось. Загубил я девочку. Не уберёг… Вот теперь она и белая. Папирус не делает ни шага. Лишь смотрит на меня и понимает, что не может ничего спросить. Я ведь и сам не знаю, что произошло. Она просто мертва. Отпустив её ладошку, я поднимаюсь с колен. И достаю из кармана мерцающую звезду, ставшую совсем крохотной. — Нужно сказать Первому…