МорМорные драбблы

— И что дальше, Себ? — Джим, улыбаясь и похрустывая чипсами из яркого пакетика, с любопытством на него посмотрел. Поболтал ногами, смял пустую упаковку и бросил её прямо на пол. Моран усмехнулся: его галлюцинация совсем распоясалась. — Стандартная программа. Я напьюсь до зелёных чертей, и ты съебёшься. Вы с ними, с чертями, почему-то не ладите. — Очень смешно, — фыркнул Джим. — Твоё завтрашнее похмелье тебя убьёт... Стоит оно того? — А ты сам как думаешь? — огрызнулся Моран. Вяло огрызнулся, тускло. Посмотрел на початую бутылку бренди и решительно свинтил крышку, хлебнув прямо из горлышка. — Ну я же твоя галлюцинация, — веско ответил Мориарти, кажется, ничуть не обидевшись. — Помнишь правило? Я знаю то, что знаешь ты. Я думаю так же, как думаешь ты. Всё просто. Он улыбнулся — так знакомо, уверенно, почти соблазнительно. Джим, его Джим всегда улыбался так прежде, чем сказать: "У нас есть работа, Себ". Морана замутило. — Эй, приятель, аккуратнее. Не испорти ковёр, он мне нравится, — весело потребовал Джим, когда Себастьян зажал рукой рот, стараясь не блевануть. Впрочем, это вряд ли было возможно. Он не помнил, когда ел в последний раз, да и выпил недостаточно. Так что угроза миновала. Он вообще мало что помнил о последнем месяце своей жизни, если это существование можно было так назвать. Спиртное, снова спиртное и ещё немножко, чтобы долить доверху. И тогда он отрубался, и Джим уходил, пусть и на время, но уходил. И переставал изводить его своими советами, запретами и приказами. "Не заказывай больше еду в этом ресторане — они её пересаливают", "Убей того типа, нам всё-таки за него заплатили", "Если ты ещё раз включишь этот кровавый ад, который называешь музыкой, я выпущу тебе кишки". Его самой любимой придиркой был ковёр. Себастьяну порой хотелось сказать, мол, Джим, гляди, ты же сам его уже испортил. Вот и пятна — появились, когда ты валялся тут с раскуроченной башкой и ржал, как придурок. Кровь вообще плохо отмывается, вон, смотри, Джим, мои руки до сих пор красные. Это с того дня, когда я пытался соскрести твой грёбаный мозг с бетона, помнишь? — Конечно, помню, — отозвался Джим, будто его спрашивали. — Ты впервые держал в руках чей-то мозг, правда, Себ? — он хихикнул. — Отъебись, — Моран сделал несколько глотков из бутылки. Перед глазами наконец-то неохотно поплыло, будто алкоголь вступил в сговор с его мозгом. Джим, в брюках и рубашке, но без пиджака и галстука, тоже поплыл. — Ты не хочешь, чтобы я уходил, — прошептал он Себастьяну на ухо, склонившись так близко, что тому пришлось зажмуриться. Густые красные капли упали на джинсы Морана. Он смотрел на них, не мигая, а потом перевёл взгляд на Джима. Тот уже не улыбался, просто держался за затылок. Когда он медленно повернулся к Себу спиной, сквозь пальцы потекла кровь, пачкая и белую рубашку, и чёртов ковёр. — Нет, — прошептал Себастьян, и Мориарти тихо засмеялся. — Я устал, я не могу больше! Пальцы не слушались, прицел дрожал и сбивался, но он всё-таки выстрелил, попал — точно в голову, такое мастерство не пропьёшь. Джим рухнул, точно кукла, чьи ниточки отпустили, и затих, заткнулся, наконец. Моран выдохнул и залпом допил бренди, почти не чувствуя обжигающего вкуса. Он был один. Ему было хорошо. * Голова раскалывалась так, будто его несколько часов методично по ней пинали. — Я предупреждал, — Джим, как ни в чём не бывало, навис над ним. — Стакан воды? Моран рвано выдохнул. — Прости, Себ, — Мориарти вдруг стал серьёзным, а его голос прозвучал неожиданно печально. — Ты так не хочешь меня отпускать... Я останусь с тобой до самого конца. Ведь я же твоя галлюцинация.