МорМорные драбблы

— Сееееееб! Рот Джима кривится в ухмылке, огромный, глумливый рот, больше похожий на кривой разрез, сделанный тупым ножом. Моран моргает: ему кажется, что эта рваная рана начала кровоточить. Но вместо крови изо рта Мориарти вытекают слова, круглые, полые изнутри, они лопаются, как мыльные пузыри, если, конечно, бывают мыльные пузыри кроваво-красного цвета... Моран моргает ещё раз, с силой сжимая веки, прогоняя марево перед внутренним взором. — ... отличная, правда, Себ? — Джим хохочет. Его глаза периодически закатываются, демонстрируя белки. — Просто охуенная дурь! — Что ты нам вколол? — еле шевеля языком, всё же спрашивает Моран. Не то чтобы ему интересно, просто его мозг не способен сам продуцировать мысли, он цепляется за реальность, зыбкую и тягучую, и такую, блядь, яркую, что наворачиваются слёзы. — Это моя новая находка. Мальчик талант, — речь Джима удивитеьно связна для человека с психическими расстройствами, находящегося под кайфом. — Он может сделать лучше. Блядь, Себ. А давно у тебя эта хрень? Джим подползает к нему, он двигается смешно, дёргано, и Себастьян не выдерживает — ржёт. Звук выходит неловкий, будто бы он никогда раньше этого не делал. — Хрень? — переспрашивает он Джима. И как-то совсем невпопад выдаёт: — Хорошо, что с пола нельзя упасть. Джим хмыкает. И тянет руку, ловно хочет нащупать что-то у Морана за спиной: — Себ, у тебя тут крылья. Крылья, блядь. Настоящие. — Как у ангела? — это так абсурдно, что кажется настоящим. — Откуда я знаю, какие крылья у ангела? — Джим раздражённо смотрит на Себастьяна расфокусированным взглядом. Потом он вдруг делает движение рукой, как будто что-то дёргает. — Перо на память. Морану хочется сказать, что Джим совсем, просто окончателньо ебанулся, но какие-то тормоза не отказывают даже сейчас. Субординация или что-то ещё, но Моран просто прикрывает глаза. — Расслабься, — вдруг выдыхает Мориарти куда-то ему в шею. И вдруг целует — неловко, но с энтузиазмом. Джиму неудобно, и он забирается Себастьяну на колени. — Мне нравится, когда ты такой. Когда "ты" вместо "вы" и всё такое. И эти крылья... — Что? — выдыхает Моран. Джим продолжает гладить воображаемые крылья у него за спиной. — Трахни меня? — Мориарти смотрит ему в глаза. В них такое чистое, незамутнённое безумие, оно сочится из Джима, окутывает Морана, не даёт выветриться действию дури. Рвёт крышу сильнее любых наркотиков. — Давай, Себ. И Моран не может найти в пустой и гулкой черепной коробке ни одной причины сказать "нет". Они двигаются неловко и несинхронно, сталкиваясь руками, безуспешно пытаясь расстегнуть друг другу штаны. Джим смеётся и ёрзает, и Моран вдруг думает, что вряд ли когда-либо был менее возбуждён, чем сейчас. Это всё чёртовы наркотики, говорит он себе. Если бы не они... Если бы не этот вакуум в его голове, Себастьян никогда, никогда бы себе не позволил провести костяшками пальцев по щеке Джима, и это совсем другое, не неловкая возня с ширинкой, не показное желание трахнуть, или выебать, или ещё какой-нибудь неблагозвучный синоним. Что-то другое, имеющее значение, или не имеющее его, но просто... другое. Джим затихает, закрывает глаза и больше не открывает их. Он спит — с задравшейся футболкой, всё-таки расстёгнутыми джинсами и совершенно, абсолютно невозбуждённый. Моран осторожно смещает Мориарти со своих колен, поднимается, пошатываясь, и тянет отяжелевшее, но всё же слишком лёгкое для взрослого мужчины тело вверх, чтобы устроить его на диване. До него не нужно даже идти — Моран сидел на полу, прислонившись к кожаному сидению спиной. — И больше никогда не говори мне "Себ, давай попробуем, эта штука такая прикольная!", —бормочет Моран, не слишком старательно укрывая Джима покрывалом. Голова раскалывается, а кожу покалывает, будто он трогал не Джима, а раскалённый металл. "Больше никогда" — не только про наркотики, но то, второе обещание, безмолвное, данное самому себе, Моран вряд ли сможет выполнить.