То, что побеждает смерть

      - Брюс! – воскликнул я, вбежав в операционную с Шифу на руках. – Мне нужно тебе кое-что сказать, прежде чем мы…       - Боже, Лео, где ты пропадал? – подскочил ко мне тот и буквально вырвал отца из моих лап. – У меня давно всё готово! Я уж подумал, что он там у вас умер, - продолжил он, положив своего пациента на операционный стол. – Как можно столько времени сканировать его?.. – Тут он обернулся и прищурился. – Или ты снова Сенди охмурял?       - Нет, чёрт тебя возьми, - разозлился я, не понимая, как Брюс мог такое подумать.       - Ну ладно, ладно, - примирительно отозвался тот, подключая к телу Шифу аппараты контроля жизненных ритмов.       Я метнулся к нему и, схватив за грудки, затряс.       - Помоги мне, Брюс, помоги! Я не знаю, справлюсь ли… Это мой отец, понимаешь? Это долго объяснять, и именно это я пытался втолковать Сенди… Помоги мне чем можешь, дай совет, - я чувствую, что не сумею…       - Я могу дать тебе только наркоз, - как всегда, невозмутимый в самых неожиданных ситуациях, спокойно отозвался Брюс, отцепив от халата мои лапы.       - Брюс, я серьёзно, - взмолился я.       - Я понимаю, - пробубнил тот, фиксируя кислородную маску на морде Шифу, и больше ни слова не сказал. Я понял, что этим он даёт мне время успокоиться, а потому встал рядом и смотрел, как трубка наполняется газообразным раствором. Вдруг глаза опутанного проводами отца приоткрылись и взглянули на меня. Я испугался, так как мне показалось, что он узнал меня, но тут анестезия сделала своё дело, и его голубые глаза остекленели и закрылись, а тело полностью расслабилось.       Только когда Брюс исполнил свой долг, он смог мне ответить.       - Так что ты там пытался мне сказать? – спросил он.       - Я не могу оперировать, Брюс! – взвыл я. – Это мой отец, но я должен. Должен, понимаешь? Но вместе с тем я не в силах резать его…       Брюс молча отвёл меня в сторону, сразу став серьёзным.       - Мне, конечно, всё равно, кто чей отец и всякое такое, но ты же знаешь, Лео, наш негласный запрет на операции подобного характера: родственники не должны оперировать родственников. Если хочешь, я позову кого-нибудь тебе на замену.       Я вздрогнул. На замену? Нет! Этого я тоже не могу допустить.       - Нет, не надо! – вскричал я.       Брюс как-то странно на меня посмотрел.       - Мне кажется, Лео, ты сам не знаешь, чего хочешь. Не спорю, у тебя золотые лапы, ты ведущий хирург, но ты же понимаешь – за это тебя по головке не погладят. Да ты и сам себе навредишь, если решишься оперировать. Я не завидую тебе. У тебя лапы будут трястись.       Он был прав, но я быстро нашёл выход из положения. Нырнув под стол, я достал оттуда бутылку виски.       - Вот, - сказал я. – Я выпью это, и тогда мои лапы трястись не будут.       - С ума сошёл?! – вскричал Брюс и вырвал бутылку у меня из лап. – Так они ещё сильнее будут трястись.       - Тогда что ты предлагаешь? – взревел я. – Смотреть, как умирает мой отец???       - Я предлагаю позвать другую бригаду хирургов, - спокойно отозвался Брюс.       - Нет! – вскричал я. – Я справлюсь. Отдай бутылку, я всё выпивать не собираюсь – только для отрезвления рассудка.       - Скорее для опьянения, - бросил тот, неохотно отдавая мне бутылку.       Сделав несколько глотков из горлышка, я разбил остатки об пол. На счастье.       - Включай, - без предисловий скомандовал я.       Брюс всегда понимал меня с полуслова, вот и на этот раз он сразу направился к магнитоле. Отступая от повествования, я поясню, что всегда оперировал под классическую музыку, и надеялся, что и сегодня она поможет мне в самой трудной за всю мою жизнь операции.       - Моцарта? – донёсся до моих ушей вопрос Брюса.       - Нет, что-нибудь понежнее, - откликнулся я.       - Тогда Шопен, - сделал выбор Брюс и поставил нужный диск. Заиграла лёгкая, приятная музыка. Но если б я знал, что сегодня ожидает меня, то непременно принёс бы в госпиталь диск с мотивами своей родины – это бы подняло дух и мне, и моему несчастному отцу, и даже, возможно, придало бы ему сил в борьбе за жизнь. Но мне суждено было оперировать под вальсы Шопена, и я принял эту музыку всей душой и сердцем.       - К станку! – заорал Брюс. Он всегда так делал, когда я боялся (особенно в первый год моей работы), чтобы внушить мне уверенность в собственных силах. И это срабатывало. Я только что вымыл лапы, и, услышав знакомые «позывные», буквально подбежал к операционному столу. Но стоило мне вновь увидеть лежавшего на нём отца, как во мне вновь проснулись неуверенность и страх. Кажется, виски мне мало помог.       - Брюс, моё настоящее имя – Тай Лунг, - сказал я ему то, что давно хотел сообщить.       Он постоял немного, словно в недоумении, а затем улыбнулся и хлопнул меня по плечу.       - Разумеется, Лео Сноусон – не твои родные имя и фамилия, ты же иммигрант из Китая. Вполне естественно, что тебе пришлось сменить инициалы на более благозвучные для американского уха. Ты, главное, не волнуйся, я рядом. Приступай к делу, как если бы это был самый рядовой пациент. Я одобряю твоё решение, на твоём месте я поступил бы так же. Если что, помогу всем, чем смогу.       Он меня поразил. Никакой реакции на сказанное, ни испуга, как у Сенди, ни криков «На помощь»… А потом я вспомнил, что он не пользуется Интернетом. Ну и отлично.       - С чего начнём? – осведомился Брюс.       Тут я вспомнил об обморожении, и пал духом.       - Брюс, - поведал я. – Сенди обнаружила необратимые изменения в его левой ноге. Её придётся ампутировать до колена.       Даже видавшего и худшие случаи анестезиолога это моё заявление на сей раз поразило до глубины души.       - О, бедный крошка, - метнул он жалостливый взгляд на нашего с ним пациента.       Несмотря на то, что мне было не до смеха, я прыснул.       - Брюс, ты знаешь, сколько ему лет?       - Вижу, не слепой, успокойся, - поднял на меня глаза друг. – Просто я не лишён сентиментальности.       - Да? А я думал, ты привык ко всему, - подколол его я.       - Ко всему в нашей работе привыкнуть невозможно, - ответил Брюс с ноткой грусти. – Ну-с, с чего начнём? Что вы с Сенди ещё разузнали?       Я вздохнул.       - Обе почки подлежат удалению, а также селезёнка и часть кишечника.       - Ну с этим ты справишься без проблем, - улыбнулся Брюс.       - Но стоит заменить и сердце, - добавил я. – А у нас только почка в загашнике.       - Не вопрос, поставим искусственное.       - Сенди сказала то же самое, - ответил я. – Но только если мы начнём его терять. А пока проведём тромболизис – у него был инсульт. Ну а после ампутации поработаем с заменой почек и восстановлением других органов. Гемодиализ – в самом конце.       - Вас понял, - отозвался Брюс и бросился к тележке с инструментами. Надев перчатки, я подступил к порогу самого сложного временного отрезка в своей жизни.       «Отдохните от боли, отец, - обратился к нему я мысленно. – Обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы смогли вернуться к прежней жизни и дому. Хотя какая у вас теперь будет жизнь – без ноги и кунг-фу…»       Пока Брюс раскладывал инструменты, подобно пасьянсу, и ходил за бритвой, одна мысль побудила меня стянуть перчатки. Мой отец лежал передо мною, почти не видный из-за многочисленных трубок, которыми его опутал Брюс, такой беспомощный и несчастный, что у меня предательски заколотилось сердце, и вместо хладнокровного взгляда хирурга на глаза выступили слёзы. Протянув лапу, я прикоснулся к его лбу. Так же когда-то и он сам пытался прикоснуться ко мне, лежащему поверженным парализующим приёмом Угвея… Шифу тогда не смог этого сделать – а я прикоснулся. И вдруг ощутил поразительное спокойствие. Дрожь исчезла, словно кто-то прогнал её прочь. Уж не сам ли отец?       «Какие глупости», - сказал я самому себе. И вскоре сам не заметил, как поглаживал его лапки, в которых едва теплилась жизнь, в буквальном смысле слова, эти лапки, которые меня кормили и ласкали, а также ушки, которые в детстве я так любил гладить и иногда шаловливо покусывать. Затем я дотронулся до той, которую должен буду отрезать… Крепко стиснув зубы от жалости к отцу, я вдруг почувствовал боль – неистовую душевную боль, которая буквально разрывала меня изнутри. Так я и стоял, согнувшись над столом и поглаживая отца по пушистой головке и лапкам, и слёзы сами собой текли из моих глаз. Я неотрывно глядел на него, погружённого в глубокий наркотический сон, и словно сам пребывал в том же сне. А в голове вертелась лишь одна мысль: «Я хочу, чтобы он был счастлив, а значит, обязан спасти его от смерти».       Вернулся Брюс. Увидев, что я делаю, фыркнул в усы.       - Ну что ты раскис? И ты собираешься оперировать в таком состоянии? Может, мне всё-таки заменить тебя другим хирургом?       - Нет! – зарычал я, обернувшись, да так неожиданно для Брюса, что он невольно отскочил и едва не выронил бритву. – Для своего отца я незаменим! Всё, я спокоен. Начинаем!       Следующие восемь часов стали для меня временем надежды, а также невыносимой пыткой. И не только потому, что тянулись чрезвычайно медленно. Когда после успешно проведённого тромболизиса его жизненные показатели, а значит, и общее состояние, немного улучшились, мы с Брюсом приступили к ампутации. В данном конкретном случае я не мог перепоручить это дело Брюсу – хирург низшего звена, коим он являлся, не мог делать подобные вмешательства. Но даже когда я отрезАл ему ногу, мои лапы не дрогнули. Возможно, помогло виски, а может, и то, что я до операции установил с отцом тактильный контакт – не могу с уверенностью сказать, иначе, если выберу что-то одно, то, скорее всего, с пятидесятипроцентной вероятностью солгу вам, а в этой истории я не могу лгать даже самому себе, а потому умолчу.       Я точно не помню, когда именно решился. Помню только, что долго стоял над ним с ампутационным ножом в лапе, и всё никак не мог признать, что эта ампутация спасёт жизнь моему отцу. Конечно же, вы посмеётесь и скажете, что я смалодушничал. Но как бы вы сами, будучи самым блистательным хирургом, повели себя в такой ситуации, если бы вам пришлось оперировать своего родственника? Я уверен, что точно так же. В те минуты я набирался решимости, понимая, что то, что я совершу, будет необратимо. Я не ногу ему отсеку – я отсеку его от всего того, чем он жил и чем гордился. Я насильно лишу его места под солнцем, которое он с таким трудом добывал для себя в годы становления. Он потеряет смысл жизни, и даже если сделать протез, он, несомненно, пригодится ему в повседневной жизни, но никак не в кунг-фу. С искусственной ногой там делать нечего, особенно если учитывать силу ударов, которые он, как признанный мастер, умел наносить – любой протез от такого удара мгновенно разлетится в щепки, или в лучшем случае погнётся, будь он даже из самого прочного в мире металла. Нет, я не сомневался в результатах компьютерного сканирования, а также исключал ошибку Сенди. Я и сам видел, что оба они правы: холодная как лёд и распухшая ниже колена нога моего отца однозначно мертва, и пока эта гадость не поднялась выше, нужно было отрЕзать ей все пути к распространению. Я был вооружён и готов к атаке физически, но по-прежнему не успокоил противоречий в своей душе. А между тем время утекало…       - Лео! – вывел меня из ступора недовольный возглас Брюса. – Долго ты ещё будешь стоять, как истукан?       В общем, я почти не помню, когда, наконец, решился. Игравшая музыка помогла мне сосредоточиться, и я сделал то, что должен был сделать. Не буду мучить вас излишними подробностями своих действий – это чересчур мерзко и неприятно. Скажу только, что когда я отсекал ножом мягкие ткани, а после перепиливал кость проволочной пилой, меня не покидала мысль, что я лишаю конечности самого себя. Но более всего беспокоился о другом: что скажет мне отец, когда очнётся (если вообще очнётся)? Как он воспримет тот факт, что его спас заклятый враг? И как станет относиться ко мне – по-прежнему с презрением и ненавистью, или же со страхом и трепетом? А, быть может, с благодарностью? Сам-то я не держал на него ни зла, ни обиды. В сущности, никогда не держал. Но в одном я был уверен точно: то, что я сейчас делаю – правильно и не подлежит сомнению. И каков бы ни был итог всего этого, я смиренно приму свою судьбу. Быть может, если случится чудо и он выживет, но покинет эти стены без единого слова благодарности мне, не удостоив меня даже взглядом – я и этому буду рад. Как ни крути, а ведь он – мой отец. Я не имею права диктовать ему, как себя вести, он сам должен принять решение в отношении меня. Как я уже говорил, я ни в чём его не виню. Мы давно живём в разных мирах, и наши с ним пути должны так или иначе разойтись, ибо пересеклись совершенно случайно. Я был почти уверен в том, что так и случится. А после, быть может, он возьмёт и сдаст меня китайским властям, и тогда в лучшем случае Чор Гом, а в худшем – казнь. Тут уж я был готов ко всему. Я надеялся, что это случится ещё очень нескоро, и у меня будет достаточно времени, чтобы побыть рядом с отцом, ухаживая за ним изо всех сил, ну а пока – пока я всё ещё Лео Сноусон, и должен исполнить свой профессиональный долг. И не перед кем-нибудь, а перед моим отцом, каким бы он ни был. Когда-то он посвятил мне большую часть своей жизни, так почему же я не могу посвятить ему всего лишь несколько часов из своей?       Как только я наложил кровоостанавливающий жгут и отвалился от «станка», Брюс тут же оттолкнул меня в сторону и принялся прибирать за мной. Это означало у нас: «Отдохни перед новым рывком». Предстояли удаления, пересадка почки и «реконструкция» большинства органов, а затем – гемодиализ.       Я вышел из операционной, чтобы перевести дух, и заметил рядом с собой Джонсона. Не успел я ничего сказать, как он с улыбкой произнёс:       - Перекур?       - Да, - прохрипел я. Голос у меня в тот момент был какой-то чужой.       Он похлопал меня по плечу.       - Сенди мне всё рассказала, она очень переживает.       Я уставился на него непонимающим взглядом.       - Ей-то что переживать, это не её отец…       - Она переживает за тебя, - огорошил меня главврач.       - Да что вы, - усмехнулся я. – Никогда не переживала, а теперь…       - Ты мог бы мне сразу сказать, что он твой отец, - стал слегка отчитывать меня Джонсон. – Не понимаю, чего ты испугался или застеснялся… Может, вам с Брюсом нужны ещё несколько пар лап? У нас есть свободные врачи.       - Нет, не нужно, - отрезал я. – Сейчас займусь почками и остальным. За двенадцать часов, надеюсь, управлюсь.       - Двенадцать часов? – изумился Джонсон. – Да ты столько не выстоишь – будет уже глубокая ночь, когда закончишь! Решено: через пару часов пришлю вам на смену дежурную бригаду.       - Прошу вас, нет! – почти вскричал я и медленно повернулся к дверям. – Я… сам. Это мой долг, понимаете? Только мой.       - Не очень, - успел я услышать перед тем, как захлопнуть их. Ну конечно. Он тоже не знает о Тай Лунге. А значит, не знает и всей предыстории. Только то, что Шифу мой отец, а я сам – иммигрант китайского происхождения, разлучённый с ним при неизвестных обстоятельствах. «А Сенди умеет хранить секреты», - с удовлетворением отметил я.       Итак, нужно было двигаться дальше. Брюс принёс мне попить. Часть воды я выпил, а часть плеснул себе на морду, чтобы немного взбодриться. Джонсон был прав: я засну, если не заставлю себя трудиться.       Я с жалостью взглянул на одноногого теперь отца, остаток ноги которого был уже перевязан Брюсом. Странно, но он не выглядел таким уж калекой, каким я себе его представлял после ампутации. Всё осталось как было: это по-прежнему был мой отец. Я приободрился и взял бритву из лап Брюса. Верный друг внимательно следил за показаниями приборов, отмечая малейшие изменения в ту или иную сторону.       - Ему чуть лучше, Лео, поздравляю, - отозвался он, когда я начал сбривать длинный участок на месте будущего разреза – от шеи до низа живота. Через эту огромную рану мне как минимум часов десять придётся вести бой со смертью за жизнь своего отца.       Принесённая Брюсом почка находилась в металлическом кейсе и была полностью подготовлена к пересадке. Смазав йодом избавленную от шерсти кожу, я взял в лапы скальпель и посмотрел на Брюса.       - Ну, с… - он запнулся. – Как вы там говорите в Китае? С Буддой?       Я отвернулся.       - Забудь, это неважно, - и очень медленно провёл скальпелем вдоль всего тела отца по заранее намеченной линии.       Всё то, что последовало после, вам, как читателям моих мемуаров, будет читать если не неприятно, то наверняка скучно. Скажу только, что при первичном осмотре всех органов и тканей я был удивлён: как, думалось мне, при столь серьёзных повреждениях, он ещё жив? Да тут была буквально каша из внутренностей. Меньше всего пострадали, что удивительно, печень и лёгкие. Брюс также подивился этому. Я удалил то, что нужно было удалить и что мы уже обсуждали вместе с Сенди: обе почки с заменой на одну, а также селезёнку и часть кишечника. Надо ли вам говорить, что я в этот момент чувствовал? Мои лапы делали раз и навсегда заученные движения, повторённые до этого многократно, но мысли были далеко, очень далеко – в прошлом, куда я раз за разом возвращался. В те дорогие моему сердцу дни, когда мне ещё никто не говорил ни о какой тьме внутри. Да и была ли она когда-нибудь, эта тьма? Скорее уж сам поступок Угвея разбудил во мне ярость. Ярость, но не тьму. Это две разные вещи. Глупая черепаха… А Шифу поверил ему – тоже глупец, как ни крути. Но теперь этот глупец, вернее, его жизнь, полностью зависела от меня, и я должен был доказать ему, что никогда от него не отрекался. Пускай, если выживет, покается. Мне-то перед ним раскаиваться не в чем. Это был, пожалуй, предел моей ненависти к нему в тот момент, потому что в сердце моём и в душе давно победила любовь, и пусть он это узнает и сделает соответствующие выводы. Я вовсе не вёл к тому, чтобы ему стало стыдно, - просто хотел, чтобы он понял, и, если уж на то пошло, признал свою ошибку. Он позволил Угвею решать, что для меня плохо, а что хорошо – он слепо доверился этой безумной черепахе лишь потому, что тот был его Учителем, не понимая, что его собственное сердце, сердце отца, может оказаться гораздо прозорливее сердца того, кто почти не знал меня, не тренировал, не любил, и единственный аргумент которого – это способность «видеть», что будет, пресловутый авторитет создателя кунг-фу и всё такое прочее… Он не понимал, что Шифу способен видеть гораздо больше и дальше, и это я не о пророчествах и видениях. Но что толку вспоминать, его уже нет, вот и прекрасно. Теперь Шифу никто не помешает принимать решения. Я, кстати, сломал тогда его посох, тоже своего рода источник «могущества» Угвея. И он отправился к своему владельцу – как я искренне надеюсь, к демонам. Пускай оба там и остаются. Я уже доказал, что во мне нет и не было никакой тьмы.       Промучившись в общей сложности одиннадцать часов и всё это время буквально по кусочкам собирая частично разорванные и разбухшие от ударов органы, я, в последний раз всё перепроверив (не пропустил ли чего), весь измазанный в крови и всё ещё не веря в то, что всё прошло без осложнений, собирался уже зашивать эту жуткую мегарану, как вдруг приборы у Брюса издали жалобный писк, а за миг до этого мой пациент вдруг дёрнулся и затих. В том самом страшном смысле, что перестал подавать признаки жизни. Я увидел это не на приборах, а воочию: открытое сердце остановилось, а лёгкие перестали вбирать в себя воздух. На кардиографе возникла сплошная ровная полоса.       Я резко повернулся к Брюсу но тот уже отстранил меня в сторону. В его лапах были электроды дефибриллятора.       Встав за пульт вместо него, я приготовился дать ток.       - Я верну его, Лео, - кивнул мне ассистент и, приложив электроды к разрезанной груди отца, которую я перед этим закрыл, чтобы Брюс смог провести спасительную процедуру, начал отсчёт: - Три, два, один… Разряд!       Я нажал на нужную кнопку и зажмурился, не глядя на стол. Никогда не мог терпеть этот жуткий звук, и так и не привык к этому за все годы работы. Когда крохотное тельце подбрасывало вверх от удара током, я, хоть и не смотрел, но воображение вмиг нарисовало эту картину в моём мозгу. Брюс попросил повторить. Я снова нажал. Время шло, и оно было неумолимо. Оно с каждой секундой уменьшало шансы на нашу победу. Вот уже в пятый раз Брюс дал мне всю ту же команду, и в пятый раз раздался этот жуткий звук, как будто кого-то со всей силы швыряют в стену. И тогда я начал молиться. Впервые в жизни. В детстве я ходил на занятия к одному монаху в монастырь на окраине Долины мира, и тот худо-бедно научил меня основным буддистским молитвам, которыми я так ни разу и не воспользовался, однако не забыл ни одной из них, и вот теперь они мне пригодились. Я молился про себя, но очень искренне, изо всех сил, сквозь нахлынувшие на глаза слёзы, отвлекаясь только на то, чтобы подать напряжение в дефибриллятор по команде Брюса. Тот, наверно, недоумевал, почему я так весь сжался, буквально скорчился, словно чего-то боюсь, и к тому же стою не боком к нему, а спиною. Да, я боялся. Боялся проиграть. Он, конечно, понимал это, но Шифу для него был всего лишь пациентом, хоть Брюс и сочувствовал мне всей душой. И если отец сейчас умрёт, он только утешительно похлопает меня по плечу и принесёт виски, а Джонсон отпустит домой. Вот и всё. Я буду одинок в своём горе. И никто в этом горе мне не поможет.       Я молился ещё и о том, чтобы после очередной попытки Брюса услышать, наконец, прерывистый писк кардиографа, но и после седьмой, и после девятой попытки вернуть отца к жизни он неизменно выдавал сплошную линию. Я дочитал молитву до конца и рванулся к Брюсу.       - Дай мне!!! – выдернув из его лап электроды, я прижал их к груди нашего пациента. Манул не пытался возражать – шагнув к пульту, он, дождавшись моей команды, подал разряд.       Так я преодолел своё отвращение к жуткому аппарату, впервые самостоятельно воспользовавшись им. Меня словно самого подбросило вверх – разряд в несколько сотен (учитывая его малый вес) вольт прошёл через тело отца, но вновь безрезультатно. Шла уже вторая минута.       - Ну давай же, давай! – рыдал я сквозь сжатые зубы. – Три, два, один…       И снова Брюс нажал на кнопку. И снова беспомощное тельце подбросило вверх. Я мысленно обратился к отцу. Что именно я ему «говорил» - помню плохо. Оставим это в анналах истории – скорее всего, это было то, что должно остаться только между нами, как между сыном и отцом. Но одну фразу я помню точно, и могу о ней вам поведать. Я снова и снова молил его не сдаваться, не уставая повторять: «Я люблю вас, отец».       И в конце концов мои молитвы и просьбы к отцу были услышаны. Это произошло, когда Брюс уже третий раз осторожно пытался меня остановить, намекая на то, что реанимировать отца мне уже не удастся – шла четвёртая минута. Показатели жизнедеятельности на мониторе уже давно стояли если не на нуле, то максимально близко к этой страшной цифре – фактически жил один только мозг. И когда я в очередной раз огрызнулся на него и даже рявкнул (когда сам уже начал сомневаться в смысле дальнейшей реанимации), после очередного удара датчики запищали, и до моего слуха долетел долгожданный прерывистый писк.       Я бросил дефибриллятор и, едва сдерживая радость, принялся вместе с Брюсом наполнять шприцы, чтобы удержать и стабилизировать состояние пациента – до сих пор они не помогали, когда я в перерывах между попытками запустить сердце обкалывал отца этими лекарствами. Теперь же я надеялся только на них.       Мы с Брюсом, не в силах заговорить, жутко уставшие, переглянулись торжествующими взглядами. Победив первую серьёзную попытку смерти прорвать наши оборонительные рубежи, мы тем не менее получили повод для волнения. И я вновь вспомнил о предупреждении Сенди: сердце. Когда я осматривал этот орган, он казался мне пострадавшим чуть менее всех остальных, но всё же не требующим замены, но теперь, если всё же наступит вторая остановка, и, не приведи Будда, третья, придётся менять его на искусственное, так как станет ясно, что оно не справляется с возникшей нагрузкой. Я изо всех сил молил Будду, чтобы этого не произошло.       Брюс ободряюще похлопал меня по спине и улыбнулся. Мы ничего друг другу не сказали по поводу выигранной схватки со смертью, да и нужно ли было что-то говорить? Наша спасательная миссия была ещё не окончена.       Все жизненные показатели постепенно приходили в норму – отец вернулся с того света и дышал теперь глубоко и ровно. Я взял шовный инструмент, а Брюс начал подготавливать пакет с кровью для гемодиализа.       Но как только я начал шить, то, взглянув на отца, заметил, что он плачет. Из-под его закрытых глаз показались слёзы. Я положил иглу и, протянув лапу, смахнул слезинки. Хвала Будде, мой отец, наверное, понял, что с ним происходит. Теперь я был более чем уверен в том, что дальше всё будет хорошо.       И вновь ошибся.       Зашив рану, простерилизовав её и перевязав, так что теперь мой отец стал немного походить на мумию, мы с Брюсом приступили к переливанию крови. Теперь, когда основная часть нашей с ним работы была уже позади, можно было и порадоваться. Но, памятуя о том, что случилось, мы старались не расслабляться. Брюс во все глаза следил за приборами, пока кровь из пакета бежала по прозрачным трубочкам, исчезая в вене лапы своего нового владельца. Мы проводили полную замену крови и должны были быть предельно внимательны – очень часто при подобных вещах организм начинает отторгать чужую кровь, но не потому, что она другой группы или резуса. Группа переливаемой крови та же, что и у пациента, но это чужая кровь, поэтому и происходят всякого рода осложнения. Вот только я не догадывался, что у моего отца будет довольно-таки своеобразная реакция. Обычно в таких случаях бывают совсем иные симптомы, а нам снова досталась остановка сердца.       И снова Брюс схватил дефибриллятор. И снова я встал у приборов и давал разряд, пребывая на грани паники. Второй раз. Что делать? Отец упрямо не хотел бороться за свою жизнь. Я уже наложил ему швы, неужели придётся распарывать их и менять сердце на искусственное? Почему-то я был уверен в том, что отец не выдержит повторного вмешательства. И пока я решал, что мне делать, Брюсу удалось запустить сердце после восьмой попытки. Повернувшись ко мне и утирая пот со лба, он усмехнулся и выдал:       - В этот раз ты держался гораздо спокойнее, Лео.       - Да уж, - согласился я. – Спасибо тебе, друг, ты в очередной раз помог мне не съехать с катушек от горя.       - Без тебя я бы ничего не смог, - возразил тот. – Что будем делать с его сердечком?       - Я решил не трогать его.       - Здравое решение, - согласился Брюс. – Я уверен, он выкарабкается. Такие как он так просто не сдаются – ну, и органы их заодно. Если поставить ему искусственное сердце, ждать настоящего для пересадки долго придётся. Ты же знаешь, твой Китай неохотно соглашается на обмен органов с нами. Мы для них заклятые враги. – Он вздохнул. – Ну, ты ведь знаешь, Лео, моё к этому отношение. Я хочу, чтобы медицина всего мира была вне политики. А теперь подумай, какой бы яркий пример олицетворяли для них мы с тобой – дружба китайца и американца! Так что ты молодец, Лео. Ты правильно решил. Давай закончим с гемодиализом и пойдём отдыхать.       Я кивнул, не в силах ответить – просто мне не верилось, что мы это сделали. Я с любовью глядел на отца, такого беззащитного в своей беде, а вместе с тем со страхом и трепетом представлял, сколько времени он ещё промучается от жестокой боли послеоперационного периода. В это опасное время я обязан быть рядом с ним и с готовностью принял тот факт, что как минимум пару недель не появлюсь дома. Но меня там никто и не ждал, а здесь – здесь будет лежать мой отец, постепенно приходя в себя после сложнейшей операции. И я поклялся себе, что ни на шаг не отойду от него. Я просто обязан быть рядом, следить за его состоянием, делать ему уколы, поить и кормить – пока только через трубочку… Опасался я лишь одного: когда он очнётся, как отнесётся ко мне? Ведь тогда сюда обязательно явятся полицейские, чтобы расспросить пострадавшего о тех, кто на него напал. А если мастер Шифу не пожелает иметь со мной никакого дела и прикажет им схватить меня? Впрочем, это я уже обдумывал и не желал более возвращаться к этой теме. Будь что будет. Если он так решит, я не стану отрицать того, что я преступник под именем Тай Лунг. Но в этом случае я хотя бы буду знать, что спасение мной его жизни для отца ничего не значит. И я по-прежнему его заклятый враг.       А пока что он был мне просто отцом. Когда Брюс завершил процедуру гемодиализа, он ещё минут десять следил за показаниями приборов, и лишь затем успокоился, отключив большинство из них. Его тревогу я полностью разделял, ибо нам очень не хотелось, чтобы все наши старания пошли прахом, если произойдёт очередная остановка сердца.       Но, слава Будде, на этот раз всё обошлось. Отказавшись от каталки, я взял отца на лапы, а вместе с ним – пару портативных приборов для контроля сердца и подачи кислорода, умещавшихся на ладони.       - Скажи Джонсону, - бросил я через плечо, направляясь к выходу, - что я заночую в клинике, в палате отца. И завтра тоже. И послезавтра. Столько, сколько потребуется, пока он полностью не поправится.       Брюс, хоть и хотел всегда мне добра, а посему часто спорил со мной, на сей раз не стал этого делать. Он всё понимал.       - Конечно, Лео, я скажу, - негромко бросил он вслед. – Может быть, сегодня я тоже не пойду домой – мне там в последнее время чересчур одиноко…       Я был тронут его словами, понимая, что он беспокоится обо мне, но, честно говоря, не нуждался ни в ком, потому что знал, что справлюсь и сам. Госпиталь работал круглосуточно, здесь всегда было много врачей, и в случае чего любой из них мог мне помочь. А сегодня, я знал, была очередь Сенди дежурить. Я хотел рассказать ей, как прошла операция, но, выйдя в коридор, вдруг ощутил, что мне жутко хочется спать. Но навряд ли я смогу заснуть в самую важную ночь в своей жизни, которая, кстати, уже наступила.       Навстречу мне гордым шагом шёл Джонсон, а за ним – Сенди.       - Мои поздравления, Лео! – пробасил он, протягивая лапы, но не ко мне, а к мастеру Шифу. – Давай его сюда, я отнесу его в палату, а ты сходи помойся и смени халат – он весь в крови.       Я инстинктивно отступил.       - Спасибо за заботу, мистер Митчелл, но я лучше сам.       Главврач тут же убрал лапы.       - Конечно-конечно, Лео, на что я покушаюсь, старый дурак…       - Вы не дурак, мистер Митчелл, - обернувшись на ходу, сказал я. – Вы блистательный хирург и гений своего дела.       Старая пантера ласково улыбнулся. Он считал меня чуть ли не сыном и очень мною гордился. Я не рассказывал вам? Вся его семья – жена, сын и дочь – погибли в автокатастрофе семь лет назад…       Сенди увязалась за мной. Я был не против, ведь она тоже принимала участие в спасении моего отца.       В одноместной палате, практически, надо сказать, стерильной, я бережно уложил отца на койку. Сенди тут же подключила все нужные аппараты жизнеобеспечения, а напоследок протянула мне плед.       - Вот, - сказала она. – Укрой его, чтобы было теплее.       Это был явно не плед из нашего госпиталя. Я в недоумении уставился на неё, а она скромно опустила глаза.       - Забежала в ближайший магазин и купила.       Я ухмыльнулся.       - Ты что же, решила воспользоваться ситуацией и под предлогом сочувствия к моему отцу делать мне знаки внимания? Оригинально.       - Ох, ну ты и выдумщик, Лео! – рассмеялась она. – Порою несёшь всякую чепуху. Просто мне действительно очень жаль, что ты, наконец, повстречался с отцом при столь чудовищных обстоятельствах. Ну, я и решила хоть как-то поддержать тебя…       - Ага, а когда узнала, что я Тай Лунг, едва не убила. Ладно, я скоро вернусь, а ты, прошу, побудь с ним пока. Боюсь, мне предстоит бессонная ночь.       Когда я вернулся, чистый и переодетый, она сидела подле койки отца и смотрела на него. Даже не заметила, как я вошёл.       - А знаешь, - вдруг сказала Сенди, не поворачивая ко мне головы, - мне кажется, он простит тебя.       Я пожал плечами.       - Это единственный случай, когда я не могу тебе ничего на это ответить, Сенди. – Я присел напротив неё с другой стороны койки и взглянул на отца. – Но в любом случае я буду знать, что сделал для него всё, что мог. Дальнейшее зависит только от него и его воли к жизни. Если он этого не захочет – он покинет этот мир навсегда.       - Расскажи мне, как прошла операция, - попросила она.       Я рассказал. Сенди была несколько удивлена тем, что я не поставил отцу искусственное сердце, а также восхищена нашим с Брюсом упорством в борьбе за жизнь мастера Шифу. Потом она поднялась и сказала, что вернётся через пару часов и сменит меня. Я мог бы просидеть, наблюдая за состоянием отца, хоть всю ночь, но мы оба прекрасно знали, что сон всё равно возьмёт своё, поэтому я кивнул в знак согласия, и, когда Сенди удалилась, наконец-то смог побыть с отцом наедине.       - Кто же с вами так поступил? – спросил я его негромко, поглаживая по правой лапке. – Я бы этих уродов в клочья разорвал! Если полиция их не найдёт, то уж я отыщу непременно, из-под земли достану! – Я приблизил к нему морду и прошептал: - Я сделаю это ради вас, - так же, как только что сделал всё, что было в моих силах, чтобы вы жили дальше. И какого бы мнения вы ни были обо мне, я всё равно буду любить вас.       Укутав отца принесённым Сенди пледом, я, стараясь не потревожить подсоединённые к его телу провода, легонько приобнял его и положил голову рядом с его головой. И, поглядывая то на него, то на показания приборов, не заметил, как уснул под мерный писк кардиографа.