Scratches

Когда старенькая серебристая тойота подъезжает к поместью и паркуется прямо на газоне, практически под окнами гостиной, Чимину, до этого занятому разглядыванием посеревшего от старости потолка и треснувшей побелки, даже не надо выглядывать в окно, чтобы узнать, кто именно выйдет из машины, звук мотора которой может поднять даже мертвого. Поэтому, не раздумывая, Чимин семенит к входной двери и распахивает ее настежь, не заботясь о том, чтобы сохранить теплый воздух в доме, в котором и так самое то жить только в каком-нибудь вязаном свитере. — Рад тебя видеть, Чонгуки, — довольно тянет Чимин, завидев друга. Пак действительно рад его видеть. Появление Чонгука здесь, пусть даже и не продолжительное, как глоток свежего воздуха. Напоминание о том, что там, не так уж и далеко, в каких-то десятках километров отсюда, есть нормальная жизнь без развивающейся паранойи с отблесками шизофрении. Радость длится совсем недолго, стоит только Чимину заметить долговязую фигуру позади Чонгука. Заметно напрягшись и сменив широкую улыбку на непроницаемое выражение лица, Чимин интересуется: — А почему он приехал с тобой? — фраза ни разу не звучит также радостно, как приветствие, произнесенное секундами ранее. Чонгук удивленно хлопает глазами, оборачиваясь на своего попутчика и окидывая его мимолетным взглядом. — Он сказал, что он — электрик и должен был приехать к вам еще утром, но у него пробило колесо и… — начинает оправдываться сбитый с толку резкой сменой настроения своего хена Чонгук, но осекается. — Я зря это сделал? Не сводя подозрительного взгляда с Намджуна, все так же стоящего у машины и не рискующего подходить ближе, Чимин отрицательно качает головой и медленно переводит взгляд на растерянного Чонгука. — Нет, все нормально, нам же с Тэ нужен свет, — на лице Пака снова возникает широкая улыбка, и Чонгука бы совершенно убила его двойственность, если бы он не знал своего хена настолько хорошо. Сжатые до побеления костяшек кулаки, подозрительный блеск в глазах и то, как метнулся его взгляд в сторону Намджуна, стоило тому подойти чуть ближе — все явно выдавало то, что Чимин до чертиков напряжен. Он будто бы ожидает удара в любое мгновение, и это лишь больше настораживает Чонгука. Но, решив смолчать, Чонгук лишь проходит внутрь дома, подмечая, что холл и гостиная, что виднеется из арочного прохода, вполне себе чистые. Ему хочется, чтобы его хены поскорее вернулись обратно в Сеул, без них там как-то пусто. Пропустив Чонгука в дом, Чимин так и остался стоять в дверном проеме, внимательно следя за Намджуном, который ленивой походкой направлялся к дому, поправляя на плече сумку с инструментами. Намджун словно вышел из фильма, где собраны все клише о простых работягах: синий комбинезон, красные кеды, потертая сумка и простые очки в черной оправе. Тут Чимин об заклад готов биться, что стекла у него даже без диоптрий. Но всем этим клишированным работятским лоском его не обманешь и мозг не запудришь. В памяти все еще свежи отрывки подслушанного разговора и глянец чужой визитки. — Я прошу прощения за свое опоздание, — говорит Намджун, стоит ему только подняться на крыльцо — по его легкой лукавой улыбке Чимину ясно, что ему ни грамма не жаль. Чимин лишь напрягается сильнее, когда Намджун, не дождавшись простого формального приглашения войти, аккуратно проходит мимо Чимина, усмешка на его губах стала лишь более заметной. Намджун буквально показывает свое превосходство в этой ситуации. Но загвоздка в том, что Чимин даже не знает, в чем преимущество Намджуна. — Пожалуй, я пройду сразу наверх? — наигранно вежливо интересуется Ким, поворачиваясь к Чимину, закрывающему входную дверь. — Ох, боюсь, что сначала стоит проверить проводку в гостиной, она так сильно коротила в последнее время, — срывается у Чимина с губ раньше, чем он успевает подумать. Чувство, что сейчас так неистово скребется где-то в районе солнечного сплетения, наверняка и есть тот самый инстинкт самосохранения, присущий каждому живому существу, и Чимин ни в коем случае не собирается его игнорировать. Он просто чувствует, что Намджуна нельзя пускать на чердак ни в коем случае. Электрик удивленно приподнимает брови, с явным недоверием глядя на Чимина, глаза которого судорожно бегают по полупустому холлу, стараясь зацепиться хоть за что-то, только бы не смотреть в глаза Намджуну. Из Чимина и так лгун на слабую тройку, а в глаза врать он тем более не может, несмотря на то что он на подсознательном уровне понимает, что эта ложь во благо. — Ладно, — спустя, кажется, вечность, недоверчиво тянет Намджун, — я проверю проводку в гостиной в первую очередь, Чимин-ши, наша компания всегда готова предоставить вам самое лучшее обслуживание. Ведь это будет так неловко, если вас ударит током, пока я буду менять предохранители на чердаке. От последнего предложения у Чимина неожиданно пересыхает во рту, а в горле возникает комок, который ни проглотить, ни выплюнуть. Пак резко поднимает глаза на Намджуна и взглядом встречается с широкой улыбкой. — Шутка, Чимин-ши, — сверкая своими ямочками на щеках, произносит Намджун. — Думаю, вас ждет светлое будущее в карьере комика, — губы Чимина растягиваются в ответной улыбке, только эта улыбка пропитана сарказмом с толикой страха и настороженности. — Благодарю, но думаю, что мои родители будут этому не особо рады. — Точно так же, как и ваш работодатель, когда узнает, что вы мало того, что опоздали, так еще и пренебрегаете своими обязанностями. На мгновение Чимин чувствует превосходство над Намджуном, ровно до того момента, пока мужчина не усмехается в очередной раз и не поднимает на него свой взгляд кроваво-красных глаз. В них нет белка, они словно залиты маслянистой краской, поблескивающей в свете дня. Но устрашающий взгляд пропадает, стоит только Чимину моргнуть. Кроваво-красные омуты пропадают, будто их и не было вовсе, и все это лишь злые шутки воспаленного воображения. Только тяжелый взгляд этих самых красных глаз Чимин до сих пор чувствует на себе. — Что-то не так? — вежливо интересуется электрик. — Нет, — трясет головой Чимин, — просто показалось. До ушей Пака доносится едва слышный надменный смешок, заставляющий Чимина еще больше верить в то, что это все ему не привиделось. Все действительно взаправду. Ему пора понять, что все, что происходит в этом доме — это не череда случайностей, не поддающихся научным объяснениям. Спохватившись, Чимин отводит Намджуна в гостиную и торопливо рассказывает ему о совершенно не существующей проблеме. Он сбивается, говорит что-то невпопад, но сейчас это не важно. Чимину хочется поскорее попасть в общество Чонгука, который наверняка уже пробрался на кухню и что-нибудь тихо хомячит. Так на самом деле и оказывается. Чимин находит Чонгука на кухне с пачкой сырных чипсов и газировкой в руках; не особо доверяя старым деревянным стульям, парень уселся прямо на пол. — Ты привез все, что я попросил? — предпочел приступить сразу к делу Чимин, отказываясь от протянутых чипсов. — Да, правда с лестницей пришлось повозиться, — отпивая немного газировки говорит Чонгук, даже не думая о том, чтобы поторопиться и отдать старшему то, ради чего он сюда приехал. — Ну, давай тогда ключи, я схожу возьму, — говорит Чимин, подстегиваемый внутренними страхами, и протягивает к парню руку ладонью кверху. — Неа, — нагло заявляет Чонгук, высыпая в рот оставшиеся от чипсов крошки, и поспешно добавляет, попутно стряхивая крошки, попавшие на футболку, — не дам до тех пор, пока ты не расскажешь, что тут происходит, зачем вам аптечка и где Тэхен. Чимин возмущенно выдыхает, готовясь уже напомнить Чону о том, кто тут старший и кого надо уважать, но осекается, понимая, что Чонгук заслужил знать хотя бы часть того, что тут происходит. Все-таки не каждый друг готов несколько часов потратить на дорогу, примчавшись по первому зову. — Ладно, — сдается Чимин, присаживаясь рядом с Чонгуком и, совершенно не брезгуя, отпивает немного газировки. Он не рискует рассказывать все, что творится в этом доме. Освещенными оказываются лишь те детали, что не несут в себе ни грамма мистического смысла, но даже этого хватает, чтобы глаза Чонгука заблестели от восторга. Парень будто бы весь обратился во внимание, вникающе слушая Чимина, который рассказывал, как Тэхену пришлось потеть, чтобы выбраться из своеобразной ловушки. — Вау, — восторженно тянет Чонгук, а Чимин понимает, что он еще совсем ребенок в теле уже окрепшего молодого мужчины, — я даже почти обижен на вас за то, что вы не позвали меня. Чимин лишь тихо смеется со слов друга и про себя считает, что пускай бы Чонгук был обижен, чем и он был бы втянут в это мистическое болото, из которого ни выбраться, ни утонуть с головой, чтобы все уже закончилось скорее. — Теперь я заслужил ключи от машины? — Чимин снова протягивает руку и довольно улыбается, когда холодный металл брелка касается его кожи, — но мне также понадобится твоя сила. Занеси на чердак лестницу, м? Чонгук недовольно хмурится, но выбора у него особо нет: он привык всегда помогать своим хенам, пусть и канючит перед этим, но это все так, для образа. Они стараются максимально не шуметь, когда Чонгук затаскивает лестницу на второй этаж, получив перед этим странный взгляд от Намджуна, работа которого, кажется, никуда даже не продвигалась. Чимин не хочет разбудить Тэхена, которому за сегодня уже и так достаточно досталось. Но все идет не по плану, когда при первой попытке затащить тяжелую железную лестницу на чердак, она выскальзывает у Чонгука из рук и, практически чуть не прихлопнув Чимина, с грохотом падает на пол. Чимин шипит на Чонгука, показывая ему кулак, на что младший лишь виновато пожимает плечами и, слабо улыбаясь, соглашается, что тут его косяк — не удержал. — Вы чего тут делаете, решили дом весь снести? — звучит за спиной сонный голос Тэхена, отчего уже Чимин не удерживает лестницу в руках, и если бы не Тэхен, успевший ее придержать, он уронил бы ее на себя. — Давно не виделись, хен, — заслышав голос Тэхена, Чонгук выглянул из люка и в знак приветствия помахал ему рукой. Подняв все еще сонный взгляд на Чонгука, губы Кима растянулись в широкой улыбке, а в глазах так и заискрилась радость. Если бы Чимин не знал наверняка, то подумал бы, что у Тэхена какие-то чувства к Чонгуку, но друг клятвенно заверил его еще несколько лет назад, что к Чону у него исключительно братские чувства. — Почему ты его всегда называешь хеном, а меня только по праздникам? — в очередной раз подавая лестницу Чонгуку, пыхтит Чимин, тем самым вызывая у друзей смех, — я вообще-то даже старше Тэхена. — Можешь считать это фаворитизмом, — подначивает Тэхен, помогая Чимину с лестницей, чтобы тот не уронил ее в очередной раз. Оказывается, легкие на вид лестницы до чертиков тяжелые. — Не мог складную привезти? — доносится до Тэхена тихий шепот Чимина. — Эй, я вообще-то и так объездил три строительных, чтобы хоть эту найти, — возмущено отзывается Чонгук. Слух у него, оказывается, куда лучше, чем предполагалось. С горем пополам им все же удается затащить тяжелую и громоздкую лестницу на чердак. Оказавшись там все втроем, они вместе склонились над сломанной доской, стараясь примерно предположить, сколько досок еще придется сломать. Новенький, хорошо наточенный топор лежал чуть поодаль лестницы и поблескивал своим лезвием, и совсем не важно, что света на чердаке практически нет. — Я считаю, что доски три хватит, — оглашает свой вердикт Тэхен, присмотревшись к ширине лестницы. Чимин лишь фыркает в ответ, явно выражая свое несогласие. — И мы засунем туда только лестницу, а сами не поместимся, — резонно заключает Чимин. — Конечно, ты так точно туда не пролезешь, — неожиданно Тэхен начинает чувствовать, как против своей воли начинает раздражаться на Чимина: если он такой умный, то мог бы и один тут со всем справиться, — особенно твоя филейная часть. Накрывшую помещение тишину прерывают лишь тяжелые вздохи Чимина, который теперь недовольно бурит Тэхена хмурым взглядом, его так и подмывает ответить: «У самого равнина, вот и бесишься», только он сам понимает, насколько это абсурдно, но язык так и чешется от невысказанных слов. Неизвестно, сколько бы они еще бросали друг в друга молнии взглядами, если бы не оглушающий в относительно небольшом помещении треск ломающихся досок. Чимина и Тэхена будто бы выныривают из своего наваждения, отпуская все раздражение и клокочущую злость, и они оба синхронно поворачиваются к Чонгуку, который во второй раз заносит топор для удара. — Чонгук! — в один голос выкрикивают хены, заставляя его замереть с занесенным в воздух топором. — Что? — Чон недоуменно смотрит на старших, — вы ведь так бы и не решили, сколько досок ломать, еще бы и драться начали, Чимин-хен может, я знаю. Чимин бы толкнул сейчас своего тонсена, потому что все это — ложь и провокация в чистом виде, но инстинкт самосохранения говорит, что лучше не нарываться на человека, у которого в руках топор. Оба хена лишь машут рукой, понимая, что Чонгук не так уж и далек от истины, но признавать этого вслух не хотят. И пока Чон старательно колет доски, щепки от которых разлетаются во все стороны, Чимин старается понять, отчего он так разозлился на Тэхена. В тот момент раздражение и злость накатили на него неожиданно, словно лавина, накрыли с головой и не отпускали из своих пут. И это так странно, потому что Чимин был абсолютно уверен в том, что он никогда не сможет действительно разозлиться на Тэхена, сколько бы ругани и недоразумений между ними не было. — Теперь можно попробовать, — заключает Чонгук, откладывая в сторону топор и краем футболки стирая пот со лба. Чимин с Тэхеном послушно подтягивают громоздкую лестницу к широкому проему с опасными обломанными краями; ступать на эти полусломанные доски становится еще страшнее, чем когда они были просто сухими и дряхлыми от старости, но спускать лестницу аккуратно по краю приходится. — Я спускаюсь первый! — восторжено заявляет Чимин, моментально шагая вниз по ступенькам. Ему будто совершенно не страшна царящая внизу тьма; и пусть теперь от попадающего из чердака света видны хотя бы очертания мебели, в комнате все равно слишком темно, чтобы вот так бесстрашно спускаться туда. — Почему это ты первый? — знакомое чувство раздражения снова начинает царапаться где-то внутри, заставляя Тэхена прикусить язык, в попытке сдержать рвущееся недовольство. Чонгук недоумевающе смотрит на своего хена, который впервые ведет себя настолько странно. Если к эмоциональным перепадам Чимина он привык, потому что Пак всегда был человеком настроения, то Тэхена видеть в таком состоянии Чонгуку действительно непривычно и даже как-то… Странно. Оказавшись наконец-то в комнате, Чимин восторженно выдыхает и торопливо включает фонарь на телефоне, освещая помещение. Оно оказывается куда больше, чем Чимин изначально предполагал, глядя на план дома. По размеру комната была едва ли не чуть больше главной, в которой остановился Чимин. Клубы пыли, осыпавшаяся с потолка побелка, толстые щепки досок, а главной завершающей деталью был когда-то кристально-белый тапок Тэхена, лежащий ровно посередине комнаты. Старые, выцветшие обои с замысловатым узором, явно бывшие в то время не какой-то дешевкой, сейчас в некоторых местах свисали со стен. Пыльный резной комод стоит там, где должно было быть окно, а сейчас же там лишь кирпичная кладка, не пропускающая ни капли дневного света. В дальнем углу комнаты, по левую сторону от дверного проема, о существовании которого напоминают лишь наличники, — бывшие хозяева не удосужились их снять, перед тем как замуровывать проход, — стоит коричневое пианино, покрытое толстым слоем пыли, и только лишь одна деталь цепляет взгляд. На крышке пианино выведено единственное слово: «Скоро» Оказавшись у пианино в два больших шага, Чимин не церемонясь стирает надпись рукавом своего растянутого свитера, смахивая с крышки пыль. — Хэй, Чимин, все нормально? — свешиваясь с чердака, спрашивает Тэхен. — Все окей, можете спуститься, если хотите, — отзывается Чимин, оглядываясь по сторонам в поисках еще каких-нибудь посланий. Его внимание привлекает лишь сложенный вдвое лист бумаги на столе. Он не вписывается в общую обстановку. Стол абсолютно пуст, и лишь письмо манит к себе своими желтыми страницами. Чимин уже готов с интересом заглянуть в содержимое письма, когда в комнате отчетливо становится слышно, как кто-то проходит мимо нее мягкой поступью, но старые половицы сдают с головой, поскрипывая от любого шага, а следом раздается голос Намджуна, про которого Пак, честно говоря, успел позабыть: — Проводка готова. Тихо матерясь от досады, Чимин клятвенно обещает себе, что как можно скорее вернется сюда, чтобы все осмотреть еще внимательнее. Оказавшись внизу, но уже по ту сторону кирпичной кладки, Чимин удивленно застывает, наблюдая за тем, как его друзья спокойно и даже вполне себе дружелюбно разговаривают с Намджуном, который даже не скалится им в ответ. Нахмурив брови и сложив руки на груди, Пак решает остаться в тени, пока светская беседа не подойдет к концу или его не заметят. Брови хмурятся еще больше, практически сходясь на переносице, когда Тэхен бодро заявляет: — Конечно, вы можете остаться тут, Намджун-ши. Я уверен, Чимин не будет против. Последние слова заставляют Чимина раздраженно цокнуть языком, тем самым привлекая к себе внимание. Группа людей сразу же обращает на него взгляды, но сам парень даже не собирается двигаться с места, всем своим видом показывая, что ему нужны объяснения. — Чимин, ты же не против, что Намджун-ши останется у нас на ночь, — чутко улавливая настрой друга, начинает Тэхен, — его машину все еще не забрали с места, а Чонгук никак не может остаться: у него завтра занятия. Стоящий позади Чонгук лишь согласно кивает на каждое слово своего хена, не рискуя и слова вставить, потому что Чимин сейчас выглядит как-то слишком угрожающе. Переведя взгляд пару раз от Тэхена к Чонгуки и обратно, Чимин поднимает взгляд на Намджуна и едва ли не отпрыгивает в сторону. Потому что глаза его снова превратились в два красных омута, словно наполненные кровью. В полутьме коридора они даже поблескивают сквозь линзы очков. Чимин героически сдерживает свой страх, кусая кончик языка, стараясь отвлечься на боль. — Я, если что, могу заплатить, — добавляет Намджун совершенно обычным голосом, но глаза его так и поблескивают красным. Чимину впервые так сильно хочется перекреститься. — Вот видишь, — восклицает Тэхен и оборачивается к Намджуну, глаза которого в одночасье становятся обычными, а на губах его расцветает улыбка. Ему бы в самую пору закричать, оттолкнуть друга, да и к черту вытолкнуть Намджуна в окно, которое так кстати расположилось прямо за его спиной. Только что-то подсказывает, что силы у этого существа куда больше, чем у Чимина, который в спортзал ходит раз в неделю, да и то не всегда. — Ладно, — сдается он, не выдерживая просящий взгляд Тэхена. Где-то в глубине души Чимин чувствует, что совершает непоправимую ошибку, но что-либо менять уже поздно.

***

Попасть обратно в комнату получается только ближе к полуночи, когда все обитатели дома провалились в беззаботный сон, а луна за окном вступила в полную силу, озаряя небо своим тусклым светом. Чимину ни капли не нравится идея того, что рядом с ним, всего в паре комнат от него спит, — а спит ли вовсе? — существо, которое точно не является человеком. Он чувствует гнетущую опасность, что грозовой тучей нависла над ним. Он чувствует: что-то идет совсем не так, как надо. Его безопасность под угрозой. Впервые так хочется увидеть рассветное солнце. Стараясь ступать как можно тише и аккуратней, Чимин проходит на чердак и, плотно прикрыв люк, просовывает между старой ручкой, подернутой ржавчиной, одну из сломанных досок, которые никто даже и не подумал прибрать. Он не хочет, чтобы хоть кто-то прерывал его, как это уже случалось. Перед глазами до сих пор маячит выведенная на пыльной крышке пианино надпись. Чимин будто бы на подсознательном уровне знает, кто это сделал, но от этого факта становится только тревожнее. Он совершенно не знает, что можно ожидать от клубящейся тени, которую он не видел воочию уже относительно долго, не считая сна, граничащего с реальностью. Душа ликует, когда спустившись на пыльный пол потайной комнаты, старые доски не скрипят под ногами. Удача будто бы снова оказалась на его стороне. Телефонный фонарик снова наполняет комнату искусственным светом, которого явно не достаточно для такой просторной комнаты, но это лучше, чем ничего. Стараясь не растрачивать время попусту, Чимин торопится скорее изучить свою дневную находку, но рука замирает в мгновении от того, чтобы схватить ветхие листы. Рядом с пожелтевшей бумагой на толстом слое пыли словно выведены слова. «Зря» «23:48» Сердце ухает куда-то вниз, а во рту резко становится сухо. Телефон оповещает о том, что сейчас всего лишь половина двенадцатого. Мысль о том, что отсюда надо уйти, так и скребется наждачкой о подкорку мозга, но, совладав с собой и своими эмоциями, Чимин раскрывает письмо. Уже знакомый мелкий неразборчивый почерк встречает его на пожелтевших страницах, и, ни грамма не сомневаясь, Чимин углубляется в чтение, не обращая внимания, как в комнате становится с каждым мгновением все темнее, несмотря на то, что телефонный фонарик продолжает исправно работать. «Я столько лет ненавидела тебя, не зная всей правды. Столько лет прожила в слепой ненависти. Считала тебя бельмом. Позором нашей семьи. Но если бы я только знала. Кладбищенская земля, кошачьи кости, фотография, тысячелистник. Даже представить не могу, где ты это все взял и как ты решился на это. Я встретила таких же людей, как ты, пару лет назад. Им повезло больше, некоторым дали прожить десятки лет, некоторым меньше. Тебе же не дали и вовсе. Я видела, что случается с теми, чье время истекает. Их живьем разрывает на куски, они скулят, плачут, просят о пощаде, но чьи-то звериные когти продолжают разрывать их плоть. До тех пор, пока не прорывают до самой грудной клетки. Никто не знает, как выглядят эти существа. Только сейчас я понимаю, что твое решение было куда более правильным. Родители бы не выдержали увидеть тебя таким. Лучше повешенное тело, чем разорванные в клочья ошметки. Ты сделал это ради семьи. Ради нашего счастья: былого благополучия, богатства и светлого будущего. Я все еще не верю, что столько лет жила с ненавистью в сердце. Ты пожертвовал собой ради нас. Узнав это все, я больше не могу тут находиться. Я хочу уехать, забыть об этом доме, забрать детей и увековечить о тебе память. Я скрою комнату, пусть никто больше не вступит сюда. Мне так жаль, Юнги, я надеюсь, что ты простишь меня. Твоя маленькая Херин». Чимин едва ли успевает прочитать последние строки, когда его в одночасье нечто невидимое прижимает к противоположной стене. Он снова не может шевелиться, словно это паралич из его сна. Только чувствуется это совсем иначе. Реальнее. Нечто тяжелое давит на грудную клетку, но Чимин ничего не видит. В комнате царит мрак, хотя он знает, что фонарик еще светит, он не выключал его. Но отчего же так темно? — Ты слишком любопытный, — басисто разносится из угла комнаты, в той стороне, где стоит старое пианино, где была надпись. На периферии зрения, Чимин видит, как кто-то мягкой поступью приближается к нему. Он чувствует лишь животный страх, настолько сильный, что хочется залиться горькими слезами, только он не может даже плакать, словно его тело поставили на паузу, пока весь мир вокруг него движется. Только когда чужая фигура предстает перед его взглядом, Чимин видит лишь пылающие кроваво-красные глаза. «Намджун! Намджун! Намджун!» — набатом бьется в голове. Хочется кричать в ужасе, задыхаться собственной беспомощностью, но единственное, что сейчас может Чимин, это ждать. Ждать того, что произойдет с ним дальше. Когда широкая ладонь Намджуна сжимается вокруг его шеи, Чимин понимает, что ждать чего-то хорошего не стоит. Сила, прижимающая его к стене, спадает, но на ее место приходят сильные руки Намджуна, которые прижимают его ни на грамм не слабее. Медленно рука Намджуна возвышается вверх, поднимая Чимина по стене, словно тряпичную куклу. Воздуха совсем не хватает, Чимин чувствует, как легкие горят огнем, а он лишь открывает и закрывает рот в попытках вдохнуть хоть немного воздуха как выброшенная на сушу рыба. Перед глазами начинают мелькать черные пятна, и Чимин изо всех сил хватается за последние крупицы сознания, чтобы не распрощаться со своей жизнью, когда видит, как на плечо Намджуна опускается чужая ладонь. Бледные, жилистые пальцы крепко сжимают чужое плечо, привлекая внимание Намджуна, заставляя его обернуться. — Я просил его напугать, а не убить, — доносится до помутненного сознания сквозь толщу воды. В этот же момент Чимина отпускают, позволяя ему наконец-то вдохнуть воздуха, успокаивая пожар в легких. Пак безвольным мешком съезжает по стене, глубоко дыша и чувствуя, как сознание все еще норовит покинуть его, отдаваясь неизведанной тьме. Последнее, что видит Чимин — уже знакомое мертвенно-бледное лицо и губы, подернутые синевой. — С возвращением, — доносится голос Намджуна.