Две сорванные башни

Кили осознал, что он делает уже в тот момент, когда его обхватили за шею рукой, яростно зажимая рот и силком утаскивая дальше по коридору. Только тогда он смог сообразить, что, в общем-то, занятие его было весьма сомнительным, рискованным и плохо объяснимым с точки зрения разумной логики, да и морали тоже. Впрочем, отсутствием оправданных причин для действий Кили отличался с детства. На сей раз случилось вот что: проходя мимо дядиной комнаты, Кили своим любопытным носом влез в недозакрытую дверь и случайным образом возбудился, глядя на спящего Торина, а точнее на приветливо, но абсолютно случайно торчащую из-под края ткани гномью честь. Застопорившись у двери, Кили подумал, что, пожалуй, больше никогда в жизни не сумеет наткнуться днём на крепко спящего Дубощита, чья мужественность не прикрыта слоями одежды, а усиленна во стократ пикантной деталью в виде хорошего такого крепкого, как дубовый сук, члена. Так что следовало действовать немедленно, что Кили и сделал, сунув руку себе в штаны, оставляя мысли о целесообразности до лучших времён. Дверь захлопнулась, будто от порыва ветра — Торин, мгновенно проснувшись, приподнялся. Не уловив никаких изменений вокруг себя и прислушавшись к шороху ветра на улице, он повернулся на другой бок, тщательно укрывая спину… Он не слышал, как в это время Фили, стараясь не производить ни звука, по коридору тащил брата подальше от места преступления, после чего ввалился вместе с ним (любезно открывшим ногами дверь) в комнату, игравшую с недавних пор роль их спальни. Торин, осознав между племянниками некоторую романтическую линию отношений, поспешил отселить их от себя слегка поодаль. Не потому, что был против или брезговал, нет, потому что в первую очередь не хотел смущать их и мешать спокойному покорению новых любовных вершин. Как оказалось — следовало отселять дальше. Итак, затащив Кили в спальню, Фили, само собой, разумеется, повалил его на кровать, наконец, убирая ладонь с его рта и, не давая даже вздохнуть, как следует, поцеловал. Разгорячённый Кили покорно ответил на его поцелуй, возвращаясь рукой в тепло под ткань брюк. Фили засунул руку туда же, с охотой продолжая начатое братом дело. В конце концов Кили и вовсе вытащил свою руку, обнимая Фили и не переставая целовать, пока тот, насколько позволяла поза, умело (чему только не научишься пока до гномьего совершеннолетия доживёшь…) ласкал его рукой. Впрочем, в долгой стимуляции младший не нуждался. Отвернувшись на несколько мгновений и получая за это пару поцелуев в шею, он, как нынче у них было приняло, не стал сдерживаться в выражении эмоций, тяжко выдыхая, закрыв глаза и прижимая голову Фили к своей шее, напрягся, слегка выгибаясь и, издавая тихие стоны, обильно смочил руку брата своим извержением. Фили поцеловал его, сопящего, в край губ. — Это не значит, что я… — забормотал Кили, испуганно отстраняясь, — Я бы с ним никогда… — Я знаю, — спокойно сказал Фили. — Честное слово… Он просто такой… Потрясающий… Но я бы никогда. — Он и меня возбуждает, — шепнул Фили. Взгляд Кили немного изменился, становясь чуточку более воинственным и хмурым… — Но у меня есть ты, — целуя Кили и вынимая руку из его штанов, проговорил Фили и младший улыбнулся, подставляя губы, с крайне довольным видом удовлетворившись сказанным, хотя Фили-то вообще всего этого не заметил.