Два слова.

Любовь — лишь любовь. Стих без системы. И все, в конце концов, Замкнулось на тебе. Бон Джови, «Ещё 100 лет».

В голове сильный шум, и у Антона такое чувство, что в его организме началась третья мировая. Краем уха он услышал чьи-то голоса. Сначала Шастун ничего не мог разобрать, но потом окончательно пришёл в себя и, не открывая глаз, начал прислушиваться. — ...это не значит, что нужно его доводить до такого состояния! — кричал Сережа, судя по всему, на Арсения. Вскоре заговорил и второй: — Я был в шоке, знаешь ли! Не каждый день мне в любви “признаются” парни. Да я даже от Стаса мог такое ожидать, но от Антона – нет! Послышались тихие возмущения Стаса. В разговор вступил Дима: — Вы, оба, прекратите! Арс, ладно ты ненавидишь шипперов и называешь их псами, так Антон-то что тебе сделал? — Позов сделал паузу, скрестив руки на груди, чуть спокойнее добавил, — Если то, что ляпнул Шаст – правда, то это не его вина. Не будь таким эгоцентричным, войди в его положение. — О, прости, но я не могу! — выкрикнул Арсений, широко разводя руки в стороны и с недоумением наблюдал то за Димой, то за действиями Сережи: последний сел на диван у ног Антона, потирая пальцами переносицу. — И эти ваши шипперы меня уже порядком подзаебали! Это из-за них Антон стал таким. — Нет. Четверо парней одновременно перевели взгляд на Шастуна, который уже лежал с открытыми глазами, а левой рукой пытался нащупать свой телефон на прикроватной тумбочке, что ему удавалось довольно-таки хреново – телефона там не было, как и сигарет с зажигалкой. — Сколько времени я был в отключке? — поинтересовался он практически у воздуха, игнорируя прожигающий его взгляд Арсения. Говорить было больно как и дышать – нос точно был сломан, а когда били по челюсти, видимо, не рассчитали силы, и мало того, что чуть ниже правого уголка губ остался яркий кровоподтек, так еще и частичка переднего клыка отломилась. На заданный вопрос Шастун получил тишину и нервные переглядывания друзей меж собой, и лишь Арсений направил свой взгляд именно на Антона и смотрел-смотрел-смотрел прямо в глаза... Пока второй не поднялся с дивана гостиной Димы, откинув в сторону одеяло, и не ушел в ванную. Антон включил холодную воду на полную мощность и опустил голову под струи перед тем, как посмотреть в зеркало. Он ни чуть не удивился своему внешнему виду: зеленые радужки, потерявшие яркость, окружали красные змейки на белых участках, светлые волосы взъерошены и торчат в разные стороны, некоторые прядки мокрые. Холодные водяные дорожки тянулись от подбородка до торса, забираясь под белую мешковатую футболку. Он оперся ладонями о край раковины и пытался разглядеть в зеркале что-то кроме бледной кожи, ссадин и крови, но взгляд возвращался к зеленым глазам в отражении. Они будто выцвели, глаза Антона. Словно тот долго-долго стоял под дождем, запрокинув голову в плачущее небо. Смотрел, не моргал. Пока вода не вымыла из радужки большую часть цвета. Вместе с болью. С той самой, что травила день ото дня, убивала медленно. Размышления Антона прервал хлопок двери — в ванную зашел Арсений. Шастун отвернулся от зеркала и посмотрел на вошедшего, пока тот прожигал взглядом дырку в груди парня. — И как ты объяснишь свои вчерашние слова? — первым заговорил Арс, чем загнал Антона в ещё больший ступор. — Пожалуйста, скажи, что ты просто оговорился. Антон, пожалуйста. Шастун сглотнул в попытке отделаться от кома в горле, но не помогло. Он лишь откровенно пялился на друга. Но на друга ли..? — Нет, Арс, прости. Я... Я не могу этого сказать, это... это правда, — сказал он как-то обреченно, слегка пожав плечами и прикрыл глаза в надежде на то, что Арсений его не услышал или уже ушел. Но вот он открывает их снова и встречается с голубыми глазами Попова. — Надеюсь, это пройдёт, — огрызнулся Арсений и вышел из ванной, громко хлопнув дверью. Антон был не удивлен. Антон знал, что так и будет. В глазах резко потемнело, и парень, оперевшись спиной о дверь, сполз на холодный кафель. Он дрожит. Замирает на пару секунд, прислушивается к собственным чувствам, и осознание бьёт по голове мощным толчком — он действительно дрожит. Прячет ослабевшие пальцы в светлых прядях волос, закрывает глаза и прикасается затылком с дверью. Антон сглатывает, толкает горячую слюну вниз по сжатой гортани, чуть сильнее сжимает корни волос, стараясь привести себя в чувства, ведь холодная вода не поможет – даже пробовать не стоит, если она ему толком-то проснуться не помогла. Шастун обречённо выдыхает и решает все же выйти из ванной, а то ребята, наверное, волнуются — Антон запросто может совершить самоубийство с помощью осколков зеркала или повеситься на верёвочке для штор. Он крадется по коридору, даже не представляя, куда податься. Идет на голоса и... резко останавливается, замечая краем глаза свою куртку на вешалке в прихожей. Мчится к ней, хватает, обувается и тихо выходит из квартиры Димы, желая поскорее вернуться в свою и закурить. Пушистые снежинки мягче, чем лебединый пух, сыплют так густо, что не видно вообще ничего. Сильнее кутаясь в черный шарф, Антон чувствует себя сегодня слепым кротом, что тычется бездумно вокруг, не имея понятия, куда вообще направляется. Вот вам и тридцать первое марта. Первым делом Антон проверяет свои соц.сети. Вся его личка завалена сообщениями о вчерашнем инциденте, а в таких новостных пабликах, как «Селфи», все больше и больше постов о том, что «Один из актеров “Импровизации” гей? Он влюблен в своего друга? Антон Шастун и Арсений Попов встречаются?». Парень с большим трудом преодолел желание выкинуть телефон в ближайший сугроб, как тот зазвонил. На экране высветилось «Армян». Антон усмехнулся и ответил на вызов: — Да. — Шастун, где тебя носит?! — Серёжа был взволнован и, судя по звукам, он нервно ходит по комнате туда-сюда, а на фоне Стас ругается с Арсением, пока Дима разговаривает со своей дочерью. — Я домой иду, Серёг, — ответил Антон, вжавшись в шарф еще сильнее, выдохнул шумно, смачивая губы кончиком языка. — Не беспокойтесь, все нормально. — Анто-о-он, — простонал в трубку Матвиенко и поджал губы, — нам завтра с утра надо выезжать на концерт. Чёрт. Через пару дней у них концерт в Туле, а вылет завтра утром, чтобы успеть увидеть всё. — Я помню, — наконец сказал Антон, переходя дорогу и попутно оглядываясь по сторонам. — Слушай, ты это... Мы, в общем, с тобой. Ну, в смысле, то, что ты гей... Дыши, Антон, дыши. Несколько глубоких вдохов, чтобы привести мысли в порядок, выгнать сквозняком эти странно-болезненные недомыслии, предчувствия. В голове плывет и пульсирует. — Все нормально, — отрезал Шастун, не желая слышать ни слова насчет его ориентации. — Завтра в семь в квартире Димы. — Да, как всегда, окей, — Сережа устало выдохнул и завершил вызов.

***

Антону снится полет и свобода, ветер в лицо и абсолютное счастье, что пахнет морем и солью. Ему снится журчащий смех и лазурный взгляд без привычной искристой насмешки. Вместо этого – какая-то щемящая нежность, от которой теплеет в груди. И пальцы на губах. Вкус леденцов, а еще тех вкусных ягод, что оставляют на языке привкус снега и пряных трав. Послышался частый и глухой стук в дверь, выдергивая из пряной неги в реальность спальни, ломая иллюзорный мир, как тонкий лед, едва-едва сковавший гладь озера после недолгой оттепели. Антон приоткрыл один глаз и попытался игнорировать посторонние звуки, но они мешали ему настолько сильно, что не спасали даже одеяло и подушка на голове. Шастун задохнулся — не от того, что неприятное ощущение отвергнутых чувств так сильно давило на грудь, лишая доступа воздуха, не от надежды увидеть за дверью Арсения, не от сыпанувших по коже мурашек. Просто… просто спросонья. И даже откинуть одеяло, чтобы встать, никак невозможно, потому что… потому что… Слишком сложно. Когда стук становится еще громче и настойчивее, а осознание того, что крики за дверью принадлежат Ире, а не Арсению, Антон пересиливает себя. Встал, поднимая джинсы с пола, натягивая на ноги. Футболку в руки взял – по дороге к двери натянет. В подъезде и в правду была Ира. Она недоуменно глядела на разбитую физиономию Антона и его взъерошенные волосы. А в это время парень думал, как бы спровадить ее подальше, да так, чтобы она больше не возвращалась. Из раздумий его выдернул писклявый лай маленькой черной собачки, прижимающейся к ногам Кузнецовой. — Тош, привет. А что с лицом? Ты с кем-то подрался? Как ты себя чувствуешь? Что-то не так? — Ира шагнула ближе к Антону, но тот на автомате чуть отстранился от девушки, осыпающей его вопросами. По тону ее голоса Шастуну сразу стало понятно, что Кузнецова о вчерашней трансляции ничего не знает. — Слушай, а ты не мог бы Яна отдать завтра моей подруге? — Антон вопросительно выгнул бровь, опершись плечом о дверной косяк и сложив руки на груди. — Ну, вы же завтра едете в Тулу? И вот не мог бы ты Яна ей там передать? — Ира взяла на руки мелкую собачонку и поднесла ее к Антону, как обезьяна львенка в мультфильме «Король лев». Шастун усмехнулся этой мысли. — Пожалуйста, Тош. Это ведь её пёсик, она просто просила за ним приглядеть, пока была в командировке. Возьмёшь Яна, Тош? Антон поморщился: ненавидел, когда его называли «Тошей», но собачку взял на руки и почесал её за ухом, на что та довольно проурчала. И почему-то в голове появился вопрос «Да кто она такая, чтобы я выполнял её просьбы?». Не успев осмыслить до конца заданный себе вопрос, как появился ответ. Ира Кузнецова – главный источник его раздражения. Она сама по себе раздражающая. С этими обвинительными нотками (как будто все ей обязаны), вечным желанием спасти кого-то и звонким голосом, поражающим ушные перепонки. Иру хочется заткнуть, а ещё лучше просто выкинуть из летящего самолета в океан. Кузнецова возомнила себя девушкой Антона, а тот в свою очередь, не знал, как бы её отшить. Послушав инструктаж Иры о том, как кормить собаку, чем её можно занять и где и когда встретиться с хозяином собаки, Антон спровадил Иру, а сам пошел на кухню. Заварив себе кофе, он сел за стол и отметил, что уже вечер. Сколько же он спал? Часов семь точно. Собачонка запрыгнула на соседний стул и с интересом посмотрела на Антона. Голубые глаза Яна заставили парня подумать об Арсении. Снова. Собака и вправду была похожа на самого Попова — черная шерсть, голубые глаза и добрый взгляд. Прям хуманизация какая-то, ей-богу. — Ну что, чувак, как ты докатился до жизни-то такой? — слегка улыбнулся Шастун, потрепав собачонку по голове. — То в Тулу, то в Москву. Чай, путешествуешь чаще, чем твоя хозяйка. Почему-то в груди все трепещет от чувства лёгкости и щемящего счастья. Наверно, потому что в детстве Антон хотел собаку, но у его матери была аллергия на шерсть, поэтому мечта так и не сбылась. А теперь вот, перед ним сидит милый черный комок шерсти и глядит на него влюбленными глазами. А еще Антон до жути любит котов. Даже больше, чем собак. Ведь, как говорится, собака — друг человека, а кот — друг души, а Антон был очень душевным и просто обожает спокойную, умиротворенную, домашнюю и уютную обстановку, теплый чай и книги с пледом. Ко всей этой картине кота только не хватает, согласитесь. Оставив кофе так и не допитым и захватив сигареты, он направился на балкон. Приятный ветер ерошил и холодил волосы, от чего по шее и спине побежали стайки мурашек. Антон улыбнулся, когда собака зашла к нему на балкон и пристроилась на старой подушке, лежащей на пыльном никому не нужном комоде. Весна в Москве неуютная, грязная и скользкая, прямо как осенью. Вечера пропитаны дымом, как и в позапрошлом году. Ян смотрит, как Антон стряхивает вниз пепел с сигареты и думает, что курить на открытом балконе с накинутой на плечи курткой, — самое то, конечно. Семь вечера, в воздухе "минус", а на девятом этаже шумно, порывисто — прямо по ушам и под футболку — гуляет ветер. Шастун прикуривает новую сигарету от старой, почти дотлевшей, и щелчком отправляет последнюю вниз. Оранжевая искорка тухнет в глубине темноты. — Как думаешь, Арс меня ненавидит? Негромкий, хрипловатый после сна голос Антона перекрывает не только шум ветра, но и, кажется, гул всего города. Как долгожданный звук радиопередачи на фоне серых помех. «С чего ты взял?» — глазками словно спрашивал пёс, поворачивая голову, рассчитывая на зрительный контакт, но Антон не двигается, только отвечает слишком быстро, почти без паузы — будто знал, что Ян и впрямь спросит. — Я влюблен в него. А он... он же натурал... Да он голубее неба, черт подери, — рыкнул Антон, стукнув ладонями о борт балкона. — Ну вот нахуя тогда вести себя, как пидор, если он весть такой “хороший”? Нахуя?! Он замолкает, поджав губы, отворачивается обратно, снова вперивается взглядом в огоньки внизу, устало выдыхает — тугая струя дыма прицельно в никуда. Он все еще не отрывает взгляда от оранжевого зарева над городом. Ему приходит в голову, что он, вполне возможно, питается электрическим светом и сигаретным дымом. Не глядя тушит сигарету о перила, берет собаку на руки и уходит с балкона.

***

Антону нравятся красивые вещи. Вообще всё красивое – одежда, мебель, украшения, предметы обстановки и интерьеры. И красивый парень. Как, например, тот, что лежит на диване сейчас в гостиной квартиры Позовых, зависает в телефоне и ждет отправки в Тулу. Катя и Стас сидят за столиком напротив Арса, пока Дима и Серёжа чем-то занимаются в соседней комнате. Дочь Кати и Димы играла во что-то на подоконнике как-то отрешенно и без особой заинтересованности, поэтому Антон поручил ей следить за собакой Яном. Чёрные волосы Арсения контрастировали с алым шёлком подушки, на которой лежала голова парня. Антон часто фыркает, что подобное – клише и избитость, но не может не соглашаться с очевидным – Попову невероятно идёт красный цвет. Он словно пришелец с другой планеты, совершенно непохожий на обычного человека. Тонкие черты лица, несколько маленьких шрамиков и морщинок на бледном теле и черные-черные волосы, уложенные и подстриженные в замысловатую прическу. — Я это, — заговорил Антон, обращаясь к Кате, — в душ схожу? У меня воду отключили. Жена Димы кивает, и Антон отправляется в ванную. — Шаст, не копайся только, ладно? — проорал уже из гостиной, гудящей как растревоженный улей диких пчел, Стас. Вода падает и падает сверху, заливается в глаза, нос, приоткрытый рот. Антон ловит капельки губами, языком раскатывая по ним безвкусную жидкость. Струи едва теплые. Не потому, что в доме нет горячей воды, просто так надо. Мурашки озноба ползут по покрывшейся пупырышками коже. Стена под пальцами гладкая и холодная. Вода долбит и долбит по макушке, как сраный дрозд или дятел (или кто там еще?), вознамерившейся проделать в дереве дырку. Глухой стук речитативом сквозь плеск хлорированной воды. А он-то почти представил себя у водопада на краю обрыва. Стук повторяется. Настойчивей, громче. Давай, выломай ее просто к херам. Дверь стонет, скрипит. Еще пара секунд, и сорвётся с петель. — Антон?! Ты в порядке там, Антон? Я волнуюсь. Катя. И хриплым шепотом сквозь монотонное бульканье: — Что со мной может случится? Больше нечему как-то.

***

— Да! Да! Да! Катя и Стас, что играли в покер под присмотром Арсения, посмотрели на ворвавшегося в комнату Сережу. — Что случилось? — спросила Катя, снова уткнувшись в карты. По ее тону было понятно, что ей не особо интересно, но ради приличия спросить стоило. — Я сделал это! Я сделал! — продолжал радоваться непонятно чему Серёжа, сопровождая свои слова какими-то странными движениями. — Сделал что? — на этот раз спросил Стас. — Я сделал его! — развернувшись на триста шестьдесят градусов, Сережа указал на бесшумно вошедшего Диму, вслед за котором плелся Антон после душа. — Ну и что? — пожала плечами Катя, не отрывая взгляда от карт. — Я каждую ночь его делаю. — Да, мы знаем, — тихо сказал Антон и сел на диван рядом с Арсением (ну, как рядом? на самый край, как можно дальше, да и сам Арс отодвинулся в сторону), надеясь, что девушка его не услышит, но все равно получил подзатыльник от Димы. — Давайте без интимных подробностей, — со слишком большим сарказмом для него ответил Арс. — Один раз в жизни я тебе поддался, и теперь ты вечно будешь вспоминать об этом, — усмехнулся Дима. — Ну да! Оправдывайся! Я тебя сделал! Я тебя унизил! И это факт! — Да тихо! — рявкнула Катя. — Вы нам вскрываться мешаете! Дима и Серёжа подозрительно посмотрели на Катю. — Ну... я имею ввиду карты, — она помахала карточным веером и вновь обратилась к Стасу. — Давай, удиви меня. — Фулл хаус, — гордо заявил тот, демонстрируя веер из тузов и семерок. — Удивил, — просто ответила, откидываясь на спинку стула, но свои карты при этом не вскрыла. — Да! – Стас подпрыгнул на месте и плюхнулся между Антоном и Арсением, поведясь на хмурый взгляд Арса и жалобный и виноватый — Антона. — С чем ты хоть шла на него? — спросил Дима, сев на место Стаса и забрав карты у жены. Его лицо приобрело недоумевающий вид, когда он увидел комбинацию. — Подожди... У тебя же тут роял флеш. Ты же выиграла! — Ага, — небрежно ответила Катя. — Но пусть парень порадуется. Только ему ничего не говори, — она посмотрела на Арсения, который с усталой улыбкой кивнул ей.

***

Пыльный, шумный город, порой, не сравним ни с чем. Единственное, о чем можно думать в моменты особого «зашумления» — это о месте, где тише и спокойнее. Пожалуйста, больше тишины и спокойствия. Места, например, где можно петь. Аэропорты в таких городах, как правило, всегда забиты людьми. На самом деле, пустой аэропорт – это бесконечно грустное место. Если никто никуда не летает, то как понять, что люди в этом городе вообще поднимают глаза выше девятого этажа? Антон расправляет затекшую спину, думая о том, что ему торчать здесь еще около часа. Три камеры, отслеживающие каждый шаг, неудобная клетчатая рубашка, браслеты со значками-крыльями, которые впиваются в кожу запястий, оставляя царапины и ранки. Утренний рейс, который прибывает через полчаса, выпускает нескольких усталых и очень занятых пассажиров. И среди трех пожилых женщин, мужчины сорока лет и четырех подростков вырисовывается огромный четкий контур высокой фигуры. Арсений. Он подходит ближе, отдает ребятам их билеты и оказывается, что у Арса и Антона места совсем рядом, нежели у других — раскиданы по разным местам салона самолёта. Во время полета Шастун смотрит на него, пока тот спит, и сам себе обещает, что это последний раз. Последний раз, когда Попов заставляет сердце стучать так сильно. Вечно говорит себе «да ну нахуй», «ну его в жопу», тем не менее всегда нарушая запрет. Смотрит на него, прощает ему все на свете и пляшет на, сука, граблях до тех пор, пока Арсений не пробьет в нем очередную дыру. Не видите? Он весь дырявый, от него остаются лишь рваные куски обнаженной плоти. Но он все равно находит в себе силы его простить, ибо он причина того, что Антон вообще дышит. У тебя руки дрожат, Антон Шастун. Антон смотрит на него, обещая себе больше не любить. Никогда, блять, больше не влюбляться. К ебеням вычеркнуть дефиницию слова из понимания. Сжимает руку в кулак, норовя разбить это красивое лицо. Вот так, взять за черные пряди — и со всей, сука, дури вписать в ближайшую стену, выбить из него все, что только можно, чтобы понял, как ему больно. Больно так, что аж не может дышать, словно ему сломали ребра или вообще вырвали легкие. Вклепать Арсению, а затем сцеловывать слезы с его век. А кто сцелует твои слезы, Антон? Блять, да за его актерский талант ему уже давно нужно было вручить «Оскар». Сидит и улыбается, когда его ломает пополам и горло душит злость. Оправдывается сам себе тем, что много курит, ведь по части лжи он просто ас. Только вот у Арсения в голове, похоже, находятся детекторы лжи и рентгеновские лучи. Он видит Антона насквозь, читает вдоль, поперек и по диагонали. Знает тебя, Антон, как облупленного.