Два слова.

Откуда в сердце сладкая тревога При виде звезд, рассыпанных в ночи? Куда нас манит звездная дорога И что внушают звездные лучи? Владимир Солоухин.

Мало кто знает, что у Арсения на запястье есть медная татуировка в виде пылающего огонька. Огонёк настолько маленький, что его запросто можно спрятать за ремешком часов. Картонка. Весь чёртов мир – картон. Весь чёртов мир – бумага. Весь чёртов мир – ничто. Раз. Два. Три. Бумага рвётся. Белая, отшлифованная, идеально ровная. Люди рвутся (бумага). Не рвётся лишь Арсений Попов. Медная татуировка не рвётся, медная татуировка словно соткана из меди, а не из бумаги, как у остальных. Медная татуировка светится на солнце, медная татуировка горит огнём, медная татуировка сжигает бумагу (мир). Медная татуировка покрывается ярко-алым, но не рвётся. Медная татуировка из меди. Арсений Попов – словно картинка. Медь отливает на солнце, блистает оттенками и непременно доходит до ярко-алого, но не ломается, медь – металл, ей не положено. Арсений Попов – сюрреалистичен. Медная татуировка не вписывается в общую картину, медная татуировка её убивает. Арсений Попов больше не вписывается в Антонову жизнь, у Шастуна руки в ярко-алом, а на душе угольно-чёрный. Но он ломается, он – не металл, ему можно (нежелательно). Арсений Попов – ножом в сердце. Медная татуировка обжигает, словно она из плавящейся меди – металла, обжигает до царапин и ярко-алого. Его взгляд – медной проволокой по шее, его взгляд – и Антон сам сдавит себе горло, его взгляд – и кожа Антона до ярко-алого. Его взгляд – проволока, сдавливающая шею. Его взгляд – смерть Антона. Арсений Попов – углекислый газ в крови и полное отсутствие кислорода. Медная татуировка, смелая улыбка, голубые глаза – воздуха нет. Антон не дышит, он не может, он не хочет. Он только наберёт воздуха, и Арсений – исчезнет, обратится проволокой по шее и затянет петлю. Концентрация углекислого газа в крови – убийственна, кислород – ничтожен. Арсений Попов – чёртов кислород. Голубые глаза, как способ жить, как способ дышать. Антон без Арсения не сможет, он без него задохнётся. Концентрация углекислого газа в крови снова выше нормы, но Антон не дышит. Арсений – его воздух, вздохнуть, и обратится медной проволокой по шее, сдавит до алой отметины и уйдёт. Оставит Антона без воздуха, оставит его без кислорода, оставит его без чёртовой жизни. Дышать – жить. Арсений Попов – ярко-алый. Медная татуировка – практически красная. Кровь на руках не смывается ацетоном, она въедается ярко-алым, остаётся призраком прошлого. Но кровь – ярко-алый, а ярко-алый – неплохо? Ярко-алый – его цвет. Кровь липнет к рукам, скользит, бьётся тёплой жидкостью в руках. Алый – кровь, кровь – напоминание. Кровь застывает толстой коркой на руке, врастает в эпидермис, проникает в дерму, срастается с межклеточной жидкостью. Кровь – жизнь. Кровь – смерть. Арсений Попов – смерть. Тот, что с голубыми глазами, тот, что в межклеточной жидкости с кровью и где-то за грудиной Антона, где находится (должна быть) совесть. Арсений Попов – Антоново «никогда». Черные пряди — не Антону касаться черных прядей, он лишь получает царапины, он лишь получает шрамы, когда они обращаются в проволоку на его шее. Арсений Попов – не для него. Арсений Попов для лучших. Арсений Попов – Антоново «навсегда». Медной проволокой на шее, ножом в сердце, медным каскадом по лицу – навсегда. Бледные отметины, яркие раны, незаживающие швы – до смерти (навечно). Арсений Попов – сладкая мечта. Медный. Не надоедливо-розовый, без приторной сладости на языке, без рюш и кружев. Медно-рыжая татуировка с ярко-алым, с солью на языке, с острыми краями и силой там, где есть совесть. Арсений Попов – пожар. Медная татуировка горит, сжигает весь чёртов картонный мир, сжигает беспомощных бумажных людей, хоронит каждую ничтожную душу. Арсений Попов – угли вместо сердца. Арсений Попов – угли вместо лёгких. Арсений Попов – угли вместо жизни. Антон не хватается за Арсения, Антон не пытается его удержать. Антон Шастун – сплошные угли и котлованы. Антон Шастун – пострадавший от пожара. Антон Шастун – точка, где медная татуировка выжгла всё. Весь чёртов мир – картон. Весь чёртов мир – бумага. Весь чёртов мир – ничто. Раз. Два. Три. Взять ножницы и вырезать всех из этого мира (картона). Люди рвутся (бумага). Арсений Попов – неосуществимая мечта. Арсений Попов не для него. Медная татуировка сжигает мир. Угли горят хорошо. Угли горят дотла.

***

Ледяной ветер поднимает тёмные пряди вверх, пронизывает тело холодом, вынуждая девушку сильнее кутаться в пальто. Оно тонкое, настолько тонкое, что пальто кажется неспособным её согреть. Настя еще сильнее кутается в серое пальто и в очередной раз заправляет за ухо тёмную прядь. Пальто на самом деле не приносит тепла. — Эй, братик, не ждал? Арсений поворачивается на пятках, надеясь, что слух его не обманул, и за его спиной и впрямь стоит его младшая сестра Настя, которая уже пару лет как живет в Питере со своим парнем. Настя – неправильная, не для этого мира. Она слишком отличалась, слишком яро выделялась. Слишком тонкие руки, слишком мягкие волосы, слишком завораживающие черты лица. Настя не для этого мира, потому что их мир – самая большая несправедливость и «неправильность», здесь белое становится чёрным, а чёрное белым. У неё темные локоны, стянутые в слегка растрёпанную косу, у неё запястья тонкие-тонкие, руки-ветки, но не хлещут, не оставляют ссадин, лишь ласково касаются, Ей, наверняка, идут лёгкие ситцевые платья, а не эти мешковатые рубашки, ей, наверняка, идут тонкие каблуки, а не грубые ботинки. Ей наверняка идёт женственность, что-то показывающее её истинно-женскую суть. У них разница в семь лет. Ему — 34, ей — 27. Арсений — спокойный, нежный, любит изысканность, любит живую музыку, любит искусство. Настя — яркая, грубая, любит громкую музыку, так, чтобы кровь из ушей, любит клубы, любит рок. Они — противоположности друг другу. Наверно, именно поэтому в детстве они маячили по разным углам, не желая играть вместе. Они ненавидели друг друга. Но теперь они взрослые, а значит, надо решать проблемы по-взрослому. Ну, как по-взрослому? Правильно, игнорировать проблему и постараться прожить в одной квартире две недели, пока Настя не вернётся в Санкт-Петербург. Семья – красивое слово, мягкое, приятное. Семья – непонятное слово, чуждое, дикое, иное. Поповы повторяют его раз за разом, пытаясь постигнуть тайну пяти букв. Поповы ни черта не понимают. Поповы осознают. Семья – не для них.

***

Антон напивается. Напивается в стельку, вдрызг, в драбадан. Его цель — отключить память хотя бы на несколько часов, а завтра на него опять наорет Стас за пьянство и скажет, что депрессия — не повод пьянствовать. А для Антона это повод. Ещё какой повод. Холодно. Зубы стучат. В квартире с отоплением и окнами, которые, кажется, даже пуля не прошибет. Настолько холодно, что хочется достать варежки, связанные мамой, надеть их на руки и обмотать лицо шарфом до самых глаз. Виски слишком горький, разъедает челюсть. И радио издевается. «Еще глоток, и мы горим… На раз-два-три». Еще глоток, и он умрет здесь, к черту, потому что тоскливо, потому что яд в венах, потому что хочется волком выть. А машины шумят под окном, люди спешат домой с работы, и ночь опустилась на заснеженную Москву, и все. Конец. Снова смотреть в черноту и спать два часа, потому что… Холодно. Так, что немеют конечности. Антон. 22:13. «Арс, ты любишь меня?» Не смотря даже на такое состояние, Антон умудряется писать сообщения своему возлюбленному быстро и без ошибок. (без ошибок все же не получается – всё исправляет Т9). Арсений. 22:15. «Антон, ты в своём уме?» Антон. 22:15. «Я без ума от тебя, Арс» Арсений. 22:15. «Ты обкурился, что ли, я не пойму?» Антон. 22:17. «Можно я приеду?» Арсений. 22:17. «Зачем? Антон, ты пьян?» Антон. 22:18. «Да, пьян от твоих прекрасных голубых глаз. Они такие же голубые, как и мы с тобой» Арсений. 22:19. «За языком следи, а. Не приезжай, ты пьян. Мало ли что случится» Антон. 22:19. «О, ты беспокоишься обо мне? Как мило ^_^» Арсений громко фыркнул, отложил в сторону телефон и спрятал дрожащие пальцы в своих чёрных волосах, игнорируя пожелание спокойной ночи от сестры, которая уже убежала в маленькую гостевую комнату. Арсений не мог уснуть. Он думал-думал-думал... пока его не прервал звонок. Парень вскочил с подоконника и побежал к входной двери, чтобы неожиданный (вообще-то, ещё как ожиданный*) гость не разбудил Настю. Попов не удивился — на пороге стоял Антон Шастун. С пьяными глазами, заплетающимся языком и не умением ходить в таком состоянии. Антон делает шаг вперед, намеривая зайти в квартиру, но тут же спотыкается о свою, мать её, ногу и падает прямо на Арса. Тот, в свою очередь, ловит Шастуна за плечи и, помогая ему снять верхнюю одежду, ведет его в свою комнату и запирает в нее дверь. Шастун плюхается на кровать и смотрит на Арсения. — Ну и на черта ты приперся? — грубо спросил Попов, сложив руки на груди, чем заставил Антон подумать, что он – нашкодивший щенок. — Арс, я спать хочу. Видимо, Антон не понимал, что вообще говорил. Не дожидаясь ответа, он лег на кровати и закрыл глаза, моментально заснув. Арсений что-то невнятно прорычал, обещая себе завтра убить Антона. Он выключил свет и вернулся на подоконник, желая стать гребанным кактусом. Радовало одно — его сестра завтра (точнее уже сегодня, на часах около часа ночи) уходит очень рано и вряд ли ей понадобится заходить в комнату Арсения. А значит, она не обнаружит спящего Антона. Звезды кружевным танцем легли на темное полотно, местами чёрное или насыщенно синее. Они лежали в этом океане так аккуратно, но вместе с тем лежали по разные стороны и вальяжно разложили свои наконечники в густую синюю кисть, в тёмный океан, содержащий в себе сотни опасностей, словно их разложил неопытный художник. Завораживало. Арсений чувствует холодный воздух, который проходит по его щекам, словно пытается раскалить их, чувствует тёплый лёд под кожей, который когда-нибудь, как и в той песне, растает.

***

Пуховое одеяло согревало ледяное тело Антона. Зубы отстукивали неизвестный ритм, пальцы рук дрожали, а глаза закрывались от усталости. Удивительно, но он не хотел спать, лишь легкая усталость клонила к дремоте, а голова после вчерашней пьянки болела так, будто Антон бился ею о каменную стену беспрерывно часа два-три. Перебои с отоплением в квартире Арса когда-нибудь убьют его. Он на секунду прислушался к окружающим звукам: вода больше не лилась в ванной. А это значит, что через пару секунд откроется дверь и из душа выйдет невероятно сексуальный парень. И Антон был прав. Обернув полотенце вокруг талии, придерживая его одной рукой, вышел Арсений. Глаза цвета холодного океана сразу же кинулись к якобы спящему парню. Его губы исказились в глупой ухмылке, а-ля смотри-пока-я-тебя-не-прикончил. Антон, немного смущенный, прикрыл глаза, сосредотачиваясь не на горячем Арсении, а на тёплом одеяле. Но через пару секунд все пошло прахом. — Перестань выглядеть таким довольным, — огрызнулся Арсений и открыл дверцы шкафа. — Когда по комнате ходит красивый мужчина в одном полотенце, это, знаешь ли, очень сложно. Антон улыбнулся, прикрывая рот ладонью, чтобы не засмеяться. Арсений посмотрел на него, изогнув бровь и хотел ответить Шастуну «хватит заниматься этой пидорской хуйнёй», но решил, что парню лишние нервотрепки не нужны. Он просто переоденется, отправит Антона домой и ляжет спать. Тем более, его спина болела очень сильно — всю ночь провел на этом чертовом подоконнике. — Считаешь меня красивым? Антон медленно открыл глаза и столкнулся с ним взглядом. Его волосы, ещё не высохшие, свисали смешными прядями, однако, даже так он выглядел просто прекрасно. Рот Шастуна чуть приоткрылся, чтобы произнести: «Конечно, ты в зеркало смотришься?», но промолчал. Антон снова закрыл глаза, когда Арсений попросил об этом, намеривая переодеться. Но Шастуну же интересно, так ведь? Родинка на спине и коротко стриженный затылок уже привычней собственного отражения в зеркале, но Антон продолжает скользить якобы незаинтересованным взглядом. Он смотрит, а Арсений то ли делает вид, что не замечает, то ли не придает значения. Антон думает, что успеет взять себя в руки и выйти прочь из, пропахшей насквозь этим безумием, комнаты и пообещать себе больше никогда не допускать подобной слабости, но вдруг он оказывается прямо перед Арсением, поднимает вверх руку и слегка касается центром ладони его груди. Сумасшедший. Блять. Что же ты делаешь, Шастун? Арсений срывается ещё до того, как тёплые пальцы касаются кожи. Открывает рот шире и скользит вглубь языком. Так яростно, разозлившись на собственный срыв, за провокацию Антона, на то, как быстро и прочно у него слетает контроль, как рвёт ему выдержку. На то, как больно пульсирует что-то в груди, мешает свободно дышать, мешает ему взять всё в свои руки и покончить с этой нелепой ошибкой. Нахуй. Ведёт рукой ниже по широкой спине Антона, цепляет край мягкой ткани и, прежде, чем успевает обдумать, прижимается к коже. Чувствует под ладонью острые позвонки, чувствует, как Шастун выгибается под его пальцами, как вибрируют рёбра от его протяжного стона, стоит ему толкнуться навстречу бёдрами и прижаться к его ширинке своим стояком. Два едва ощутимых движения вверх, потом слегка вниз, не сдержать низкого рыка, потому что это ощущение топит его с головой, опаляет загривок огнём, хватает за горло и накрывает жаркой волной. А потом... Пережить маленькую смерть, когда ладонь Антона скользит вниз, цепляет край его ремня и почти успевает дёрнуть за язычок молнии. Арсений хватает его за запястье, отталкивает резко и с силой сжимает пульсирующие виски. — Блять, ты хоть понимаешь, что творишь?! — Я.. я не.. — Вот именно. Ты ведь ни черта не понимаешь, да? Дрожит. Арсений дрожит, как и Антон несколько дней назад на полу ванной. Так восхитительно, так потрясающе, так блядски прекрасно дрожит, что почти готов снова слететь с этой пропасти. Почти готов упасть перед Антоном на колени, потому что сил на сопротивление у него почти нет. Ты хоть представляешь, чего мне стоило тебя остановить? Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? — Уйди. Антон хмурится. Продолжает рвать его на куски этим взглядом, от которого впору взвыть, сдохнуть или, наконец, отпустить тормоза и дать волю всем этим мыслям, что не дают ему спать уже, кажется, целую вечность. Мысли, желания, сны, образы и фантазии, где Арсений позволяет себе брать собственного друга жарко, влажно, так, чтобы тот почти терял рассудок, так, чтобы знать, что он принадлежит только ему, чтобы он повторял его имя снова и снова, чтобы цеплялся за влажную кожу и дрожал. — Арс... — Брысь отсюда, — еле слышно рычит Попов, отворачивается и тут же слышит, как громко хлопает дверь за спиной. Он дрожит. Слизывает его вкус с собственных губ, сжимает пальцы в кулак и дрожит.