Два слова.

В его сердце – пробоина, В его душе – прозрачные осколки. Моё сердце находится в его руках, Он не отпустит его, пока оно не покроется шрамами. Анна Ахматова.

Антон знает, что такое боль. Отлично знаком с каждой из её крохотных букв. Давно выучил каждый из переливов, оттенков красного и лилового, что так часто разливаются на его бледной кожей странными пятнами. От которых потом не избавиться. Они исчезают снаружи, но так жарко тлеют внутри, что можно часами скрести ногтями по ноющей плоти, но уже не достанешь. Въелись. Запомнились. Антон знает, что такое страх. Здесь больше букв, больше смысла и больше оттенков. Здесь переливов от красного до лилового он насчитал больше сотни. И много больше сотен десятков здесь мерцает огнями его собственный голос. Срываясь от криков до шёпота, от хрипа до полу-воя, от стона до вопля. Страх въедается глубже, чем боль. Страх сжимает давно заржавелые цепи вокруг его исхудавшего горла и медленно тянет ночами, когда вокруг царствуют тени. Страх крутит тебе позвоночник, заставляет прогнуть спину и склонить плечи к земле. Страх заставляет смириться. Антон знает, что такое отчаяние. Ненавистное слово скребёт по нутру каждым завитком каждой из букв. Бьёт по стенкам хрупкой головы, отбивает незатейливый ритм и убеждает тебя, с каждым днём всё проще и проще, убеждает, что сил больше нет. Что ни в тебе, ни в мире вокруг тебя нет больше сил на борьбу, на защиту. На желание что-то менять. Отчаяние — самый близкий из его Настоятелей. Льнет ледяными ладонями прямо к груди, впивается, вгрызается, пробивает кожу насквозь острыми пальцами, забираясь к нему под грудь. И набирая там мощь. Антон знает, что Бога нет. Мать твердит, читает Его бесконечные строчки. И стегает их на спине, где каждый дюйм — очередная строфа из молитвы. Мать выбивает из сына послушность, с силой вливает в рот покаяние, веру, смирение, все те три слова, что Антон знает лучше любого фанатика. Мать говорит, что Он видит каждого на этой земле. Антон думает, что, если Бог есть, то Бог его ненавидит. Антон вспоминает Арсения. И внезапно больше не больно. Не страшно. Внезапно хватает сил. Что-то тёплое зарождается. Что-то тянется к свету, распускается по каждой трижды сломанной кости, расплывается и растёт. Живёт. Застилает собой все желтовато-синие пятна, что, словно наросты, словно проказа на коже. Стирает, смывает разводы лиловых и красных оттенков. Их больше не видно. Нет ни внутри, ни снаружи. Забылись. Уже не важны. Антон не знает, что такое любовь. Не знаком ни с одной из её причудливых букв. Не знает ни одного из оттенков, не различает ни цвета, ни звука, ни запаха. Всё сливается в одно целое — серовато-чёрная дымка. Антон думает, что, если Бог есть, то его имя — Арсений Попов, иначе Шастун не находился бы сейчас в таком плачевном состоянии: Антон обвивает руками свою подушку, а мокрое лицо утыкается в мягкую ткань так естественно. Так привычно. Как будто он каждый день ревёт как двенадцатилетка. Боже, как будто он имеет на это какое-то право. Голос в голове спрашивает «Эй, ты в порядке?». И хлопнуть бы себя ладонью по лбу. Какое, к черту, в порядке? Если широкие плечи парня вздрагивали время от времени, а прозрачные слезинки, выскальзывая из покрасневших глаз, впитывались в подушку. Самые красивые глаза в этой жизни, в этом проклятом мире. И чудился хрустальный звон. Антон, будто оглушенный, просто не зная, что делать, просто лежал и плакал в подушку. Плакал из-за Арсения. Из-за Арсения, мать его, Попова.

***

Сегодня съёмки нового выпуска «Импровизации», и Антон считает, что это правильно – затягиваться, откидывая голову назад так, что видна не только белая шея, но еще и острые ключицы, при этом находясь в общей комнате рядом с гримерками. Позов и Матвиенко играли в «камень-ножницы-бумага», Стас обзванивал Пашу и Ляйсан, ибо Воля опаздывал уже на целых три минуты, а Арсений сидел на диване и смотрел в одну точку, избегая контакта с Антоном. А ещё зачем-то приперлась Ира. — Арсений! Арсу хочется закрыть уши и спрятаться где-нибудь (или всё же разорвать глотку Кузнецовой), но он натягивает улыбку «всё хорошо» и старается быть искренним. Актер в таких ситуациях из Попова – сам что ни на есть худший, поэтому Ира лишь поджимает губы, так, что замечает лишь внимательный Арсений, но в следующую секунду она уже несёт какую-то чушь про Антона. — Ты меня слушаешь, Арсюш? Арсений сдерживает злость. Он не любит это презрительно-ласковое «Арсюша», словно чья-то кличка, словно Арсюша – это питомец Иры. Только Попов совсем не питомец, он с удовольствием разодрал бы глотку кому-нибудь, но терпит. — Конечно. Арсений хреново лжёт, откровенно лажает, но не перестаёт стараться. Однажды – обязательно! – он научится врать так же искусно, как и Антон, а пока Попов рассматривает вышивку на свитере Стаса, не желая слушать надоевшую болтовню Иры. Арсений не любит таких, как Ира — якобы местный идеал, от которой всех воротит. Арсений хорошо разбирается в людях. Арсений видит их насквозь. Дружелюбие Иры, как чёртовы конфеты с глупым названием «ириски» прилипает к зубам и мешает говорить. Дружелюбие Иры приторно-сладкое, состоящее из одного сахара, который Арс так же не переносит. Дружелюбие Иры – словно картинка, прикрывающая дыру на стене. Ира Кузнецова – это извечные причитания о том, как она несчастна, о том, что у Антона есть кто-то другой, о том, что кто-то купил сумочку, которую хотела купить Ира. Арсению хочется её задушить. Просто сжать её горло и услышать, как Кузнецова (уже искренне) захрипит и попросит остановиться. Арсению хочется пустить пулю ей в лоб. Просто выстрелить и смотреть, как пуля пробивает голову Кузнецовой.

***

Паша знал о проблеме Арсения и Антона. Паша решил помирить их (или просто поиздеваться). — Импровизация «Меняй»! Итак, Арсений Попов и Антон Шастун! — оба нехотя встают со своих мест и встают на середину сцены. — Правила вы знаете. Девушка и парень мирятся после скандала. Девушка – Антон, парень – Арсений. Поехали! — Дорогой! — по-девичьи позвал Антон Арсения, который стоял к нему спиной и делал вид, что что-то читает. — Дорогой, — он кладёт ладонь на его плечо и чувствует то же опаляющее тепло, что и утром. Арсений еле заметно вздрогнул и притворно-довольно улыбнулся, но потом понял, что делает что-то не то, нахмурился. — Чего тебе, Лен? — прошипел он сквозь зубы и оглядел весь зал со зрителями: они с заинтересованностью наблюдали за ними. — Я хочу, чтобы ты извинился, — самодовольно сказал Антон, скрестив руки на груди, растянув губы в ухмылке. — Меняй. — Я хочу спать. — Вот продолжай тему про сон, но чуть-чуть измени прошлую фразу, — Паша закинул ногу на ногу и довольно, как Мартовский кот, внимательно следил за Антоном и Арсением. Воля уже давно не боялся, что многие скажут «Вот ты не любишь геев, но ставишь парней в подобные неловкие ситуации...», ведь все уже давно прочухали: «Павел Воля – шиппер Артон номер один». — Э-э... — протянул Антон переглядываясь то с Пашей, то с Димой. — Я хочу засыпать с тобой. Фраза моментально слетела с языка, не успев появиться даже в голове Шастуна. Паша что-то одобряюще вякнул себе под нос, зал разорвался аплодисментами, Арс вскинул брови, а Дима и Серёжа за эту минутную паузу успели поспорить, кто из них сорвется первый – Шастун или Попов. — Арсений, помогай, — кивнул Паша, указывая карточками на Антона. — Ну не тупи, Попов. М? Арсений Попов. Антон успевает подумать, что имя этого мужчины для него особенное. Его имя для него – разрушение.  Его имя для него – катастрофа.  Его имя для него – всё, медленно превращающееся в ничто.  Арсений рушит его жизнь лишь одним появлением.  — Ну хочешь ты, и что? — усмехнувшись, развел руками Арс. — Ты утром на меня наорала и выгнала из квартиры! Раньше надо было думать, Лен. Антон покачал головой, еле сдерживая улыбку — все было наоборот: Арсений накричал на Антона, а не Антон на Арсения. — Но ты выкинул нашего кота в подъезд, — тут же сообразил Антон, при этом активно жестикулируя. — Меняй. — Но ты не полил цветы. — Меняй. — Но ты меня поцело... ударил, — поправил себя Шастун и чуть не умер прямо здесь, на сцене, на виду у нескольких десятков человек. — О, нет-нет-нет, Антон. Пусть он лучше тебя поцеловал, — запротестовал Паша и обратился к залу. Послышались одобряющие возгласы. — Продолжаем. — Ну и что, что я тебя поцеловал? Законом, между прочим, не запрещено, — высказал Арсений, скрестив руки на груди. Антон нахмурился еще сильнее и посмотрел на Попова с непониманием. — Ну ладно-ладно, — Арс приподнял руки в знак согласия. — Прости меня, Антон, что я поцеловал тебя сегодня утром. — Это же вроде Лена, а не Антон, — еле сдерживая смех сказал Воля и посмотрел на снимающую его камеру. Арсений нервно прикусил нижнюю губу, пока за его спиной Серёжа сказал Диме «я выиграл». Антон застыл. Зрительный зал замолчал. Повисла гробовая тишина. Кажется, парни спалились окончательно.