Новый 2017 год и тяжелая утрата
22 декабря 2017 г., 13:08
Если на Новый год что-либо плохое случится с человеком, то и целый год с ним будет плохое случаться.
31 декабря в нашей квартире было необычайно спокойно. Не как у других — предпраздничная суета: то нарядить елку, то накрыть новогодний стол… Нет, мы особо не заморачивались насчет всего этого. Нам было не до того: еще свежи были воспоминания о моем аресте и обо всем, что случилось после моего заключения в районный отдел полиции. Новый год нами было решено отметить скромно, без лишней помпезности. Мы с Настей были одни в квартире — Олег Сергеевич снова уехал куда-то по своим делам — и мирно наряжали елку. Дело наше близилось к концу — на ней уже красовались золотые и серебряные шары, гирлянды и прочее. Настя прикрепила на ее верхушку звездочку и, сев в кресло, обратилась ко мне: — Красиво получилось, не так ли? Я машинально кивнул, даже не расслышав слова супруги. Сказать по правде, я совершенно не ощущал приближения праздника. Мы даже не стали звать гостей, решив провести эти дни вдвоем. Тесть обещал вернуться лишь в конце января. Хотя я и говорил жене, что не против попробовать себя в роли бизнесмена, но позже я понял, что это не мое. Что мне не нравится в бизнесе, так это постоянные командировки. Я помнил, как мой отец постоянно ездил в разные места и брал меня с собой, когда я стал постарше. Бесконечные переезды мне не нравились, но я скрывал свое недовольство и покорно следовал за отцом. Сейчас, когда я уже осел в Москве, мне хотелось стабильности. Так что я пока сидел без работы, назначив на свое место Сашку Мартынова. Он сначала долго отказывался, просил меня не уходить, но я настоял на своем, и он занял мою должность. Когда всплыла та история с Эдуардом Лиановским, мне было очень стыдно оставаться на своей работе. Правда, мне ничего не говорили, но молчание было для меня пыткой куда большей, чем обвинения. Никто не знал о моих связях в ФСБ, кроме Сашки и Павлова, а иначе бы смотрели на меня так, как будто я пользуюсь связями, чтобы творить все, что ни пожелаю… Вот я вспомнил Павлова. Кстати, где он теперь? Несправедливо как-то получилось: я, серийный убийца, на свободе, а ведь на моей совести семь смертей. А Павлов, наверное, в тюрьме. Я не знал, так ли это, и иногда вспоминал его. Раньше я считал, что он поступил не очень хорошо, доложив на меня, но потом, обдумав эту историю, я понял, что у него не было выхода. Да он и сам сказал мне об этом. Но в тюрьму я не хотел: комплекс «хорошего человека» сильно укоренился во мне. Пошли бы сплетни, меня бы облили грязью и мечтали расстрелять без суда и следствия… Однако те времена давно прошли, когда виновных и невиновных людей казнили по одному лишь доносу. Я не сторонник смертной казни, но искренне считаю, что отъявленных преступников стоит подвергнуть такому наказанию. И вот я сам попал в их число. Конечно, умные люди поймут меня и, может быть, даже и поддержат, но таких в нашей стране меньшинство. Остальные мыслят шаблонами: раз убил семерых — тебе прямая дорога либо в тюрьму, либо на эшафот. — Ты что задумался? — голос Насти вывел меня из размышлений. — Я… ничего, — смущенно улыбнулся я и поспешил выйти из комнаты. Я вышел на балкон и стал смотреть на город. Близился вечер, отчего неоновые подсветки находящихся вдалеке зданий были сильно заметны. Но их мешал рассмотреть лес. Все выглядело очень красиво, но меня это опять не тронуло. Я хмуро глядел на залитую огнями Москву — вид вечернего города должен был навевать радостные мысли, но только не мне. Снова полезли в голову раздумья, сомнения, переживания… Мне стало совсем грустно, и я вернулся обратно. Сел на диван и сжал руками голову. — Что с тобой? — я не заметил, как Настя села рядом со мной и положила руку на плечо. — Не грусти, любимый. Все-таки сегодня праздник. — Для честных людей праздник, а для меня… не знаю… — я вздохнул и отвернулся. — И как ты еще не развелась со мной? — Что это за мысли у тебя, Вадим? — спросила моя супруга и обняла меня. — Я же люблю тебя, несмотря на твое прошлое. Лучше пойдем — нам надо готовить стол.***
Время шло, и едва мы с Настей приготовили свой скромный праздничный ужин: всем известный салат «Оливье» и жареную утку, отнесли все это и купленный накануне торт, мандарины и шампанское в гостиную, как наступили пятьдесят минут двенадцатого. Скоро должно было начаться новогоднее обращение президента, и мы сели за журнальный столик. Путин вскоре начал традиционно поздравлять россиян с наступающим Новым годом. Я слушал его речь вполуха и думал о своем. Взял мандарин и стал медленно очищать его от кожуры. Пока я этим занимался, обращение президента кончилось, и послышался бой кремлевских курантов. На улице гремели петарды: мы с Настей слышали это даже через стены, поскольку из-за холода закрыли все окна. — Двенадцать, — услышал я голос жены. — С Новым годом тебя! — И тебя, Настя, — я встал из-за стола и притянул ее к себе. Из телевизора слышался гимн, и мы, пока он не кончился, все стояли в обнимку и смотрели друг другу в глаза. Я был бы искренне рад в эту ночь не думать обо всем пережитом, но в голову с завидным упорством лезли и лезли грустные мысли. Да, семь убийств не изжить из памяти — ни тюрьма, ни родные люди не помогут. Мы сели обратно за столик, я разлил по фужерам шампанское. Залпом осушил один и сразу же почувствовал, как алкоголь ударил мне в голову. Те печальные мысли куда-то испарились, и стало так хорошо, как еще никогда не было. Хотя если все свои проблемы глушить алкоголем, то я наверняка сопьюсь и закончу свои дни где-нибудь под забором. Но я выбросил из головы эту мысль и обратился к жене: — Настя? Может, выйдем на улицу, прогуляемся? В непосредственной близости от нашего жилого комплекса располагается Волынский лес, и я решил пройтись по нему. Но меня смущал тот факт, что сейчас лес — уже не лес, а парк, и там постоянно находились люди. Элитный район, да к тому же благоустроенный зеленый островок в застроенной под завязку Москве не мог не привлечь посетителей. Если бы не это обстоятельство, я бы, не задумываясь, отправился на прогулку, но тогда я не хотел никого видеть из незнакомых мне людей. — Хотя я подумал… Не стоит, пожалуй, — я снова налил в свой фужер шампанского и выпил. Настя изумленно посмотрела на меня. Я бы и сам на ее месте удивился такому резкому отказу от недавнего предложения, но не стал объяснять причину этого. Она и сама поймет, ведь знает же, что мне стыдно находиться рядом с другими людьми. Лежавший на кресле мобильник зазвонил, оповещая меня о новой СМС-ке. Я взглянул: от Володи Маликова. Поздравление с Новым годом. Обычное, шуточное. Только в конце постскриптум: «Счастья тебе, Вадим. Ради бога, прости меня. Я знаю, что тебе сложно жить с таким грузом на душе. Я виноват. Еще раз прошу прощения и передаю привет тебе от Раи». Это хорошо, что он чувствует свою вину передо мной. Но мне-то от этого не легче. Я ответил ему так: «Спасибо тебе за добрые слова. Но извинениями ты не облегчишь мне жизнь. Впрочем, давай в эту ночь забудем о той истории. Желаю и тебе счастья. Привет твоей жене». Интересно, как он сейчас отмечает Новый год? Надеюсь, ему веселее, чем мне. — Что будем делать? — спросила Настя. — Может, все же сходим куда-нибудь? Честно говоря, я был не против. Мысли о том, чтобы не встречаться с другими людьми, вылетели у меня из головы, а на их место пришла какая-то бесшабашность — а черт с ним! пусть будет, что будет! Интересно, отчего это? Наверное, так на меня подействовал второй бокал шампанского… Мне почему-то нестерпимо захотелось развеяться. — Поехали в центр! — предложил я. С чего вдруг мне взбрела в голову эта идея — сам не знаю. — Вот это другое дело. А то грустить в Новый год нельзя, — с этими словами Настя пошла одеваться. Я тоже направился в гардеробную.***
Тверская улица, ночь 1 января Я припарковал свой «Лендкрузер» возле входа в метро «Охотный ряд», и мы с Настей пошли гулять по центральной улице Москвы. Добравшись до какой-то арки, увешанной гирляндами, мы свернули в нее и направились дальше. Людей было много, все были веселы и довольны. Отовсюду слышались разговоры, смех… Я глядел по сторонам и вдруг заметил парня с двумя белыми голубями на плече. — Не желаете ли погладить? Это принесет в новом году счастье! — сказал он. Я только усмехнулся про себя: ну какое счастье может быть у серийного убийцы? Хотел было пройти мимо, чтобы догнать Настю, которая ушла вперед, но тут один из голубей повернул голову и посмотрел на меня таким взглядом, что я даже растрогался и протянул к нему руку. Птица тут же опустилась на нее. — Какой ты красивый, — я погладил голубя по спине. Перья у него оказались такими мягкими, как пух. Голубь же вовсе не желал уходить со своего места и спокойно сидел на моей руке. Странно, что птица мира так привязалась ко мне — убийце! — Смотрите, как вы ему понравились, — улыбнулся парень. — Видно, вы хороший человек. Флюиды от вас добрые идут. — Это один бог знает, — сказал я и хотел было уйти, но вспомнил, что голубь все еще сидел на мне. — Давай, крошка, возвращайся к хозяину, — обратился я к птице и слегка пошевелил рукой, давая ей понять, что нужно вернуться на старое место. Голубь послушно взлетел и опустился на плечо молодого человека. Я, не прощаясь, побежал догонять Настю. Нашел я ее у выхода из арки. Она стояла и рассматривала стоявшие рядом стенды с картинами. — Ты здесь? Пойдем обратно? — предложила она и плотнее закуталась в шубу. — Я видела напротив правительства ресторанчики с европейской кухней. — Хорошо, — отозвался я, обрадовавшись, что снова увижу белых голубей, и, в частности, того, который сидел у меня на руке. Мы отправились назад, и нам снова встретился тот парень с голубями. Увидев меня, он заметно оживился и снова предложил погладить его питомцев. Мой знакомый голубь сам слетел ко мне на плечо и даже что-то проворковал. Я ласково провел рукой по его перьям. — Вот мы снова увиделись, крошка. Привет. Люди, должно быть, смотрели на меня, как на сумасшедшего: чтобы взрослый мужик разговаривал с голубем? Но мне было все равно. Да, я говорил с птицей, как со старым другом. Но тут я услышал, что меня зовет Настя. — Прощай, мне пора уходить. С этими словами я направился к зданию правительства. Слышал краем уха, как голубь жалобно курлыкал, но только бросил на него прощальный взгляд. До меня вдруг донесся обрывок фразы: — Вот как человек птице понравился. Хорошая примета. Я не стал выяснять, в чем там дело, и пошел следом за женой. Мы быстро добрались до площадок, посвященных каждая определенной стране — Дании, Финляндии, Швеции или еще какой-нибудь. Почти в центре стояла большая елка, украшенная в красно-золотом цвете. Но мы не обращали внимания на все это, поскольку Настя стала жаловаться на холод, да и я сам порядком замерз, и нам хотелось только одного — зайти в тепло и чего-нибудь выпить. Зайдя в маленькое кафе, Настя пошла искать нам столик, а я стал изучать меню. Сначала я хотел заказать глинтвейн, но вспомнил, что я и так до этого выпил уже два бокала шампанского, а если к этому прибавить новую порцию спиртного, то мне уже никак нельзя будет сесть за руль. Алкоголь, как я раньше упоминал, странно действовал на меня: я всегда засыпал после выпитого. Поэтому решил взять нам чай и выпечку. Мы остались довольны кухней неизвестной нам страны — по-моему, то была Австрия или Германия — и вообще тем, как провели время, но, после того, как мы покинули кафе, ходить по Тверской нам уже не хотелось. Нам предстоял еще хотя и не очень долгий путь — около получаса — но трудный: мне, уставшему после прогулки, наверно, будет сложно сосредоточиться на дороге. Так что мы, не теряя даром времени, направились ко входу на станцию метро «Охотный ряд», где я оставил свою машину. До дома мы добрались довольно быстро — как я и планировал, за полчаса — и легли спать. Но я долго не мог заснуть, в отличие от Насти: я думал о том случае, что произошел в арке на Тверской. Голубь всегда считался птицей мира, и вдруг такой феномен: на моих руках кровь семерых человек, и я понравился птице настолько, что ей не хотелось улетать с моей руки. Хозяин голубя сказал, что от меня, дескать, идут «добрые флюиды». Вот загадка-то… И еще кто-то сказал, что если голубь сел на человека, то это хорошая примета. Знать бы заранее, что хорошего будет в моей жизни… Я не думаю, что этого будет много.***
Однако не успел я заснуть, как раздался звонок. Кто бы это мог быть в такое время? Гости, что ли, приехали и решили отметить Новый год в нашей компании? Я встал с постели и, накинув халат, открыл дверь. Это оказался тесть, но выглядел он как-то странно: из здорового, полного сил человека он превратился в тень — и к тому же он был сильно бледным. — Олег Сергеевич, что случилось? — спросил я его. — Прости, что я без предупреждения, да еще ночью… Вадим, понимаешь, я что-то плохо себя почувствовал в дороге и решил вернуться. Да, это я и сам вижу… — Что же вы стоите на пороге? Раз вам плохо, ложитесь, — предложил я и едва ли не силой повел его во вторую комнату. Слава богу, у нас «двушка». Правда, мы редко пользуемся этой комнатой, и она почти всегда свободна: мы из нее сделали гостевую. Когда к нам приезжал Олег Сергеевич, мы всегда размещали его там. А так он жил неподалеку, возле метро «Филевский парк» — от нас пятнадцать минут на общественном транспорте. — Прошу тебя, позови Настю… — еле слышно прошептал тесть, едва он лег на диван. Я кинулся в нашу спальню и вскоре вернулся, за мной шла супруга, явно ничего не успевшая понять. Увидев отца, она удивленно перевела взгляд с меня на него. — Откуда ты? Ты же говорил, что до конца месяца будешь в другом городе… — Планы изменились. Мне кажется, я скоро умру. Вот я и приехал к вам. Вадим, Настя, вспоминайте меня иногда… — здесь его силы угасли, он уронил голову на подушку. Я, конечно, сразу побежал звонить в «скорую». Хотя врачи и быстро приехали, но помочь ничем не смогли. Им осталось только констатировать смерть Олега Сергеевича. Услышав это, Настя со слезами бросилась ко мне и крепко обняла. — Один ты у меня остался… — плакала она. — Папа умер… Как же мне теперь быть? Да, грустный Новый год выдался… Известие от врачей о смерти тестя тоже изрядно ошеломило меня. Я ничего ей не ответил и только сильнее прижал к себе. Что же нам теперь делать?! — Пожалуйста, не плачь… Я знаю, как тебе тяжело, но жизнь-то продолжается, — с этими словами я тихо гладил волосы супруги. Она подняла на меня заплаканное лицо и пробормотала: — Пусть так. Но я не могу еще осознать, что мы с тобой остались одни. Папа меня так любил… Я жила с ним вдвоем двадцать три года до той поездки в Адлер… Ты же помнишь ее? Да как же не помнить?! Если бы не дельный совет врачей поехать куда-нибудь развеяться, я бы так и остался навсегда холостым! А моя добрая Настя не отказалась от жизни со мной, который к тому моменту убил троих! Но надо возвращаться на землю. Смерть Олега Сергеевича — это печально, нет, что там печально — это большая трагедия для нас двоих, но надо как-то жить дальше. Может быть, вы, прочитав это, подумаете, что я бессердечный человек? Нет, вы ошибаетесь. Право, доброта сыграла со мной злую шутку, но все же не ушла из моего сердца. Я не имел в виду, что надо совсем забыть о нашей утрате, просто жить с оглядкой на прошлое — не дело. Надо жить настоящим. Вот только единственный случай из прошлого я забыть никак не могу. Вы понимаете, о чем я говорю. Да, мы потеряли нашего родственника, можно даже сказать — благодетеля. Ведь я сидел без работы, поскольку, как уже упоминал, не нашел область, где мог бы себя проявить. И что теперь делать — я не знал. Как обеспечить Настю, как платить за нашу шикарную квартиру — я тоже не знал. Я никогда не обладал деловой хваткой — я сын военного, да и сам в душе военный! А те не гонятся за деньгами. Зная отца, я могу так сказать. Как полковник, он получал неплохие деньги, но ведь все дело было в его звании, а не в качествах! Но высокое звание не довело его до добра — именно благодаря тому, что он почти пробился в генералитет, отец смог настоять на том, чтобы моя мать покорно отдала меня ему… Ей ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться: она была всего лишь рабочей на заводе и вышла замуж за моего отца без любви, а, как бы сейчас сказали, «по залету». Я слышал эту историю в далеком детстве: в результате их связи родился я, и, чтобы меня не считали незаконнорожденным, родителям пришлось регистрировать свои отношения. Однако их семейная жизнь не сложилась: отец был недоволен, что женился на моей матери не по своему желанию, и часто поднимал на нее руку. Если вы спросите, как я это воспринимал, то я вам скажу, что, к счастью, эти воспоминания почему-то сразу забывались. Говорят, что дети, видевшие в семье насилие, могут, когда станут взрослыми, повторять то же самое со своими близкими людьми. Но мне повезло — у меня был друг, с которым я мог обсуждать все, что угодно, и получить от него дельный совет. Отец Порфирий. Кажется, его я никогда не забуду: редкой души был человек! Он-то мне и сказал, что это тяжкий грех — поднять руку на близкого тебе человека. Да что руку — даже оскорбить его — куда более страшно. Но я скрывал свои мысли от отца: он был быстрым на расправу и мог наказать меня так, что я потом долго не мог нормально сидеть… Именно из-за того, что отец меня впервые наказал, я и познакомился с местным священником. — Я не понял слова твоей бабушки, Вадим. Как ты мог в школе расплакаться из-за того, что тебя толкнул другой мальчишка? — чеканил слова отец, а мне от этого было страшнее, чем если бы он кричал на меня. Видя мое молчание, он продолжал: — Ты что молчишь? Настоящий мужчина должен отвечать за свои поступки, а не рыдать из-за каждого пустяка. — Я не хотел… Мне было больно, и я… — То, что тебя сбил с ног какой-то пацан, ты называешь «больно»? Я тебя сейчас научу уму-разуму… Не будешь впредь плакать, как девчонка! Он схватил меня и, уложив на кровать, начал бить ремнем — солдатским… А он был тяжелый… Я долго помнил боль от ударов им. Когда я получил первый удар, то непроизвольно всхлипнул, правда, тут же постарался замаскировать это под стон. Но отец сразу раскусил мою хитрость. — Я кого воспитываю: мужика или девчонку какую?! Весь в свою мать! — здесь он довольно нелестно отозвался о ней… — У меня, военного, сын — тряпка! От боли я уже мало что соображал и поэтому вскрикнул: — Я тебя ненавижу, сволочь! Будь ты проклят! И с этими словами я, воспользовавшись тем, что изумленный отец отпустил меня, побежал на улицу, конечно, на ходу приводя себя в порядок. Я долго бежал, даже не замечая, что избитые места сильно болят… Очнулся я только тогда, когда услышал чей-то голос: — Как ты сюда попал? Обернувшись, я увидел, что оказался в церкви, а рядом со мной стоит человек в черном и с крестом на одежде. Я понял, что это священник. — Я бежал… и вот, нечаянно прибежал сюда… — невнятно заговорил я. Человек в черной одежде засмеялся. — Я и сам видел, как ты бежал. Так быстро, что казалось, за тобой кто-то гнался. Но кажется, тебе больно. Что случилось? — Меня папа наказал ремнем… Я вырвался от него и сбежал. — Великий грех совершил твой папа… За что он тебя так наказал? — Я плакал в школе, потому что меня сбил с ног другой мальчик, я рассказал об этом бабушке, а она папе… — Еще более великий грех — наказывать за слезы. Это вполне нормально, плакать могут все: и девочки, и мальчики. Но с родителями спорить нельзя. Кстати, я отец Порфирий. А как твое имя? — я назвался. — Вадим, лучше вернись к отцу. Я уверен, он уже не сердится на тебя. — Я ненавижу его… — Не говори так. Бог терпел, и нам велел. Не думай, что я хочу тебе зла, нет, просто кто же о тебе еще позаботится, как не отец? Да, а матери у тебя разве нет? — Папа все время называл ее плохими словами и сказал, что она ушла от нас. — Это ужасно… Мне тебя жаль, Вадим, но ничего не поделаешь. Однако Бог милостив и когда-нибудь тебе воздаст. До свидания. Я тоже попрощался и вернулся домой. Меня встретила бабушка и сказала, что отец на меня уже не сердится и снова бить меня не станет. Это порадовало меня, но ненадолго. Весь оставшийся день отец хмурился, но больше ничего не говорил.
