Расколотый мир

— Вы сказали мне неправду, не так ли? Джей подошел незаметно. Дин едва заметно вздрогнул, повернувшись к подсевшему к нему парню. Он расположился на дальней скамье во внутреннем дворе больницы, где проходящие мимо больные или спешащий куда-то медперсонал попадался куда реже. Дин понятия не имел, зачем вообще здесь сидит. И почему именно здесь. Хотя с другой стороны вставал другой вопрос: а куда ему еще идти? В мотель? Наверное, это было бы разумно. Здесь от него вряд ли будет толк. Вот только сама мысль о том, что придется уйти далеко от больницы, где его приёмный сын лежит на койке в бессознательном состоянии вот уже который день, вызывало страх. За все те годы, что Габриэль был в его жизни, Дин провел несчитанное количество времени в ожидании его выздоровления. Больничная палата шла в первой пятерке слов, которые бы назвал Дин, попроси его кто-нибудь перечислить, что у него ассоциируется с воспитанником. А перед этим словосочетанием шло бы следующее — «мёртвый инстинкт самосохранения». Как непосредственная сказанного выше. Не счесть сколько раз Дин был благодарен тому факту, что его приёмный сын не является человеком. Потому что, будь это так, Габриэль с большой долей вероятности был бы уже мертв. Несмотря на все попытки, Дину никогда не удавалось его уберечь. Наверное, его стоило бы назвать самым безответственным и безнадежным отцом в мире. — Насчет чего? — спросил Дин, не глядя на Джея. Его взгляд продолжал скользить по аккуратно подстриженным кустикам и деревьям, окаймляющим дорожки внутреннего двора. — Когда сказали мне, что Габриэль был одержим призраком, — сказал тот. Дин никак не отреагировал на его слова, и тот продолжил: — Это не так. Я… слышал кое-что, в мотеле, перед тем, как меня похитили. Название, — он помешкал, словно в нерешительности. Раньше за этим парнем такого не наблюдалось. — Остин Риггс, — наконец быстро сказал он. Эти два слова заставили Дина вздрогнуть. Он вскинул голову и внимательно посмотрел на парня, пытаясь понять, не послышалось ли ему. Не послышалось. — Я слышал, как Габ сказал вам, что не хочет снова возвращаться туда. И я посмотрел в интернете, что такое Остин Риггс. — Джей не отвел глаза. — Это психиатрическая клиника. Дин сморщился и, отвернувшись, снова принялся смотреть перед собой. — Ясно. Габриэль знает, что ты… знаешь? — спросил он спокойно. — Скорее всего, да, — ответил Джей. Казалось, он сожалеет. Тон его голоса был не вполне ясен. — Когда он вернул мне телефон, страница запроса в интернете всё еще была открыта. Я думаю, он видел. Видел. Дин вспомнил, как Габриэль рассматривал телефон Джея, когда они ехали в гнездо вампиров. Ему не хотелось думать о том, что он почувствовал, когда увидел это название на экране чужого телефона. «Габи, мне жаль», — пронеслась в голове тоскливая мысль. Некоторое время Дин молчал, затем произнес негромко: — Габриэль очень серьезно болен, Джей. Уже много лет. Нет, он не… — Дин потрогал переносицу, подбирая слова. Он знал, что Джея интересует, насколько опасна эта болезнь и чего стоит ожидать от Габриэля. Особенно после того, чему он стал свидетелем. Обычная реакция, психически больных остерегаются, если не хуже. — Он в порядке большую часть времени. Но иногда болезнь обостряется. — Вот как, — Джей шумно выдохнул, нахмурившись. Краем глаза Дин видел, что тот о чем-то задумался, вперив взгляд в землю. И помедлив, спросил: — Но как? Почему? Дин молчал. Что ему было сказать? Правильнее, наверное, было бы оборвать молокососу уши, чтобы не распускал их, когда не нужно. Но Дин продолжал молча сидеть на дурацкой скамье, сложив руки и переплетя пальцы в замок, даже не шелохнувшись. У Габриэля после столкновения с машиной черепно-мозговая травма, сломанные ребра, он не приходит в себя уже почти неделю. Никаким образом не демонстрируя улучшения, которые неизбежно должны были начаться уже через пару дней после того, как его сбил автомобиль. Он не человек, он должен, сможет, обязан справиться. Что же идет не так? Может ли это быть следствием обострившейся болезни? И как вообще Габриэль мог попасть под машину? Джей рассказал, что он буквально позволил Стиву сбить себя. Как? Почему? Ответов не было. Тревога и ожидание мучили, изводили его, не давая покоя ни на секунду. И какое значение в нынешней кошмарной ситуации имеет тот факт, что Джей Шин сунул нос немного не в своё дело? Это в любом случае его не касается, вряд ли они снова встретятся. Вряд ли Габриэлю есть смысл переживать, что тот случайно узнал его тайну. Травли и косых взглядов не будет, потому что в эту школу он больше не вернётся, «Наверное, нет ничего хуже психических болезней, — думал Дин. — Когда твой разум предает тебя. И кроме того… люди. Встретив душевно больного человека, который ведет себя странно, неадекватно, что любой из нас будет делать? Посторонится с неприязнью. Или посмеётся над ним? Неприязнь и издевка. Пока сам не заболеешь, это действительно может показаться нелепым и смешным или… Но этот человек болен. Он страдает. Так почему больному раком сочувствуют, а над психически нездоровыми смеются и презирают? Ведь его жизнь теперь искалечена. — Он покачал головой, иронично улыбаясь. — Любого можно сломать. Если ты здоров — тебе просто повезло. Значит, в жизни с тобой не случилось того, что способно было свести тебя с ума. — Он вздохнул, затем мысленно повторил: — Нет ничего хуже душевных болезней». Как, как только он мог не заметить, что ему стало хуже? Настолько был поглощен спасением сына Дилана, что забыл о собственном. Убить себя за это мало. Если б был повнимательнее, сразу бы заметил все признаки. А ведь они были на лицо, как и всегда — знак, что всё снова началось по новой. Бессоница, кошмары, истощение, нервозность… И как проглядел расчесы на руках? А он так надеялся, что всё закончилось. Что он вылечился. Что ему стало лучше. Но нет. Нет. Дин мысленно обреченно рассмеялся. Наконец Дин подал голос: — Это не имеет значения, Джей. — В смысле не имеет? — Это касается лишь нашей семьи, — Дин поднялся. — Иди домой. У тебя наверняка много дел скопилось за время твоего отсутствия. — Он едва не убил мистера Харриса, — непреклонно возразил парень. — Говорите, это меня не касается? — Это тебя не касается, — твердо перебил его Дин. — С твоим тренером всё будет хорошо. Я почти решил это недоразумение. Поэтому, — Винчестер посмотрел в глаза собеседнику и добавил в голос нажим, — успокойся. Иди домой. Для тебя всё закончилось. Мы уедем, как только Габриэль поправится. Вот мой совет тебе: постарайся забыть всё, как страшный сон. И просто живи дальше. Это невероятно сложно, я знаю. Но ты сделай все возможное. Тебе же лучше. Сказав это, он направился ко входу в отделение. — Но я хочу знать, — услышал он голос Джей у себя за спиной. Не напористый и требовательный, какой он бывает у таких парней. А просящий. Много лет назад один знакомый сказал ему как-то, что самый большой страх у человека должен быть страх показаться не таким как все. Потому что этого другие люди ему точно ни за что не простят. Дин на секунду приостановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Поговорку «меньше знаешь, крепче спишь» придумали умные люди, Джей. Пока. С этими словами Дин скрылся за дверью в отделение больницы. Всю свою жизнь он был обречен видеть, как страдают дорогие ему люди, и был не в состоянии помочь, как ни пытался. И вот снова, и снова он чувствовал бессилие и боль, обреченно наблюдая за тем, как тот, кто стал ему родным сыном, медленно, год за годом теряет рассудок. **** Первый разговор с доктором Ричардом Мерфи случился примерно три года назад и запал в память, наверное, из-за, что Дин впервые был в подобном месте не по работе, не для того, чтобы поймать обезумевшего призрака или монстра, как уже бывало раньше, и потому необходимо было обманом проникнуть в психиатрическую больницу, притворившись ненормальным. Нет. То, что происходило сейчас, — это ужасная правда, это жизнь, которая внезапно решила им напомнить, что обычное человеческое имеет отношение и к ним. Габриэль заболел, заболел по-настоящему, и ему нужна помощь. — Я понимаю, это тяжело, — пожилой доктор говорил негромким мягким голосом, но при этом тон был убеждающим. Он сидел напротив Дина через стол и в своем черном, кожаном кресле казался совсем худощавым и беспомощным, и почти забывалось, что он тоже когда-то был охотником. Он воспринимался простым человеком, который всю жизнь проработал на поприще психиатрии, и было странным и почти нереальным, что ему Дину Винчестеру, бросавшему вызов почти непобедимому злу, и сыну ангела и демона, порожденной сверхъестественным сущности, необходима была обычная помощь врача, по, пусть и не совсем частой и обычной, но вполне себе земной причине. — Но мне нужно знать всё. Иначе я не смогу его вылечить. Поэтому подробно расскажи, что с ним случилось. Дин молча посмотрел на доктора, шумно вздохнул и решительно начал. Разумеется, он все расскажет, что еще ему остается? Все, кроме того, кто Габриэль на самом деле. Этого рассказать охотнику, пусть даже бывшему, он не мог. Он навсегда запомнил тот день. Небольшой город штата Мичиган. Осень. Почти пять лет назад. Он сидел в баре со стаканом виски, ожидая встречи. Он ждал недолго. К нему подошли двое мужчин, подсаживаясь за стол. Один — смуглый худой брюнет-мексиканец в очках в свободной мешковатой одежде. Он слегка ссутулился. Второй — очень высокий, светловолосый, спортивного телосложения. Когда он наклонился к Дину, протягивая руку для пожатия, на его лбу выступили вены. — Дин Винчестер, — улыбнулся он, садясь за стол. — Рад встрече. Я Хейз. А это мой напарник — Мартинос. Дин кивнул, приветствуя временных напарников, и они принялись обсуждать план дела. Всё закончилась быстро. Группа демонов была изобретательна, но не могла справиться с тремя охотниками, каждый из которых был профессионалом своего дела. Дину уже приходилось слышать о Дилане Мартиносе, охотнике-одиночке, посвятившего жизнь истреблению вампиров. Но в этот раз по чистой случайности он пересекся с Элаем Хейзом. О последнем в кругах охотников почти ничего не было известно, кроме того, что предпочитал держаться Мичигана и не вел кочующего образа жизни в отличие от остальных представителей этой профессии. Незадолго до отъезда Дин встретился с ним один на один. В парке. Когда сидел на лавке, откинувшись на спинку, вытянув ноги и пряча руки в карманы. Наблюдал за людьми и просто наслаждался отдыхом и отличным солнечным осенним днём. — Дин Винчестер? — позвали его по имени. Дин поднял голову. Над ним возвышался, приветливо улыбаясь, Элай Хейз. Он был очень высокий. Редкие светлые волосы падали на высокий лоб. В левой руке он держал небольшую стеклянную баночку с пластмассовой крышкой. Когда они обменивались рукопожатиями, Хейз переложил её в правую руку. Он был левшой. Хейз опустился на скамью рядом с Дином. — Я так и не поблагодарил тебя за помощь с демонами. Знаешь, я ведь всего лет шесть как охотник. Небольшой срок по меркам этой работы. Дин усмехнулся. Возможно, если сравнивать с ним самим, Элай прав. — Поэтому я предложил Мартиносу работать вместе. Я по чистой случайности узнал, что он из наших. Славный парень. Согласился помочь, несмотря на свою, так сказать, специализацию. — Элай любил поговорить. Даже не так. Побеседовать. Дин заметил это ещё в первый день их знакомства. — О, — заметив, что Дин рассматривает банку, Хейз поднял её на уровень глаз. — Mantis religiosa, — улыбаясь, сказал он, вертя банку. Внутри Дин рассмотрел небольшого зеленого богомола, скрючившегося на дне по соседству с небольшим куском ваты. — Неплохой экземпляр. Богомол ведь является одним из символов штата Коннектикут. Я оттуда родом. — Любишь насекомых? — с улыбкой спросил Дин. Тот опустил банку, поставив её на колени, бережно сжимая между ладоней. — Моя давняя страсть. Ещё с детства. Но богомолы — удивительные создания. И страшные, — он снова опять поднял банку на уровень глаз. — И дело тут не в том, что самка пожирает самца после спаривания. — Дин усмехнулся, но Элай выглядел очень серьезным. Его светло-карие, едва ли не жёлтые глаза неотрывно смотрели на мертвое насекомое. — Он пожирает свою жертву, пока та ещё жива. Ты можешь себе представить антилопу, которая чувствует, как лев отгрызает от неё мясо, кусок за куском. Умирать медленной смертью… — Ужас, — коротко вставил Дин. — Но лев убивает насмерть, а потом уже садиться за стол, — Элай опустил банку и с улыбкой посмотрел на Дина. — Антилопе повезло. А вот жертвам Mantis religiosa нет. В мире насекомых полно ужасов. Этим они меня и привлекают. — Он усмехнулся. — Они напоминают мне людей. Мы тоже пожираем друг друга. Особенно тех, кто выделяется из толпы. Этого мы простить не можем. — Пожалуй так и есть, — согласился Дин. Некоторое время они молчали, каждый думая о своем. Дин старался делать вид, что его вовсе не стесняет то, с какой страстью и обожанием Хейз вглядывается в несчастное насекомое. Словно это сочный кусок мяса, который пойдет ему сегодня на обед. Затем он встал. — Мне надо идти, — сказал Дин. — Было приятно поболтать. — Увидимся, — отозвался Элай, задумчиво глядя перед собой. — Передавайте привет сыну. Винчестер не спеша пошел в сторону мотеля. Габриэль должен был скоро вернуться со школы. Дин собирался потренировать его сегодня в стрельбе. Заодно наладить отношения. Они немного повздорили. Приёмный сын в кои-то веки не хотел уезжать. В этой школе он, похоже, нашел себе подружку. К сожалению, им с воспитанником нельзя было здесь оставаться. Только не в городе, где они занимались охотой. Таковы правила. Элай Хейз был, пожалуй, единственный охотником, кто их не придерживался. Что было, по мнению Дина, чревато. Дину было очень жаль, что Габриэлю нельзя здесь остаться. Но ничего поделать было нельзя. Однако Габриэль оставался еще и ребенком, и так уставшим от необходимости постоянно хранить свою тайну, и потому он был зол. Старался это скрыть, но Дин не был тупым или слепым. Дин надеялся, что мальчишке не придёт в голову какая-нибудь авантюра. Он приказал попрощаться с подругой и быть в мотеле сразу после окончания уроков. Но Габриэль задерживался. Когда он не пришел и через два часа, Дин ему позвонил. Никто трубку не взял. Ни первый раз, ни все последующие. — В тот вечер я собирался потренировать его в стрельбе, — тихо проговорил Дин, глядя перед собой. — Но он так и не пришел. — Габриэль? — уточнил доктор Мерфи, хотя этого и не требовалось. — Он так и не вернулся со школы в тот вечер, — глухо произнес Дин. Винчестер поднял руку и устало провёл ею по лицу. Сжал переносицу. — Конечно, я всё расскажу, — сказал он, отнимая руку и кладя на стол. — Вы — бывший охотник, а теперь психиатр. После всего, что я испробовал, чтобы помочь ему, вы моя последняя надежда. Если не вы, то больше уже никто. Не сдержавшись он на секунду коснулся пальцами висков, сжав голову. Но тут же взял себя в руки, садясь ровно. — Примерно пять лет назад было одно дело в штате Мичиган. Активность демонов. Я и Габриэль приехали в соседний городок, где я отправил мальчика в школу. А сам поехал туда, где промышляли эти твари. — Дин сделал небольшую паузу, после чего продолжил. — Там я встретил двух охотников. Элая Хейза и Дилана Мартиноса. Второго вы знаете, — при этих словах Мерфи чуть заметно кивнул, — А первый… Он тоже был охотником. Но в отличие от остальных жил оседло, поэтому особо нигде не светился в наших кругах. Он ловил сверхъестественных тварей в пределах штата. На тот момент он был начинающим. По крайней мере, он так сказал. На самом деле, понятия не имею. Он был странным ещё и потому, что умудрялся совмещать охоту с обычной работой. Он был учителем биологии в средней школе. Мартинос — одиночка и с демонами обычно не работает, но Хейз уговорил его как-то помочь ему. Поделиться опытом, так сказать. От Сэма я узнал, что Дилан Мартинос в городе и решил познакомиться. Дилан поддерживал связь с Сэмом, как и почти все охотники. А Элай нет. О нем я раньше не слышал, но он показался мне очень перспективным и, главное, по-настоящему увлеченным этим делом. Готовым на всё. Я не спрашивал о причинах, это личное. Но у всех они примерно одинаковые, вы понимаете, о чем я. Мерфи молча кивнул. — Что было потом? — С демонами мы расправились спустя несколько дней. Я собирался уезжать. Габриэль не хотел. Он не просил меня остаться, он вообще никогда ни о чем не просит. Но я и так понял. В его школе была одна девочка… — Элизабет Грей, — сказал за него Мерфи. — Он вам о ней рассказывал? — спросил Дин. — Да. Не очень много, к сожалению, — доктор сложил руки на столе. — И с явной неохотой. — Он был в неё влюблен. — Знаю, — негромко отозвался Мерфи. — И насколько я понял, больше у него никто подобный интерес не вызывал? — Нет. — Ты был знаком с ней лично? — Да, милая девочка. — Дин кивнул. — Когда я застал их вместе впервые, они учили попугая одной старушки по соседству ругаться матом. На следующий день они от нечего делать спёрли сладости из супермаркета. Залезли в кабинет директора школы. Ну и так далее, — закончил Дин, выражением лица давая понять, как сильно он был «рад» проделкам малолетних говнюков и последствиям, с которыми приходилось разбираться именно ему. — Судя по тому, что Габриэль рассказывал о ней, Элизабет относиться к истерикам. Это тип личности, для которого характерно стремление постоянно привлекать внимание, неспособность противостоять своим желаниям, показушность и театральность, желание всеобщего восхищения и так далее, — пояснил доктор. — Она плохо влияла на твоего подопечного? — Как сказать? — Дин задумался, подбирая правильные слова. — Габриэль никогда не был пай-мальчиком, и то, что он знал о существовании мира зла наложило на него отпечаток. Постоянная необходимость держать в себе, таить это знание — тяжкая ноша для ребенка. Дин не мог сказать доктору о том, что еще приходилось скрывать приемному сыну: свою нечеловеческую сущность. О нем знал и Ад, и Рай, необходимость убедить и тех, и других в его относительной безобидности и обычности являлось наиважнейшей задачей. О его существовании было не известно охотникам, но любая оплошность могла сделать его мишенью номер один. Не выделяться, жить незаметно, насколько это было возможно при опекуне-охотнике — вот о чем нельзя было забывать ни на секунду. Габриэль был придавлен этой ответственностью с тех пор, как едва научился думать и понимать. Дин не забывал повторять ему, как важно сливаться с толпой и притворяться обычным, прекрасно понимая, что имеет дело с ребенком, а детям свойственно не только забывать об ответственности, но и стремиться привлекать к себе внимание. Будучи от природы достаточно скрытным и замкнутым, не стремящимся к активному общению с окружающими, Габриэль, постоянно осознавая свою оторванность от остальных, мог окончательно превратиться в озлобленного, угрюмого одиночку или надменного циника, ненавидящего людей за их непохожесть на него и имеющуюся у них возможность жить спокойно, не таясь. Дин едва ли не с колыбели старался донести до мальчика, что он не хуже и не лучше, а просто другой. И многим людям приходиться держать в себе тайны. Но не мог не замечать, что Габриэль тяготиться своим положением, необходимостью постоянно притворяться, невозможностью забыть о том, кто он есть. — Лиззи Грей не то, чтобы плохо влияла на него, они были похожи в стремлении к бунтарству, — пожал плечами Дин. — Она позволяла ему чувствовать себя собой. Хотя это было опасно, я имею ввиду, вдруг бы он проговорился ей о роде наши занятий, — поспешно добавил Дин, хотя на самом деле опасность была в потере самоконтроля со стороны приемного сына, так как в процессе их совместных приключений, а также во вполне понятном желании впечатлить понравившуюся девчонку, Габриэль мог переступить черту. — Габриэль продолжает общение с ней до сих пор? — спросил доктор Мерфи. — Они ведь не встречались лично много лет, насколько я понял из его слов? — Она умерла, — коротко сказал Дин. — Умерла? — переспросил тот, вскинув брови. — Твой подопечный говорил ней, как о вполне живом человеке. — Да, — Дин шумно вздохнул, он ожидал этого. — Я расскажу, почему, только чуть позже. В общем, после того, как Габриэль пропал, я обратился за помощью к Мартиносу и Хейзу. Чтобы добраться до Мичигана, брату понадобиться время. Дину же была нужна помощь сейчас. Элай Хейз открыл дверь не сразу. — Дин? — удивился он. — Как ты узнал, где я живу? — Я охотник. Узнать чей-то адрес для меня не проблема. — Хм, — Элай кивнул. — И то верно. — Он отошел в сторону, пропуская его внутрь. — С чем пожаловал? — Мой сын пропал, — ответил он. Хейз уставился на него. Улыбка медленно сползла с его лица. — Что значит, пропал? — очухавшись наконец от удивления, спросил он. — Он вчера не вернулся домой. Одноклассники видели, как он шел из школы в направлении мотеля. Но туда он так и не дошел. Больше его никто не видел. И никто не знал, где он, — под конец Дин едва выговаривал слова. Он опустился на кресло посреди прихожей. — Э-эм… может, он у кого-то из приятелей? Он сбегал раньше из дома? Знаешь, мальчишки… — Нет, — решительно покачал головой Дин. — Он никогда ничего не делает без причины. И причины сбегать у него не было. «Кроме нашей ссоры…» Дин на секунду прикрыл глаза. Боже. Он не хотел быть виноватым в этом, но, возможно, так оно и есть. — Ты обращался в полицию? — спросил Хейз, становясь напротив него. — Я понимаю, что от неё мало толку обычно, но… Дин нетерпеливо передернул плечами. — Полиция здесь не поможет! Те, кому он нужен, не люди! — Он понял, чтό вырвалось у него помимо воли, и растерянно замолчал, закусил губу. И только сейчас заметил, как от не отпускающих его страха, волнения и раздражения трясутся руки. — Что? — переспросил Хейз. — О чем ты? Что-то поползло по предплечью, лежащему на подлокотнике кресла. Дин машинально тряхнул рукой, и на пол упал огромный жирный таракан. Он поморщился, его невольно передернуло от отвращения. Таракан шустро юркнул под комод. — Вот ты где, черт тебя подери! — Хейз быстро кинулся к комоду. Став на четвереньки, он заглянул под него. Затем быстро вскочил на ноги и отодвинул мебель в сторону. Оказавшись на свету, таракан бешено понесся вдоль плинтуса, как грабитель ювелирного магазина, освященный прожекторами. Хейз попытался схватить таракана, но тот ловко увернулся и понесся от него со скоростью торпеды, выпущенной в открытый океан. — А ну иди сюда! Дин наблюдал за ловлей таракана с недоумением. Когда же Элай, изловчившись, таки словил гадкое насекомое двумя пальцами поперек туловища, скривился от омерзения. — Не подумай ничего дурного, — извиняющее улыбнувшись, произнес Хейз, вставая на ноги. Жирный таракан шевелил лапками, пытаясь вырваться на свободу. — Я занимаюсь изучением насекомых, не делая исключений не для кого. — Когда ты сказал, что насекомые — твоя страсть, я не думал, что это касается и тараканов, — пробормотал Дин, все ещё морщась. — Они хуже потому что синантропные виды? — улыбнулся Элай. Он пошел из прихожей в гостиную комнату. Когда Дин оказался там, то едва не лишился дара речи. Все, действительно всё, каждый предмет мебели, каждый дюйм там было уставлено террариумами с насекомыми. — Нравится? — с гордостью заулыбался Элай ещё шире. Он пошел к большому аквариуму и, открыв маленькую крышечку сверху, выпустил туда таракана. Тот шлепнулся на устланное какой-то непонятной требухой дно, по которому бегала тьма таких же тварей. — Да… — выдавил из себя Дин, глядя, как Хейз приблизил своё лицо к стеклу аквариума едва ли не с трепетной нежностью наблюдая за ползающими внутри тараканами. Винчестер в очерердной раз решил не заострять внимание на странностях этого человека. В конце концов, у него самого их было немало. А если учесть специфику профессии, то тут скорее наоборот стоило бы удивляться полной нормальности, чем отклонениям. В любом случае, он пришел сюда не за тем, чтобы удивляться увлечениям Элая Хейза.  — Хейз, мне нужна твоя помощь, чтобы найти моего сына. Тот выпрямился, поворачиваясь к Дину. На лбу медленно исчезли выступившие вены. Они проявлялись каждый раз, когда Элай наклонялся вниз. Или злился. — Конечно, — кивнул он. — Сделаю всё, что смогу. За его спиной в огромном аквариуме копошились жирные вонючие тараканы. — Это был Хейз, — выдавил Дин на одном дыхании. — Он похитил его. — Габриэля? — брови доктора взметнулись вверху, обозначив морщины на лбу. — Но зачем? — То, что Хейз странный, сразу бросалось в глаза при более близком общении. Но на самом деле он не был странным, он был чокнутым психом! — Дин сжал лежащую на бедре ладонь в кулак. Затем прикрыл глаза, стараясь успокоиться. Он облизнул губы и продолжил: — Хейз действовал по чьей-то указке. Не спрашивайте, по чьей и зачем ему самому было нужно похищать и пытать девятилетнего мальчика, потому что я не знаю. Может, это была месть какого-то старого врага мне. Выяснить так ничего не удалось. Здесь он сказал не всю правду. Они с братом знали, зачем кому-то понадобилось похищать Габриэля. Да, это были демоны. Когда Дин вместе с Мартиносом пробрались в дом к Хейзу, они наткнулись на парочку из них. Вот только взять живыми никого не удалось. И сколько потом в последующие годы Дин не пытался напасть на след заказчика, допрашивая попадавшихся ему под руку черноглазых тварей, все было напрасно. Догадаться было несложно, зачем прислужники Ада хотели заполучить сына ангела и демона. Казалось, когда стало ясно, что противоборствующие силы ангела и демона уравновешивают друг друга и делают мальчика пусть и достаточно сильным, но и не всемогущим, его вроде бы оставили в покое. Но нет. И у того, кто организовал все это, имелся новый план по тому, как заставить одну из сил внутри мальчика пошатнуть хрупкое равновесие. — Не двигайся! — донеслось до Дина из комнаты, где Дилан Мартинос взял на прицел Элая Хейза. — Что? — ответ прозвучал едва слышно. — Дилан, ты в своём уме? — Я-то да, — отвечал ублюдку Мартинос. — А вот ты… — в голосе звучала злоба и ненависть. И какой-то толикой сознания, еще способной думать о чем-то, кроме пропавшего мальчика, Дин ощутил благодарность к этому человеку и его гневу, направленному в сторону сукиного сына, посмевшего сделать то, что он сделал. — А… так ты об этом… Как ты узнал? Впрочем, не отвечай. Я не удивлен. Ты умен. Вы оба умны. Но недостаточно. Не надо меня осуждать, Дилан. Ты ничего не знаешь. Твой новый друг ведь тебе ничего не сказал? Дин скрипнул зубами, сжимая в руках дробовик. Как же ему хотелось кинуться на Хейза и свернуть ему шею. Но он продолжал оставаться в своем укрытии, страхуя напарника. Он не сомневался, по какой причине Хейз похитил мальчика. Но сам ли он не так прост, или ее использует кто-то другой? — Это дети… — голос Мартиноса дрожал от ярости. — Дети. Зачем?! — Ты ничего не понимаешь, Дилан, тебя водят за нос. Ты понятия не имеешь, что может существовать на земле… — поспешно говорил Хейз, но не слышалось ни малейшей нотки страха. Он не боялся. И в тот же миг Дин увидел, почему. — Но это уже не важно, — он снова улыбался. — Потому что… ты умрешь! Умрешь!!! В это же мгновение на Мартиноса напали со спины. И Дин спустил курок. — Хейзу удалось сбежать. Он нашелся спустя много лет, но тогда он ушел, — Дин посмотрел на доктора. — И знаете, мне было плевать. Потому что единственное, что меня волновало — это жизнь моего приемного сына. А он был едва жив. Габриэля замучили до полусмерти, пытаясь выяснить пределы его выносливости и способностей, стараясь заставить мальчика порвать ту тонкую нить, на которой держалось его внутреннее равновесие. Его держали в кругу из святого масла, на потолке была антидемоническая пентаграмма. Потому никто, кроме человека не мог подойти к обезвреженному таким образом мальчику достаточно близко, вот по крайней мере одна причина, зачем нужен был Хейз. — Как вы поняли, что это Хейз? — уже в который раз за этот долгий разговор ворвался в его мысли голос доктора. — Отследили телефон Лиззи. Как оказалось, он тоже исчезла. А ее мать поставила программу на сотовый дочери. Девчонка пару раз сбегала из дома и вообще… — Дин сделал неопределенный жест рукой и закончил тихо: — …искала неприятностей. Им нужен был Габриэль, она просто попала под раздачу. — Значит, Хейз ее убил? — Нет, вернее, не сразу, — Дин поморщился. ¬– Хейз был не просто психом, а психом со специфическими вкусами, — произнес он с отвращением. — Он изнасиловал ее. Десятилетнюю девочку. Очевидно, простых пыток для Габриэля оказалось недостаточным. А может они изначально собирались сломить его таким способом. Что ж, они не прогадали. Как бы Габриэль ни был силен физически и душевно, он страдал от своей обособленности, своей непохожести на других, и эта самая непохожесть стала причиной ужасной гибели дорогого ему человека. Это свело его с ума. — Габриэль видел это? — спросил доктор после некоторой паузы. — Да. Ее спасти нам не удалось. К тому моменту, как мы пришли, она была мертва двое суток, не меньше. Этот сумасшедший даже тело закопать не потрудился, — Дин сделал неопределенный жест руками, выказывая недоумение по поводу того, что творилось в голове у этого ненормального сукиного сына. — Я заранее прошу прощения за вопрос, но я вынужден его задать, так как это имеет отношения к его болезни, — осторожно произнес доктор, заставив Дина снова посмотреть на него. — Что с ним сделали? Какие пытки к нему применили? Дин моргнул, пытаясь переварить сказанное. — Много чего, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и отстраненно. — Когда я нашел его, у него были вырваны все ногти, сломаны многие кости, связанные цепями запястья стерлись почти до костей. «А еще у него не хватало зубов, было отрезан палец на руке и выколот левый глаз», — медленно договорил он про себя. Дин не стал упоминать о тех пытках, которые не пережил бы ни один человек, это было бы странным. И о тех, следы которых должны были остаться на теле. Дело в том, что Габриэль исцелялся, позволяя своим мучителям не беспокоиться о тяжести нанесенных повреждений. По этой же причине Дин мог судить лишь о тех ранах, которые не успели исчезнуть на момент его прихода. А рассказать об остальном Габриэль поначалу не хотел, а затем уже попросту не мог. Протянув руку, он убрал с лица бывшего без сознания мальчика слипшиеся от крови и пота волосы. На глазах были слезы. — Спасибо, — прошептал Дин, поднимая глаза и глядя на Мартиноса. — Ты помог мне спасти моего сына. Если вдруг что-то… Ты всегда сможешь… Просить у меня, что угодно. Все, что угодно. — Он выздоровел со временем, — продолжал Дин. На собеседника он не смотрел. Он вспоминал, как Габриэль исцелился. С того дня у него внезапно исчезли многие его таланты, доставшиеся от родителей. Но к счастью способность исцелять самого себя физически он не утратил, пусть она и стала работать медленно, не так быстро, как у ангелов, но верно. Только благодаря этому он не остался калекой. — А затем медленно и в себя пришел. Стал таким, как раньше. У него только настроение порой меняется резко, без причины. И рассеянность появилась: иногда он забывает что-нибудь, например, о том, как сказал что-то или где оставил вещь. Это и сейчас есть, но особенно не влияет на его жизнь. Знаете, что самое главное? — Дин подался чуть вперед и посмотрел на сидящего напротив доктора. — Он все забыл. Все. Подчистую. — Дин покачал головой, тихо рассмеялся и снова опустил глаза. — Он не помнил ничего, из того, что с ним случилось, когда он был в доме Хейза. Он забыл самого Хейза. И забыл смерть Лиззи. Но не ее саму. Для него она до сих пор жива, и мне каждый раз не по себе, когда он вспоминает об этой девчонке так, словно ничего не случилось и собирается съездить к ней в Мичиган. Мне приходиться находить отговорки, чтобы не допустить этого. Он бросил взгляд на доктора Мерфи и увидел, как медленно покивал головой. Во взгляде старика застыло сострадание. — Один из способов психологической защиты — вытеснение из сознания болезненных воспоминаний, — сказал доктор успокаивающим тоном. Дин машинально кивнул. — Вполне себе нормальное явление для жертв насилия. — Да, — эхом отозвался Дин и болезненно поморщился. — И я-то и подумал: черт со всем этим! И хорошо, хорошо, что он забыл. Знаете, эта вечная глупая вера в то, что все обойдется. Тем более, что в остальном — как будто бы с ним всё было в порядке. И я начал понемногу успокаиваться. Так прошло года три примерно. «Я решил, что сын ангела и демона всё, что угодно может вынести, — прозвучали эхом собственные мысли. — И ошибся. Он был ребенком, пусть необычным, но ребенком. А такое бесследно не проходит и у взрослых». Помолчав мгновение, он продолжил. — Я, — он шумно вздохнул, — не сразу понял, что все идет крахом. А когда ж до меня, кретина, дошло, поздно было. Все это время я был рядом, и не заметил, как… как он медленно сходит с ума. Господи! Я понятия не имею, что творилось тогда у него в голове… В общем, спустя примерно три года, я и Сэм напали на след Элая Хейза. Габриэлю мы ничего не говорили, так как боялись.  — Эй, с тобой всё в порядке? Габриэль не шелохнулся. Лишь глянул в сторону вошедшего в его комнату Дина и продолжил смотреть перед собой. Последнее время это происходило с ним часто. Он мог по часу просто сидеть, глядя перед собой пугающе-странным стеклянным взглядом, иногда слабо раскачиваясь взад-вперед. Стоило его окликнуть, и Габриэль словно бы приходил в себя, будто все в порядке. Но как же настораживающе это выглядело со стороны. В душе шевелились скользкие щупальца тревоги и недоброго предчувствия. — Конечно, — само собой разумеющимся тоном отозвался Габриэль. — Я просто думаю. Дин сел на кровать рядом с ним. — Да? О чем же? — Так, о разном. — Не хочешь рассказать? Габриэль медленно повернул голову к нему и внимательно посмотрел в его лицо, словно изучая какую-то вещь на предмет пригодности. Затем губы медленно растянулись в улыбке. — Нет, — сказал он успокаивающим тоном. — Все в порядке. Дин смотрел на него, и ему казалось, что чьи-то невидимые пальца растянули губы приемного сына в этой улыбке. Потому что глаза его не улыбались, а были холодными и в них будто бы крылась затаенная… злоба? Дин моргнул, желая сбросить наваждение, чтобы попытаться всмотреться еще раз. И в этот момент Габриэль отвернулся и с невозмутимым видом откинулся на кровать, подложив руки под голову и прикрыв глаза. — Вот держи, — Дин протянул ему кофе. Тот открыл глаза и уставился на кружку. — Ты просил меня принести, — напомнил ему Дин. — Ах да, конечно, — кивнул Габриэль, чуть помедлив. На его губах снова появилась эта улыбка. — Спасибо. Он протянул руку, взял кружку и принялся помешивать напиток ложкой. Дин несколько секунд наблюдал за этим действием, чем заставил приемного сына вопросительно выгнуть бровь. Опомнившись, Дин перестал гипнотизировать руки Габриэля, а, кивнув, встал и направился к выходу из комнаты. В дверях он обернулся: — Спуститься к ужину не забудь. И… — Дин запнулся и нахмурился. Почему он держит ложку левой рукой? Он ведь правша, разве ему не удобней было бы…? — Что? — переспросил Габриэль, перестав неторопливо помешивать кофе, и подняв на него глаза. На его лице было какое-то по-детски наивно-вопросительное выражение. — Нет, ничего, — покачал головой Дин. Он улыбнулся и вышел, прикрыв за собой дверь. — Когда я вернулся, Габриэля в комнате не было. Как не было и во всём доме. Этой ночью он убил Элая Хейза. Жестоко. Очень жестоко. — Дин потер пальцами лоб. — Он проделал с ним почти все, что тот когда-то сделал с ним. Элай умер, мы не смогли выведать у него, стоял ли за ним кто-то, кому было нужно довести Габриэля до такого состояния. Потому что сам Габриэль не задавал Элаю никаких вопросов, просто наслаждался местью, словно сошел с ума. Я… — Дин запнулся, закусил губу. — Я до ужаса испугался тогда этого его кошмарного состояния. Вы бы его тогда видели. Я до сих пор помню его, как он… весь в чужой крови… — Дин снова провел пальцами по лбу, руки тряслись. — Мы с трудом его скрутили и увезли домой. А потом… — Он резко выпрямился на стуле. — Знаете, что было потом? Он снова все забыл! — Дин развел руками и покачал головой. — Он забыл Хейза! Забыл, как убил его. И снова забыл смерть Лиззи. Он опять вообще не помнил обо всем этом! — Дин с шумом выпустил из носа воздух. Доктор Мерфи ничего не говорил, лишь чуть нахмурился. И где-то минуту в кабинете воцарилось молчание. Затем Дин продолжил, его собственный приглушенный голос показался ему зловещим: ¬– Всё было в порядке. Примерно на протяжении двух следующих лет. Тревогу я почувствовал лишь однажды. На тринадцатилетие Сэм подарил Габриэлю наручные часы. Хорошие часы. Габриэль подарок принял с благодарностью, вот только смотрел как-то странно. И так ни разу потом и не надел. Когда я спросил, почему он не носит подарок, он ответил… — Дин внимательно посмотрел в лицо доктора, — что ему не нравится, когда руки что-то сковывает. Как будто они связаны. Тишина. Доктор Мерфи покивал медленно, задумчиво. — Это тоже вполне естественно, — ответил он, после секундного молчания. — Подсознательно он стремиться избежать того, что может вызвать из памяти нежелательные образы. — Да, я понимаю, — кивнул Дин. — Я тоже так подумал. Он действительно… избегал. Ногти… Я заметил, что ему каждый раз страшно их обрезать. И насекомые… — Он запнулся, поджимая губы. — Что было потом? Дин сцепил в замок лежащие на коленях руки. — Однажды вечером придя в мотель, где мы остановились, я застал его перетрясающим постельное белье. Габриэль сказал, что ему уже третью ночь подряд кажется, что по его телу что-то ползает и кусает. Будто клопы или муравьи. Вот только укусов на теле нет, но чешется порой жутко. Ни клопов, ни муравьев в мотеле не было. — Он опустил глаза, глядя перед собой. — А спустя неделю я пытался заставить Габриэля спуститься с кровати, куда тот забрался с ногами, а он отказывался это делать наотрез. Затыкал уши, сжимая голову руками, словно какой-то невыносимо громкий звук сводил его с ума. И говорил, говорил без остановки, глядя перед собой сумасшедшим взглядом, что весь пол комнаты кишмя кишит насекомыми. Что они сейчас заберутся к нему под кожу и сожрут заживо. Я едва его успокоил. Сам едва не спятив при этом. Я плюнул на законченное расследование, забрал Габриэля и уехал к брату. Надеясь, что мы вместе как-нибудь справимся с тем, что так мучало его. Но лучше не становилось. Габриэль почти не спал. Я через стену слышал, как он кричал, просыпаясь посреди ночи, и стал спать в его комнате, так ему было легче, нам обоим. В памяти всплыли эти самые кошмарные ночи, когда мальчик просыпался, вскакивая на постели, Дин успокаивал его, а затем долго смотрел, как он спит, гладя по мокрым от пота, черным волосам. — Знаете, у него всегда был плохой аппетит, а тогда он отказался от еды совсем. Его тошнило даже при взгляде на нее. Он постоянно чесался, в кровь раздирая запястья. Мне пришлось обмотать их толстым слоем бинта, чтобы тот не смог расчесывать их неосознанно. Как-то вечером, сидя в гостиной, мы втроем смотрели какой-то глупый комедийный сериал. Габриэль сидел рядом, молча глядя перед собой. Не на экран, а просто перед собой. Бессмысленным пустым взглядом. А затем вдруг встал на ноги и подошел к висящему на стене зеркалу. А затем хватил стул и со всей ударил по нему. И продолжал колотить с таким остервенением, с такой ненавистью, крича что-то в исступлении. Мы вдвоем успокоили его с большим трудом. — Дин не сказал, что по большей части это удалось потому, что, когда оттаскивали его от стены с разбитым зеркалом, Габриэль угодил в одну из многочисленных спрятанных под ковром демонических ловушек. Их с братом это тогда привело в ужас. — Пока мы его вязали, он кричал так, словно его изнутри резали заживо. Слушать это было невыносимо. Дин не мог посвятить бывшего охотника, пусть теперь он и был доктором, в тайну происхождения приемного сына, потому не стал рассказывать ему, как они заперли Габриэля в бункере, что оборудовал Сэм в подвале своего дома, по типу того, что был у Бобби когда-то. Предположений было несколько. Первый: в него вселился бес — что мало вероятно, так как он ведь сам наполовину этим бесом от рождения является и вряд ли там ещё одному место найдется, или, вариант второй: та самая данная изначально демоническая сущность парня вылезла на поверхность. Ну и наконец третий — Габриэль сошел с ума. Впрочем, вполне возможно, что одно не обошлось без другого — случившееся с ним повлияло на его психическое состояние, дав дорогу его темной сущности. «Уж не происходит ли внутри него борьба между сущностями ангела и демона, спровоцировал которую Хейз и наверняка по чьему-то приказу. И теперь решатся, какая суть победит. И если это будет демон, что тогда?.. Я потеряю его?..» И чем больше он об этом думал, тем меньше у него оставалось сомнений: за Хейзом кто-то стоял, кто-то, желавший целенаправленно довести мальчишку до безумия, сдвинуть построенный годами воспитания барьер в его голове, превратить его в чудовище. С помощью боли, гнева, ненависти и жажды мести заставить ослабеть ангельскую часть и усилить демоническую. И неужели у него — или у них? — получилось?!.. «Габи, нет… пожалуйста, успокойся, все хорошо, все будет хорошо. Прошу, поговори со мной», — молил его Дин, но тот не слышал его. Дин был в отчаянии, не зная, как помочь. Не же проводить на мальчишке экзорцизм? А если ему станет ещё хуже? Они искали в книгах, искали все, что может помочь. Их работа осложнялась тем, что не было в истории до сей поры существ, подобных Габриэлю. А тот сидел в бункере на краю койки. День за днем. И раскачивался взад-вперед, взад-вперед, как заведенный, бормоча себе что-то под нос. И глядя перед собой стеклянным взглядом. Иногда он смеялся, дергаясь при этом, словно в припадке эпилепсии. Иногда выл и кричал, как от боли. Рвал на себе волосы, метался по бункеру, кому-то угрожал. Взгляд его был дикий, полный ненависти и злобы. И уже не скрываемого сумасшествия. Смотреть на это, слушать… было невыносимо. А затем он вдруг стал тихим и спокойным. Уговаривал Дина выпустить его, удивленно и непонимающе глядя на него сквозь стекло небольшого окошка в двери. Он ничего не помнил о том, как разбил зеркало, не помнил о проведенном в бункере времени. И Дин выпустил его. Не сразу конечно, а лишь спустя два дня, после тщательных проверок, которые не дали ровным счетом ничего. Габриэль был в порядке. Как же Дин ненавидел тогда и Ад, и Рай со всем их дерьмом, он ненавидел всех, кто до сих пор, очевидно, не мог оставить их в покое и просто дать жить. «Я вам его не отдам, — с отчаяньем и ненавистью думал он. ¬– Мне уже приходилось бросать вызов самому Дьяволу. И, если мне снова понадобиться перевернуть все к чертям, чтобы защитить его, я это сделаю». — Габриэль снова пришел в себя. Он ничего не помнил о своем помешательстве и опять как будто был в порядке. А спустя несколько дней он убил парня из своей очередной школы, — на одном дыхании проговорил Дин, глядя на доктора. — Оказалось, он видел, как тот с друзьями приставал к одной девушке на вечеринке, дело едва не дошло до группового изнасилования. Убитый был высоким, светловолосым и внешне походил на Элая Хейза. Габриэль думал, что это он и есть. Он опять словно помешался, говорил безумные вещи, о том, что не даст мне помешать ему и много еще чего. Каждый раз это как будто был вовсе не Габриэль, а совершенно другой человек. — Дин покачал головой, облизнул пересохшие губы. — Он… В его глазах я видел только ненависть, злобу и безумие. Он ненавидел меня. Я отказываюсь верить, что Габриэль на самом деле думает так. Что он ненавидит меня. — Дин переплел пальцы лежащих на коленях рук и с силой их сжал. Он помолчал некоторое время. — И кроме того, каждый раз в моменты этого помешательства кое-что в его поведении… Он местами как будто, — Дин запнулся, нахмурился, — напоминал самого Хейза… ну, — он растерянно глянул на доктора, — жестами, интонацией. Доктор ничего не ответил, лишь продолжал внимательно его слушать. И он продолжил: — И я тогда понял, что он попал в какой-то круговорот собственного кошмара. Мы проверяли его на проклятия, одержимость и прочие проявления сверхъестественного. — Он наотмашь хлопнул себя ладонью по бедру. — Возможно, что-то упустили. Возможно, что есть и какое-то проклятие. Во всяком случае, я прошу вас быть настороже. То, что его может успокоить святая вода в шприце, о многом говорит. Прошу, очень прошу. Будьте бдительны. Он не знал, как еще предостеречь доктора Мерфи, не раскрыв при этом тайны Габриэля. Совесть учила его, но страх за названного сына и любовь к нему были сильнее, намного сильнее. Некоторое время Дин молчал, затем вздохнул и опустил голову. — При нашей профессии… — он усмехнулся, с грустью в голосе заканчивая свой рассказ, — почему-то и в голову поначалу не приходило, что это может быть… просто болезнь. Он, — у Дина вырвалась болезненная усмешка, он передернул плечами, — просто заболел. Как обычный человек. Не выдержал. Не смог, — на последних словах голос подвел его, и они были произнесены почти шепотом. — Ты же знаешь, я хочу как лучше, — Дин смотрел на изможденное, исхудавшее лицо приемного сына, и ему не верилось в то, что он видит и слышит. Ему казалось, Габриэль должен был воспринять этот разговор несколько не так. По крайней мере, Дин никак не рассчитывал на такое поразительное спокойствие, принятие и понимание. Габриэль, никогда не помнивший ничего о том, что происходило с ним во время приступов, не помнивший о том, с чего все началось, едва ли считал себя сумасшедшим. И вряд ли бы так безъэмоционально отреагировал на то, что он безумен и его надо лечить. Да, он болен, и это факт. После всего, что Дин пытался узнать, выяснить, испробовать, он до конца уверился, что здесь нет места сверхъестественному и мистике. И никакая латынь, никакие заклинания, никакие могущественные силы не могут помочь ему исцелить искалеченную психику приемного сына. Больной разум Габриэля стал его собственным адом, и Дин сделает все, чтобы вытащить мальчика из этого ада. Пока еще не поздно. Пока еще безумие, пошатнувшее равновесие его сил, не превратило Габриэля в беспощадного монстра. Приемный сын поднял на него свои темные глаза и внимательно посмотрел ему в лицо, и Дин словно погрузился в океан спокойствия, всезнания и всепонимания. Так годами смотрел на него Кас. Габриэль всегда смотрел иначе. Но в эту минуту… Если когда-то сходство между отцом и сыном и было не просто сильно, а буквально стирало все грани — то прямо в это мгновение, хотя вместо небесно-синих глаза на него глядели темные, как у матери. — Ты правда считаешь, что это поможет? — спросил он наконец, и Дин моргнул, сбрасывая наваждение. — Да, — ответил он, подходя ближе и стараясь говорить и смотреть убедительно, а главное — самому верить в эти слова. А что еще ему оставалось делать? И он верил, пытался изо всех сил. — Я уверен. Тебе станет легче. — Дин положил обе руки на плечи приемного сына, ободряюще их сжав. И также отмечая, что сейчас Габриэль стоял ровно, не сутулясь. Дину не нравилась эта привычка, что появилась у приемного сына несколько лет назад, словно тот, сутулясь, будто бы пытался казаться незаметней. — Это превосходная клиника, и доктор Мерфи поможет тебе. Месяц-другой, и ты снова будешь дома. — Он сможет защитить себя? — спросил Габриэль, все так же прямо глядя на него. — Ты ведь понимаешь, что я могу быть опасен. Доктор сможет справиться со мной? Ты ведь не сказал ему, кто я? Дин отвел глаза, и убрав руки с плеч приемного сына, отошел чуть в сторону. — Нет, — произнес он. — Это слишком опасно для тебя. Нельзя. — Он старался говорить убедительно, хотя сам не был уверен в той степени, в какой хотелось. Сомнения рвали его на части. Случись что с доктором, и на плечи Габриэля ляжет еще один груз. Но хотя бы толика правды о его происхождении просочиться в круги охотников… Его ждет травля. Демоны знают, кто он, и к чему это привело? К тому, что Дин стоит сейчас перед ним и пытается уговорить лечь в психиатрическую клинику. Нет, нельзя. Люди никогда не простят ему того, что он отличается от них. Габриэль молчал, ожидая продолжения. Дин стоял к нему спиной и не видел его лица, но знал, что его выражение говорит. Габриэль нес в себе слишком тяжелый груз вины, он не хотел, случись что не так, прибавлять к нему еще и доктора Мерфи. Но покорная доверчивость, с которой он готов был пойти и на это, если только приемный отец считал риск оправданным, а лечение в больнице необходимой, резала по живому, как нож. — Я сказал ему, что ты подвергся воздействию проклятия, и никак не удается до конца избавить тебя от этого, — медленно проговорил Дин. Он наконец повернулся. Габриэль внимательно слушал его, чуть нахмурив брови и не мигая. — Что ты можешь быть опасен для него. Доктор Ричард Мерфи бывший охотник. Нам очень повезло, что он к тому же смог подогнать место в такой дорогой, первоклассной клинике. И этот шанс надо использовать. Габриэль кивнул. — Хорошо. Я согласен, — совершенно безъэмоционально сказал он. И лишь спросил: — Когда? Хоть внутри и не пропадало подозрение. Что Габриэль уж слишком легко согласился запереть себя в психиатрической больнице, Дин не мог не испытать облегчение. Разговор дался ему тяжело, хотя он и ожидал больших сложностей. И все же, когда спустя несколько дней он остановил машину рядом с белым двухэтажным зданием, на душе было паршиво: он сам добровольно везет приемного сына — куда? — в сумасшедший дом. Господи, как все докатилось до такого? Ведь он же обещал заботиться о нем. «Кас, прости меня… И ты, Мэг, тоже прости». Она, его мать, демон, добровольно пошла на смерть, чтобы ее сын мог жить. Мэг сказала ему тогда, сразу после того, как мальчик появился на свет: «Он не будет чудовищем, я знаю. Я знаю, что сейчас впервые приношу в мир что-то хорошее». Сказав это, она умерла. Выжить после рождения ребенка. В котором была сущность ангела, демон оказался не в силах. Но Дин никогда не говорил Габриэлю о том, как тяжело ей это далось. Он был согласен скорее откусить себе язык. Габриэль бросил на здание клиники спокойный, почти равнодушный взгляд, словно перед ним был Таргет или дешевая закусочная, и распахнул дверь авто. Как Дин ни пытался, за все это время он так и не смог разгадать за собранным спокойствием мальчика тщательно скрываемого волнения, несогласия или обиды. После первого разговора с Ричардом Мерфи, случившегося в день госпитализации Габриэля и на котором он рассказал доктору о причинах его болезни, Дин увиделся с воспитанником только спустя два дня. Тот вроде бы вел себя так же спокойно, однако смотрел странно, словно с затаенной болью и разочарованием. И как Дин не старался, не смог узнать причину этой непонятной перемены. Впрочем, это исчезло уже в их следующую встречу, Габриэль был весел настолько, насколько вообще возможно, пребывая в таком заведении. И лишь жаловался на скуку. Так его настроение периодически менялось, но в целом он спокойно относился к тому, где вынужден находиться. А спустя несколько недель он вскрыл себе вены на руках.