Дай мне упасть

Следующее утро было ни на что не похожим, волнительным и медленным, будто замершим в ожидании чего-то важного и оттого тревожного. За завтраком отец, выглядывая из-за неизменной газеты, прочёл обычную политическую лекцию, сводящуюся к простым фактам: страна в кольце фронтов, желтомордые с востока и зажравшиеся буржуи с запада спят и видят, как бы разорвать Вестландию на части, в то время как либералы подрывают страну изнутри, а значит, пора давить их танками. Раньше свет гас два раза в год, а теперь каждую неделю, стоит только дождику закапать... Гантер вскоре потерял нить его запутанных рассуждений. Сияли в темноте милые глаза, а светлые пряди пахли первым снегом. От мучительного желания скорее увидеть Хайнриха, остаться с ним наедине перехватывало дыхание, а лучше бы не видеть его вовсе. Пусть все вернётся на круги своя, пусть не будет больше этой нужды, и острой, и опасной. Но для чего тогда просыпаться поутру? Не было никаких сил сидеть в душной кухне и слушать отца. Гантер решил поехать в академию на автобусе. Не торопясь доковылял до остановки, в автобусе нахально сел у окна: инвалид, имеет право. Отчего-то все казалось ему немного другим в то утро, неуловимо изменившимся. Стали шире проплывавшие мимо улицы, выше – стройные дома на проспекте, а вода в реке переливалась темным серебром. Он вышел из автобуса возле сквера, где сине-серое небо просвечивало сквозь путаницу чёрных влажных ветвей. Лежали под деревьями грязные сугробы, поблескивали льдом подмерзшие лужи, но голые деревья и стыдливо синеющее небо уже предчувствовали близкую весну, а под сугробами спала ещё неродившаяся трава. У самого центрального входа академии мостовая была разобрана, над землёй поднимался пар, и с полдюжины мужчин в одинаковых серых телогрейках копошились в неглубокой траншее. Полицейские с автоматами лениво прохаживались вдоль жёлтой ленты, натянутой над асфальтом. Движимый непонятным, чуть стыдным любопытством, Гантер остановился, закурил, вглядываясь в темные фигуры. Заключённые. Красная звезда на груди – политически неблагонадежный, желтый круг – вор, зелёный ромб – грабитель. Одна из тёмных фигур вдруг отделилась от остальных, приблизилась к Гантеру. Голубой треугольник – мужеложец. – Молодой господин, сигареткой не поделишься? Гантер достал из пачки сигарету, заключённый взял её осторожно, стараясь не коснуться его руки грязными пальцами. Гантер щёлкнул зажигалкой, и пока преступник прикуривал, он рассматривал его с жадностью, с болезненной и брезгливой жалостью, как раздавленную собаку на обочине. Грубые черты лица, впалые щеки, поросшие черной щетиной, - ничего, что выдавало бы именно тот порок... Кто-то бросил мужеложцу в спину кусок замерзшего снега, грязные брызги коснулись лица Гантера. Зэк вздрогнул и взглянул на него, будто извиняясь. Гантер повернулся прочь, поспешил к знакомому входу так быстро, как позволяла нога в лубке. Но у двери все же оглянулся и увидел, как зэк с голубым треугольником, сделав пару глубоких затяжек, отдал сигарету ворам. Весь день Гантер прокручивал эпизод с зэком, вспоминал о нем с глухой и горькой тоской. Будто выяснилось, что Гантер, молодой и сильный парень, неизлечимо болен и скоро умрет, и помочь ему никто не может. Или же случайно удалось ему подглядеть собственную судьбу, чёрную судьбу преступника, презираемого даже такими, как он сам, отбросами общества. Страшно хотелось рассказать об этом Хайнриху, чтобы он рассеял его страхи или разделил, чтобы он сказал ему что-то важное и личное. А он уже и так сказал. "Не откажу тебе ни в чем", - вот что он сказал. И, кажется, действительно имел это в виду, безбашенный, невыносимый тип. Хайнриха он увидел только после занятий, на собрании горнолыжной команды. Тренер говорил о региональных соревнованиях, последних в этом сезоне, о кубке Федерации, о поездке на чемпионат Вестландии. Потом говорил администратор: о тюнинге лыж, об автобусе, гостинице, питании. Каждому выдали листок с расписанием, не обошли и Гантера. Он обрадовался, хоть вида и не подал. Ясное дело, что выступать он не будет, могли бы и вовсе не взять его с собой, а это было бы обидно. Он даже уже заранее немного обиделся, а оказалось, что зря. Хайнрих стоял, подпирая плечом дверной косяк, ужасно взрослый и стильный в простом черном свитере, невозмутимый, ироничный, обычный. Вот только глаза его сияли по-новому и незнакомая улыбка таилась в углах губ, и глядел он на Гантера тоже особенно. Казалось ему, что каждый в кабинете тренера видит их насквозь и, говоря о трассе, талонах на питание и местах в раздевалке, думает только о них, об их тайне, такой стыдной, такой потрясающей. А когда все стали расходиться, они встретились взглядом и этот взгляд притянул их друг к другу, как магнит. И Гантер внезапно охрип, увидев совсем рядом неожиданно серьёзные глаза друга. – Не подвезёшь? – спросил он. – А то я задержался сегодня, мать уже, может, и спать легла. – Конечно, – ответил Хайнрих тепло и просто. Проезжая мимо центрального входа, Гантер заметил неровный провал развороченного асфальта, отгороженный красно-белым штакетником. Сразу вспомнился утренний эпизод. И отчего он не отдал заключённому всю пачку? Ведь ему не жалко... Но заговорить об этом с Хайнрихом не решился. Слишком хорошо и комфортно было сидеть вот так, в тёплом темном салоне, вдыхать знакомый морозный запах и иногда ловить в зеркале заднего вида внимательный и осторожный взгляд. Хайнрих нарушил молчание первым: – Крохоборы несчастные, в этот раз поселили по четыре человека в комнате. Я снял бы себе отдельную, но не хочу выделяться. "Да, - подумал Гантер, - в прошлый раз мы были наедине, а толку?..." Сказал недоброе: – Тебе-то какая разница? Наверняка снова под утро придешь, накувыркавшись со своими блядями. – Не испытываю ни малейшего желания, – холодно отозвался Хайнрих. – Прости, – вздохнул Гантер, – я не имею права диктовать тебе, как и с кем проводить время. – Ты имеешь на это полное право. И я обещаю не давать тебе никакого повода для ревности. Гантер все же был тугодумом. Ему было трудно понять слова Хайнриха, а ещё труднее оценить тон, которым они были сказаны. Совершенно несвойственный надменному барчуку, спокойный и серьёзный, без малейшего оттенка иронии. Будто он и вправду даёт ему обещание, которое намерен сдержать. Ответить на это было нечем, вот Гантер и промолчал. Не говорить же, что он и сам не пойдёт по бабам? Это и так понятно. Хайнрих подъехал прямо к гаражу, не заглушив мотора, повернулся к Гантеру, взглянул чуть выжидательно. А он вдруг подумал, что когда они стоят вот так, вплотную к гаражу, из дома их не видно. Оставалось только положить ладонь на крепкую шею и притянуть к себе это чудо с сияющими глазами, с губами нежными и горячими, с восхитительным теплом жадного рта... А когда закружилась голова, как от самого крепкого виски, он вдруг услышал, как тихо вжикнула молния. И прохладные пальцы обхватили то, что уже налилось почти болезненным желанием. – Ты сумасшедший... Безбашенный... – задохнулся Гантер и услышал, нет, скорее почувствовал на губах, горячий шёпот: – Когда мы будем одни, я возьму тебя в рот... Скользну губами по всей длине, поглажу языком головку, поласкаю вот здесь... Потом возьму тебя глубоко, в горло... – Хайне, не надо, – простонал Гантер, – а то я кончу сейчас! Исчезли сводящие с ума пальцы, друг отстранился. Он улыбался, но глаза были по-прежнему серьёзными. – Хорошо, тогда иди. Кончишь дома. Но пожалуйста, думай при этом обо мне. – Про кого же мне еще думать? – проворчал Гантер, застегивая джинсы. – Я только о тебе и думаю в последнее время. – Ты врешь, как дышишь, Ганс! – засмеялся Хайнрих, наконец-то превращаясь в самого себя, избалованного придурка, сильно действующего на нервы. – Не называй меня... – крикнул Гантер вслед машине, с визгом колёс рванувшей с места.