Дай мне упасть

Шикарный горнолыжный курорт Седьмое Небо проводил последние в сезоне соревнования. Суровая гора скалилась черными каменными зубцами, блестели на солнце ледники, не тающие даже летом, взбирались на склон нарядные шале альпийской деревни, будто сошедшей с иллюстраций волшебных сказок. Однако ночевать им предстояло не в одном из этих пряничных домиков. Для них в ближайшем посёлке сняли мотель попроще, с двухуровневыми кроватями и туалетом на этаже. По этому поводу Хайнрих не удержался от саркастических замечаний, которые тренер Краммер предпочёл проигнорировать. Несмотря на досадный промах в слаломе, фон Майер оставался звездой команды с хорошими шансами на участие в чемпионате Вестландии. Такими не разбрасываются. Его скверный характер шёл в комплекте с талантом. Его приходилось терпеть. Впрочем, даже надменного аристократа впечатлило Седьмое Небо, и он притих, глядя на крутые, почти отвесные склоны, на одном из которых пестрели флажки трассы скоростного спуска. Гантер помрачнел от зависти: все пройдут по этой трассе, почувствуют её скорость и опасный азарт, лёд под ногами и ветер в лицо. Все, кроме него. Неделю назад он был одним из лучших, теперь – бесполезная обуза, пассажир, взятый из милости. В попытке сделать себя хоть сколько-нибудь полезным, он нёс на плече тренировочные лыжи Марты. Предложил поднести лыжи Хайне, но тот посмеялся над ним так обидно, что все желание помогать барчуку пропало начисто. Когда его друзья садились в гондолу, чтобы подняться под самые облака к началу трассы, Гантер решил остаться в долине. – Не хочешь с нами? – тихо спросил Хайнрих, незаметно касаясь его пальцев. – Отсюда видно финиш, – пояснил Гантер, все ещё обиженный на друга, но ещё больше – на весь белый свет. Там, на старте трассы, всегда возникала особая тусовка. Там в ожидании своей очереди смеялись, подкалывали друг друга, заигрывали, все на адреналине, каждый голос чуточку громче, каждая краска – ярче. Без него в этот раз. Без него. – Хайне, не убейся, пожалуйста. Трасса – чистый лёд, отсюда видно. А ты снова стартуешь в числе первых. – Мне приятно, что ты волнуешься за меня, Гантер. Надеюсь, к концу дня заставлю тебя гордиться, – ответил Хайнрих негромко, только для его ушей. Пришлось нарочито грубо хлопнуть его по плечу, чтобы развеять морок. После инспекции трассы Гантер успел перекинуться парой слов с друзьями. – Полная жопа! – нервно выдохнула Марта. Веснушки на её лице казались почти черными. – Просто сползу лишь бы как. Плевать на время, только бы не убиться. – Потрясающе! – воскликнул Хайнрих в восторге. – Очень быстрая трасса, отличный перепад высот. Если бы не плоский участок в середине, можно было бы рассчитывать на рекорд! А потом они снова укатили на гондоле, а Гантер остался внизу, в толпе туристов, чьих-то подруг, чьих-то братьёв-зятьёв. Снова стало обидно до слез. Никогда ещё он не смотрел на гонки со стороны. Он ездил на лыжах, сколько себя помнил. Выступал за детский клуб, потом за школу, потом за академию. Побеждал и оставался цел. Это была его первая травма. И первая взрослая болезнь: стремительная фигура, чёрная на белом. Не было больше обманчивой лёгкости, танца снежинки на ветру, осталась лишь агрессия, и скорость, и полное, не сравнимое ни с чем отсутствие страха. Глядя на друга, сгруппировавшегося на пологой части спуска, на то, как на повороте почти ложится на склон его голень, Гантер понял, ясно и без сомнений, что ему никогда не победить Хайне, никогда и ни в чем. И виной тому не техника и не качество лыж, а именно это поразительное бесстрашие, превратившее лыжника в черно-красный вихрь на белом снегу. Хайнрих подъехал прямо к нему, проигнорировав каких-то визжащих девиц, остановился рядом, едва кивнув. Вместе они дождались объявления диктора, и лишь тогда Гантер так же сдержанно хлопнул его по плечу. А хотелось обнять, вцепиться, смять поцелуем его улыбающиеся губы, прижать к себе гибкое сильное тело. – Слушай, – предложил вдруг Хайнрих, - а пойдём посидим на открытой террасе? Ты пива возьмёшь, я погляжу на тебя, позавидую. То есть порадуюсь. – Не хочешь прокатиться? – удивился Гантер. – Гора-то вон какая. – Может быть, после второго заезда. Сейчас хочу с тобой. На верхней террасе солнце припекало совсем по-весеннему. Хайнрих сбросил ботинки, протянул длинные ноги на соседнее сиденье, откинулся на спинку стула, подставляя лицо солнечным лучам. Молчать рядом с ним было легко и приятно. Через несколько минут, наполненных ленивым и сонным теплом, Гантер спросил: – А почему ты поступил в политех? К тому же на электрика. Довольно плебейская профессия для такого, как ты. Вроде ты должен бы во флот, по стопам и все такое. Хотя бы что-то престижное - дипломатия, журналистика, международное право. А с такой внешностью можно было бы и на актёра или в модели податься... Хайнрих рассмеялся, не открывая глаз, не меняя расслабленной позы. – Вот если бы я подался в актёры, тогда моя семья и вправду была бы в шоке. Особенно мама. Отец придерживается более прогрессивных взглядов. А вот инженер-электрик как раз неплохо. Достаточно демократично, стыдиться нечего, гордиться тоже особенно нечем. И никто не скажет, что папа-адмирал пристроил сынка в престижный вуз. Это важно для нас. А ты почему так решил? Ведь у вас, если не ошибаюсь, семейный бизнес? – Вот именно потому, – зло бросил Гантер, – не хочу всю жизнь быть привязанным к этой сраной мастерской. Я пашу там сколько себя помню. Ещё в школу не ходил, уже там стружку подметал, да клей варил. Хочу уехать, как только получу диплом. Устроиться диспетчером на большой электростанции. Представь: вся эта мощь – в твоих руках. Приятно горчило тёмное пиво, легкий ветер трогал светлые пряди, и солнце светило только для них одних, и каждое слово имело особый смысл. А потом был обед, шумный и дружный, где вся команда собралась за одним столом. Тренер Краммер хвалил всех, особенно Хайнриха, но всерьёз обещал свернуть ему шею за дисквалификацию во втором заезде. В перерыве трассу засыпали синей солью, чтобы закрепить подтаявший снег, и лыжники казались быстрыми маленькими корабликами, скользящими по синим ручьям и поднимающими в фарватере голубые брызги. Хайнрих брызг не поднимал. Он был, несомненно, лучшим. Гантер забыл обиду, наполняясь гордостью: вот он, его парень, лучший в команде. Его пытаются обнимать, к нему липнут какие-то левые девицы, а он глядит только на Гантера. После награждения Хайнрих снял с груди своё золото и незаметно сунул его Гантеру в ладонь. Глаза его сияли. Гантер понял, что друг наслаждается их тайной близостью так же, как только что испытывал хмельной восторг от сложной и опасной трассы. Может быть, в этом и состоит секрет его увлечения? Он любит ходить по краю, играть с огнём. Любит, когда с адреналином, на полной скорости, на грани фола. Тот же бес заставил его вдруг загореться другой идеей: – Смотри, Гантер, – говорил он, разглядывая большой щит с картой курорта, – вот западные ворота, а вот Кедровый каньон. Выкат прямо к подножью Солнечной аллеи. Я успею! За полчаса спущусь! – Одному нельзя, Хайне, опасно! – попробовал уговорить друга Гантер. – Да и вообще... Снега уже мало, все же весна. Весенние условия. И потом, скоро уже подъёмники закроют, как ты доберешься до базы? И автобус уйдёт... Исчерпав аргументы, Гантер лишь взмахнул руками, нервно перевёл дыхание. Хайнрих с улыбкой поманил его ближе, будто собираясь поделиться секретом. Гантер доверчиво подставил ухо... Легкий поцелуй коснулся его шеи. А пока он в бессильном шоке открывал и закрывал рот, будто выброшенная на берег рыба, его друг уже садился на подъёмник. Да ещё с высоты и ручкой помахал... И только тогда Гантер, наконец, высказал все, что думает по поводу придурков всех мастей, да так крепко высказал, что проезжавшая мимо туристка едва устояла на лыжах. Впрочем, злился Гантер недолго. На смену возмущению пришло волнение. То, что задумал Хайнрих, было действительно опасно. Он не знал этого каньона, не знал насколько глубок там снег, насколько крут склон. И главное, случись что, он сам ничем не сможет помочь. А ведь он мог бы, сумел бы остановить Хайне, если бы не этот поцелуй, дурацкая выходка, окончательно выбившая его из колеи. День между тем подходил к концу. Закрыли раздевалку. Гантер забрал вещи Хайнриха. Соврал администратору команды, что друг встретил знакомых и те предложили им переночевать в деревне Седьмого Неба. Тотчас же подскочил тренер Краммер, принялся отчитывать его: – Передай своему красавцу: никакого бухла сегодня. Легкий ужин, побольше углеводов, лечь спать пораньше. Завтра двоеборье, придётся выложиться по полной. Если он хочет поехать на чемпионат Вестландии, пора уже наконец... "Черт с ним, с двоеборьем, - думал Гантер. - Черт с ним, со всем. Лишь бы приехал живым и здоровым". Губы тренера шевелились, а звука не было, слова пролетали мимо, как пейзажи за окном скоростного поезда. – Что ты застыл? – спросил вдруг тренер. – Ты в порядке? – Нормально, господин тренер, – ответил инстинктивно. – Таблетки беру от боли, вот и торможу немного. – А, ясно, – сочувственно кивнул Краммер. Какой спортсмен этого не поймёт? – Ну, если что - звони, телефон мой знаешь... Автобус уехал. Гантер остался у дверей закрытой раздевалки с сумкой Хайнриха у ног. Остановились подъёмники. Длинные синие тени пролегли на снегу. В горах темнеет рано. Дома до ночи далеко, а здесь, едва солнце спряталось за вершинами, потянуло холодом, пробрало до кости. Нервная дрожь сжала грудь, поднялась к горлу, судорогой сцепила зубы. У пункта первой помощи стали собираться патрульные, закончившие объезд территории. Один из них заметил Гантера, узнал его командную куртку, кивнул с уважением: – Молодцы, вы здорово сегодня выступили! – Простите, – отважился Гантер, – мой друг решил спуститься по Кедровому каньону. Нельзя ли как-нибудь... Проверить, что ли?.. Патрульные отнеслись серьёзно, двое из них оседлали сноумобили, исчезли за деревьями, оставив за собой синие змейки израненного снега. Потянулись долгие минуты. Силы внезапно закончились, и Гантер опустился на снег, инстинктивно прижав к груди сумку друга. На злость не было больше сил. Может быть, именно сейчас он лежит на камнях, изломанный, оглушённый. Может быть, его никогда не найдут. И что будет тогда с ним, с Гантером? Лишь бы только вернулся, он простит все. Не попрекнет ни словом, будет и дальше покрывать его перед тренером, перед всем миром. Позволит ему все. Хочешь – целуй при всех, хочешь... Кружок медали в руке, тонкие грани впиваются в ладонь так больно, так правильно. Только вернись. Гантер вдруг вскочил на ноги, будто услышав знакомый голос. С мучительным напряжением вгляделся в пустынный склон. И вдруг увидел, как, вылетев из-за поворота, перечеркнула снег знакомая фигура, пролетела по синему вечернему снегу в гаснущем сиреневом сиянии. Не помня себя, будто во сне, он поковылял навстречу. Мгновение - и друг оказался рядом, затормозив по-хоккейному. Мгновение - и сильные руки сомкнулись на плечах, и не стало ни вечера, ни патрульных, ни заснеженных склонов, лишь тепло знакомого тела, лишь свежий запах горных вершин... – Прости, прости, – тихий шёпот в висок. – Я все тебе расскажу. Так глупо получилось. Прости... Остаток вечера Гантер помнил плохо. Хайнрих взял на себя все: объяснение с патрульными, телефонный разговор с тренером, ужин в уютном ресторане, место для ночлега. Впрочем, с этим возникли неожиданные трудности. – Представляешь, у них действительно нет свободных номеров. В основном здесь частная собственность, отель совсем небольшой. Знаешь, где мы будем спать? В бильярдной! Здорово, правда? Одно только плохо: раньше десяти нас не пустят... Хайнрих заглядывал в лицо, улыбался мило и нерешительно, каждым взглядом и каждой улыбкой пытаясь загладить вину. Гантер молчал. После пережитого волнения говорить не хотелось, даже можно было не смотреть на слегка обожженное солнцем лицо. Достаточно было ощущать его присутствие совсем рядом, глаза в глаза, а между ними только маленький столик с закусками, только бокал вина, заливающего мир лиловым светом, только страх, перегорающий в крови, и другой, более глубокий, старательно отложенный на потом. Хайнрих говорил: – Ты знаешь, там такая красота, величественная, дикая. Будто ты один на свете, за тысячи миль от цивилизации, снежинка на еловой лапе. Там есть такое место: черные камни, а между ними провал, с метр шириной, градусов сорок пять, синий лёд, замёрзший ручей... Мы в следующем сезоне поедем туда вместе! Обещаешь? Откуда-то Гантер знал, что этого никогда не случится. Что он никогда не увидит Кедрового каньона, не разделит с другом опасного восторга, не узнает, не испытает. Он лишь молча кивнул в ответ. Вино пахло вишней, и летом, и счастьем, случившимся с другими. А когда сильные пальцы обхватили его ладонь, он не отнял руки. Просто не было сил, да и желания не было. Бильярдная оказалась просторной и породистой, с обитыми деревянными панелями стенами, с приглушённым светом ламп с зелёным абажуром. Нашёлся там и диван, гостеприимно пухлый, сияющий вишневой кожаной обивкой. Им даже выдали комплект белья с вышитыми вензелями отеля, с прохладной гладкостью дорогого хлопкового полотна. Большую из простыней Хайнрих использовал по странному назначению: он закрыл ею стеклянную вставку входной двери. Он запер дверь на ключ и подвинул к ней массивное кресло. А через миг оказался рядом, совсем близко, лицом к лицу. Пальцами в волосах, губами к губам, жарким и жадным телом – вплотную, без воздуха в лёгких, без стыда, без сомнения. И Гантер потерялся в простой и чистой правде чужого желания, нет, взаимного. А потом его странный друг, его отважный господин вдруг отстранился, мягко, но решительно приложив ладонь к его груди. Свитер он потянул через голову, взъерошив светлые пряди. Не сводя с него глаз, безумных и совершенно серьёзных, сбросил штаны. Блестящий чёрный трикотаж облегал его тело, как вторая кожа, но и эта кожа упала на пол черными лепестками странного цветка. Хайнрих стоял перед ним совершенно обнаженный. Гантер ослеп от белизны его кожи, от мощного росчерка прямых плеч, от изящества неправдоподобно тонкой талии. Он не решился опустить взгляд. Отчего-то ему казалось, что он не имел на это права. – Ты сам или тебе помочь? – спросил Хайнрих неожиданно хрипло. Он что, трус или слабак? Или, может, никогда и ни перед кем не раздевался? Он не мальчик, он не уступит ему ни в чем. Полетел на пол свитер крупной вязки, мамин... Простая хлопковая майка, чуть влажная от пота. Гантер повёл плечами, ему не нужно стесняться своего тела. И услышал тихий прерывистый вздох. Ладонь легко коснулась плеча, прошла по груди. Тихий голос, колокольным рокотом в ночи: – Позволь мне помочь тебе, радость... Его усадили на диван. Он пьяно откинулся на спинку. Почему он пьян? Бутылка вина на двоих, какая мелочь. Лёгкие руки на бёдрах, кожа отзывается тысячей мелких уколов, и Гантер, мужчина, и друг, и соперник, превращается в натянутую струну, в чуткий инструмент, послушный дыханию музыканта. Гладкое прикосновение простыни, жар чужого рта, упругий язык, который его губы впускают так покорно, так радостно. Все это просто, как глоток воды, естественно, как дыхание. Жёсткая ладонь движется легко и ласково, а рядом – сильное и гибкое тело, такое знакомое, такое загадочное. Тихий шёпот, тепло поцелуя: – Какой ты красивый, радость моя, какой горячий... Мой, только мой, не отдам никому. Возьми меня, солнце... Внезапный переворот, восход-закат, солнечное затмение. И вот уже белое точеное тело распростерто под ним, колени обхватили его бедра, а прямо перед ним – золотое сияние любимых глаз, а в них – полет, безумие хищной птицы... – Не бойся, хороший. Я так хочу... И ты... Ты ведь хочешь, я вижу. Он хотел. Никогда и никого не хотел он так остро. Ни одну девушку, ни в одной влажной мечте... Стихли звуки и померкли краски, он ослеп и оглох, обезумел и потерялся песчинкой в урагане. Как будто руки сами знали, как обхватить тонкие запястья, как развести колени и чуть помочь пульсирующей плоти прижаться к плотному и нежному кольцу... Но задрожал на милых губах болезненный вздох, пролегла между бровями глубокая складка, и Гантер скатился на бок, провёл дрожащей ладонью по широкому плечу, по груди... Тёмное пятно на светлой коже, там, где кончаются рёбра и начинается впалый, резко вздымающийся живот... – Что это, Хайне?.. – Боже, Гантер! Это такая ерунда. Ну, упал я. Там, в каньоне... Выживу. Ну же, радость. Иди сюда. Я так хочу... Но белое тело на белой простыне показалось вдруг таким хрупким и ранимым. На смену желанию пришла пронзительная нежность. Гантер покрыл поцелуями стройную шею, теплую ямочку над ключицей, гладкий сосок, гладкую кожу, а под ней жёсткие мышцы, тепло и желание, покорность сильного, пьянящая, как самое крепкое вино. Снова встретились их губы и прижались друг к другу и жадно, и радостно, и качнулась перед глазами темнота, разбиваясь на острые осколки. ... Тёплая щека на плече, тёплое дыхание щекочет грудь. – Какой же ты... Ну почему?... Я хочу быть твоим. До конца. Тихие слова, когда и вовсе не нужно слов, лишь губы и руки, тепло влажной кожи и голос темной крови прямо под кожей, такой тонкой, такой гладкой: – Это ты такой... Безбашенный... Ты свалился с луны? Откуда ты такой? – Неважно откуда. Важно, что твой. Хочешь? – Хочу... Он хотел. Хотел его шершавые обветренные губы, широкие плечи и узкие бёдра, его силу, и жар, и покорность. И когда знакомое тело выгибалось под ним в острой и жестокой нужде, что-то похожее на ток пронизывало и его грудь: Хайне хочет его. Хочет его так, что готов на все. Готов нарушить закон, сломать жизнь, отказаться от всего. Ради него. Дворняжки из городских окраин. Серого, ничем не примечательного Гантера Шеффера... Если бы только он сам так умел: забыть обо всем, отдаться этому удивительному счастью, отдаться и взять... Серое утро заглянуло в их убежище, протянуло неяркие лучи сквозь тонкую ткань на двери, сквозь приятную истому. Утро нового дня. Там будет двоеборье и тренер Краммер, Марта и очереди на подъёмник. Там будет заключённый с треугольником на груди и отец за утренней газетой. Там будут цены на бензин, лабораторные по электрическим машинам, автомобильные пробки и факельные шествия. Только вот этому, страшному, сильному, опасному и до боли желанному не найдется в нем места. Гантер осторожно снял с груди тонкую руку. Не глядеть, не жалеть, не думать. Быстро одеться, двигаться бесшумно, затянуть на колене лубок. Проверить бумажник в кармане. Так, все на месте. Больше нечего ждать и медлить незачем. Главное – не оглядываться. Не думать, не жалеть, не сомневаться. Есть простые правила. Он все понимает. Он мужчина, он способен принять решение за обоих. Тихо закрыть за собой дверь. Сделать первый шаг по коридору. Потом ещё один. И ещё...